Бэд трип Йорвета в паутине Ллос

Они вернулись в мир, где светит солнце, но для них оно навсегда подёрнуто пеплом Подземья. Портал, открытый чародейками, вырвал их из лап Матроны в тот момент, когда разум уже готов был окончательно сдаться. Но свобода оказалась горькой. Теперь, в лесах под Вызимой или в заброшенных фортах, они избегают смотреть друг другу в глаза. Между ними встала не старая вражда, не политика и не раса — а та самая ночь в покоях Матроны, запах её благовоний и влажный блеск обсидианового пола. Если в пылу боя или случайного столкновения их руки соприкасаются, оба вздрагивают, словно от удара током. Тело помнит вынужденную близость, помнит, как магия дроу заставляла мышцы предательски откликаться на насилие. Для Йорвета каждое такое мгновение — это возвращение в ошейник; для Роше — позор солдата, ставшего игрушкой. Они часто просыпаются одновременно, в холодном поту, слыша в шелесте листвы смех Матроны. Роше курит одну за другой, глядя в темноту, а Йорвет до крови раздирает ногтями шрамы на плечах, пытаясь «счистить» с себя память о чужих руках. Йорвет не может простить себе, что стал инструментом её воли. Он видит в глазах Роше не упрек, а пустоту, и это убивает его медленнее, чем яд плети-змеи. Роше же мучается от того, что его тело «предало» его друга, подчинившись магическому зову похоти в тот страшный час. Раньше их ненависть была честной. Теперь их близость — отравленная. Они знают друг о друге то, чего не должен знать ни один мужчина о своем враге или соратнике. Они видели друг друга в моменты абсолютного бесчестия, когда воля была растоптана. Иногда, сидя у костра, Роше открывает рот, чтобы что-то сказать — по привычке съязвить или выругаться, — но натыкается на единственный глаз Йорвета и замолкает. Слова застревают в горле. Слишком много общего горя, слишком много общей грязи. Они живы, и их отряды спасены, но они оба знают: часть их навсегда осталась там, в Мензоберранзане, прикованная к тому самому полу. И эту часть не вернуть никаким солнечным светом.