Меж светом и тьмой

Лес дышал не просто воздухом — он вздыхал ожиданием. На купальский вечер всё становилось чуть ярче: солнце висело над кронами, как капля янтаря, речка звенела не водой, а как будто бубенцами, а трава сама ложилась в венки — только руку протяни. Но в самом центре чащи, у старого кособокого дуба с тремя дуплами, собрались лесные, и всё было очень серьёзно. Ну, почти. — Братья наши знахарские опять только мох да отвары варят, — бухнула Кикимора, сидя на коряге и махая ногой в одном ботинке. — Один шутит, второй орёт. Где песни? Где костры? — Во-во! — согласился Леший, подперев ухо мохнатой ладонью. — А дворцовые что? По рощам шастают, на речку смотрят, как будто она им слово даст. Унылые! — А праздник-то вот он! — сверкнула Русалка-Жена Водяного, крутя водяную косу в кольцо. — Купала на носу! День, когда духи гуляют, а люди — чудят! Надо движение устраивать! — Заставлять нельзя, — пробубнил Водяной, сидя по пояс в бочке с камышом. — Они обидчивые. А вот намекнуть — это мы умеем. Все повернулись к Домовому Вэя Ина, что жевал печёную репу и щурился на солнце. — Ну что? Уговоришь того, дворцового? — хмыкнул Леший. — Домовой у Ланей — тонкий. Из тех, кто книжки перечитал, а сам в подполе гнётся, как корень лещины, — проворчал тот. — Но… уговорю. За корзинку ягод и каплю медовухи я ему и веник почешу, и идею подкину. — А мы… — коварно прищурилась Кикимора, — пока кое-кого за штаны потащим. Один есть горячий, вечно не по сезону злой. В праздник его — прям за ушки! — Цзян Чэна? — переспросила русалка. — Его самого. Орутого. Я ж его венком обвила — сразу лицо вытянулось, как хвощ в мае! — Погнали, девки! Пока тот не улизнул! — крикнула старшая русалка, и хохот пошёл по берегу. Тем временем в покоях Лань Сичэня начались… странности. Книги падали без причины, занавески вдруг завязывались в узел, а на утреннем подносе из лепестков была выложена надпись: “Хороший день для танцев на росе” Он нахмурился. А потом поднял чашку — а под ней клался кусочек полыни. Чистая. Купальская. С пророческим оттенком. — Домовой… — выдохнул он. А в другом конце дворца Лань Чжань вышел из комнаты и увидел… венок. На полу. Из ряски и васильков. А под ним — следы… мохнатых лап. Он молча взял венок. Ничего не сказал. Но в глубине взгляда мелькнуло разрешение на безрассудство. В подполе тихо усмехался Домовой: — Всё. Пошло. Движется. Веник своё сделал. И в это время лесные пытались вытащить старшего знахаря — Я сказал: НЕ ПОЙДУ! — рычал Цзян Чэн, хватаясь за дверной косяк, словно за судьбу. — А мы сказали: Пойдёшь, милый! — напевали русалки, уже обвившие его хвостами и подолами. — Купальская ночь — не время быть угрюмым. — Я знаю, чем заканчиваются ваши праздники! Последний раз я проснулся в гнезде аиста с венком на голове! — Ну и что, аисту понравилось, — хихикнула одна. — Я ведь могу начать колдовать! — сверкнул он глазами. — Колдуй. Мы тебя потом обнимем, — весело пропищала младшая русалка, стягивая с него башмак. В это время на крыльце, притопывая, стоял Вэй Ин, и весело наблюдал. — Ну всё, Купала началась. Брата за ноги тащат — это знак! — Ты стоять будешь, или помогать? — задыхался Цзян, уже наполовину в венке. — Помогать? Ты ж меня потом в зелье уронишь. Нет уж. Я здесь как почётный гость и главный шут. — ВЭЙ!!! — Ага, это ты зря — сейчас и в воду понесут. И правда, Цзян Чэна уже вели — смеясь, напевая, почти плывя по воздуху — прямо к поляне, где всё уже начиналось. На лесной поляне разложили огромный костёр. Он не пылал — он медленно разгорался, как хорошая песня. Пламя было мягким, тёплым, золотым, а трава — в венках, как у юных девушек на свадьбе. Река текла внизу, несла венки, пахла хмельной мятой и лунным светом. Лешие прыгали через костёр, кикимора жарила лепёшки, а домовые сидели у корней, бурча: — Вот молодёжь пошла. Всё ржут, а как чувствовать — так в кусты! Вэй Ин уже ходил босиком и, подпев под дудку, кидал в Цзяна венками: — На, братец! Один на голову, другой на гордость! А третий — в душу, вдруг там растает! — Я тебя… я тебя… как только праздник закончится! — пыхтел тот, уже в венке и без пояса. — Он симпатичный, когда злится, — хмыкнул Сичэнь, подходя. — Особенно с васильками на лбу. — НЕ НАЧИНАЙ! А в стороне, под деревом, Лань Чжань стоял с венком в руках. К нему подошёл Вэй — с лукавым блеском в глазах. — Примешь мой венок? Или ждёшь одобрения лесного совета? — Я ждал... — Меня? — спросил Вэй. Лань кивнул. И вместе, без слов, они пошли — к костру. Не бежать. Не пылать. А идти, как будто давно знали — это путь правильный. Купальская ночь в лесу была в самом разгаре. Огонь трещал, рассыпаясь золотыми искрами на траву, а вода в реке переливалась, как серебро на мягкой подкладке неба. Лес благоухал — то пижмой, то дымом, то молодой мятой и выпечкой, а по поляне расползался румяный смех и весёлый шум, как роса по цветам. Но в тени старой черёмухи, между густыми зарослями зверобоя и лопухов, зре́л заговор. Русалки, Мавка, Кикимора и два леших щурились, переглядывались, как дети перед кражей варенья. — Они друг на друга глядят, как петух на дождь, — фыркнула Кикимора, поправляя свой платок. — Ни к поклону, ни к драке. — Ишь, стыдливые! — тихо засмеялась Русалка, кольцами закручивая мокрую косу. — Один — строгий, как рассвет, второй — сердитый, как ёж в мороз. Ну прямо суженые, только ритуал забыли! — Так мы напомним, — мирно кивнула Мавка. — Тихо. Без крика. С венками, как положено. Не свадьба — а оберег от одиночества, вот как скажем. — А как они догадаются? — хихикнул один лешачонок. — Не догадаются, — ответила Кикимора. — Пока не поцелуются. А там уж поздно будет. И дело пошло. Венки были сплетены из васильков, чертополоха и луговых злаков — всё, как для старинного обряда: чтобы духи молчали, но судьба говорила. В центр поляны тихо перенесли два пня, обложили их мятой и полынью, а сверху положили лепёшки — круглые, с узором, будто печати. Никто не спрашивал, зачем два пня стоят рядом. Просто красиво, да и всё. Цзян Чэн тем временем вытирал руки от речной воды и сердито бурчал: — Кто из вас мне чертополох в венок заплёл?! Меня ж потом кикимора целовать побоится! — Это обережный! — защебетала русалка, уже кружащая рядом. — От злого взгляда и дурной памяти! — У меня дурная память — на такие праздники соглашаться! — Но ты согласился, — отозвался Сичэнь, появляясь тихо, как вечерний туман. Он оглядел Цзяна с ног до головы и заметил с лёгкой усмешкой: — Особенно венок тебе к лицу. Осталось только костёр перепрыгнуть. — Ага, и потом жениться на берёзе, как все нормальные люди, — фыркнул Цзян. Русалки засмеялись, и пока он отвлёкся, Мавка уже положила венок ему в руки. Второй — Сичэню. — А теперь... садитесь, — ласково предложила Кикимора, — старинный обряд «от хворей и тоски». Сядете — и всё пройдёт. Проверено. Цзян уже хотел возразить, но Сичэнь мягко коснулся его локтя, и глаза его были не насмешливы, а серьёзны, как река до рассвета. — Сядем. Просто — сядем. И вот они уже сидят на пнях, а русалки водят хоровод, вокруг пахнет мятой, и в воздухе звенит что-то, что можно принять за песню — а можно за предчувствие. Мавка пела что-то старинное, не громко, словно для одного. > «Суженый мой, не прячься в тени, > стань рядом, как ветер к сосне…» Венки у них на головах, чаши с настоем — в руках. Цзян дёрнул бровью: — Это что, настой из ромашки? — Да, — ответил Сичэнь. — Ромашка и щепотка смелости. Выпьешь? — Только если ты первый. Они пили. Русалки хлопали. Кикимора уже вытирала глаза платочком, притворно всхлипывая. И тут — в самый разгар этой «несвадьбы» — одна из младших русалок вдруг воскликнула: — А теперь… ПОЦЕЛУЙ! — ЧТО?! — вскочил Цзян. — Кто сказал?! — Это же... ритуал! — защебетали вразнобой. — Древний! Без поцелуя венок может сгнить, а лепёшка остаться одинокой! — Какая ещё лепёшка?! — возмущался он, но уже поздно. Потому что Сичэнь подошёл, плавно, с достоинством и спокойствием, как если бы он делал нечто простое, привычное и крайне уместное. Он склонился — и поцеловал Цзяна. Мягко. Уверенно. Не нагло, но без извинений. Цзян застыл. Русалки пищали. Лешачата хлопали. Леший кашлянул, и кто-то в кустах заржал. — Ты… ты… — Цзян пытался выговорить, но получилось только: — Ты ЭТО сделал?! — Старинный обряд, — пожал плечами Сичэнь. — Ты же не против народных традиций? — Я… я… — он буркнул, натянул венок поглубже на лоб и прошептал: — В следующий раз я тебя укушу. — Только не сильно, — усмехнулся Сичэнь. Костёр в это время весело трещал, речка уносила венки, а над поляной, где всё было весело, по-доброму глупо и удивительно нежно, впервые за весь вечер стало очень тихо. Но — по-хорошему. А за кустами лешачата шептали: — Всё, готово! Теперь остались двое! Где наш Лань и его вечно подмигивающий черт? А в воздухе — пахло рассветом. Костёр догорал неохотно — как гость, которого никто не торопит уходить. Уголья переливались багряно-оранжевыми волнами, а в небе уже чуть золотилась та тонкая полоска рассвета, которая ещё не свет, но уже обещание тепла. Русалки лежали на камышах, чиркая хвостами по воде. Кикимора дремала, прижав к себе шляпу с рябиновыми кистями. Даже Водяной, разомлевший от настоя, бурчал себе под нос что-то вроде: — Любовь — дело тонкое, как налим в ухе… надо не варить, а настаивать… А леший… леший угощал. Из плетёной плоской фляжки, пахнущей мёдом, полынью и чем-то опасно бодрым. И кого он выбрал на дегустацию? Да, Ланя Чжаня, как самого «скучного и заколдованного». — Пей, княжич, не робей! — настаивал леший, вручая кружку, где трава шевелилась сама. — Что это? — тихо спросил Лань. — Настойка “сердце в сторону направит, где душа уже глядит”. Не бойся. Честно сварена, под звёздами и с капелькой улыбки. Лань отпил. Тонко, обжигающе… и неожиданно сладко. Он моргнул. И впервые за весь вечер улыбнулся не глазами, а губами. А в это время… Вэй Ин встал, покружил босиком по поляне, взял свой венок — из мяты, зверобоя и васильков, покрутил в пальцах и сказал, громко, весело, но не без чувства: — А вот и мой венок! Кто поймает — тому и сердце моё в придачу. Но предупреждаю: шумное, весёлое, кусачее. Брать на совесть и с осторожностью! Русалки всплеснули руками. Лешачата — зааплодировали. Кикимора приоткрыла глаз: — Вот это пошло, вот это я понимаю! Венок полетел. Точно, кругло — как сказанное всерьёз, но с шуткой. Он мягко опустился на воду и поплыл, колышась между камышей, унося на себе то, что не выговорено словами, но давно зреет. И вдруг, без лишних слов, Лань Чжань встал. Ровно. Молча. Снял плащ. Снял обувь. И пошёл в реку. Все приоткрыли рты. — Опа, — прошептал Вэй. — Это что… шутка?.. Или… настойка сработала? — Это называется “прояснение намерения”, — заявил Водяной с важностью. — Вон как уверенно плывёт! Прямо как сом за карасем! Лань плыл красиво, как будто не впервые. Он догнал венок — тот чуть увернулся, как будто играл, но Лань остановил его ладонью, медленно, точно. Венок вспыхнул капелькой света — или это просто луна мигнула в прощание. Он вернулся на берег — мокрый, с венком на ладони, в волосах — капли, на губах — спокойствие, а в глазах… ожидание. И тут Вэй Ин подошёл. Без смеха. Без пляски. Просто — подошёл. Встал прямо перед Ланем. Взял венок из рук. — Это… ты? Лань кивнул. Вэй улыбнулся — не нагло, не вызывающе. Как будто говорит: “Я тебя ждал, но не торопил”. Он поднялся на цыпочки и поцеловал его. Не как шалость. Не как флирт. А как обет. Как будто всё, что было — шутки, споры, игривость — вело к этому моменту, где всё стало тихо. Лань ответил. Точно. Глубоко. Без страсти, как вино — а с теплом, как хлеб. Они стояли, а вокруг — только пар от воды, первые птицы, и костёр, что догорал, будто сам знал: “Теперь — можно”. И никто из нечисти не вмешался. Потому что иногда даже они знают, когда пора отойти в тень и дать сердцам — говорить.