The Tethers on the Puppeteer's Wrists

late September in the city

— Господин Камиширо! Звонкий голос разносится с эхом по пустой галерее с торопливой поступью где-то за спиной мужчины. — Господин Камиширо, подождите! Наспех защелкивая замочки чемодана с реквизитом уже завершенного выступления, Руи хмурится, поспешно подхватывая трость в свободную руку, и игнорирует приближающийся голос. Каблуки неприятно стучат по плитке не в такт быстрым шагам позади. — Подождите! — С одного взгляда можно понять, что Вы принесёте только разочарование. Я спешу. — Головная боль от разрушенных планов одиночества после шумной толпы зрителей становится резкостью в тоне. — Но Вы даже не посмотрели на меня! Руи останавливается в ярком дневном свете, льющемся сквозь стеклянный купол потолка, плавно оборачиваясь к мужчине. Гордость встречается с гордостью, но ни один не отводит глаз. Уголок губ Камиширо трогает нервная улыбка. — И что я должен был увидеть, кроме… — Я не «разочарование», господин Камиширо, — твердо и уверенно произносит актер, смотрит прямо в глаза. Руи лишь вскидывает бровь, уходя от мужчины, что ни минуты не сомневаясь пристроился рядом шаг в шаг. — Тенма Цукаса. Актер театра госпожи Отори, Вы точно видели меня. Слова эхом разносятся в безлюдной галерее. С первого взгляда Руи узнал его. Нет. Ещё раньше. Когда голос актера только окликнул Камиширо. Руи опирается на трость, останавливаясь лицом к лицу с знакомым незнакомцем. Несколько залов и выход бы избавили его от нежеланной компании, но он намерен разобраться с назойливым мужчиной сейчас. Потому что уверенность в том, что они встретятся снова, слишком свербит в черепе. — С чего такая уверенность? В труппе множество выдающихся актеров, всех не упомнишь. — Вы смотрели на меня. Цукаса подчеркивает последнее слово, не скрывая гордой улыбки, когда Камиширо удивлённо приподнимает бровь. — Что же Вас навело на эту мысль? — Я был рад видеть Вас в зале, господин Камиширо, и несколько раз наши взгляды пересекались. Вы не можете это отрицать! — Отвлекаться на зрителей очень непрофессионально, господин Тенма. — Тон полон показного высокомерия, но режиссер продолжает, даже если ему самому неприятен это образ, прекрасно отвращающий от себя тех, кто хотел с ним поработать. — Вы следите за мной? — Да. С Вашего публичного дебюта — уже три года. — Цукаса поправляет себя, на секунду выдавая нервозность: — То есть слежу за Вашим творчеством, но вчера видел и Вас. — Что ж… Спасибо за Вашу поддержку, — Руи бросает вежливость и отворачивается, махая рукой. — Господин Камиширо! Это начинает надоедать. — Нет. — Я даже не… — Вы хотите видеть меня в режиссерах театра Отори, я прав, — Руи отрезает, не ставя вопрос, ответ на который он и так знает. — Нет. — Позволяя себе грубость, Тенма кладёт руку на чужое плечо. Взгляд светлых глаз тут же недовольно встречается с его решимостью вполоборота. — Я хочу, чтобы Вы написали пьесу для моей первой главной роли. Я знаю Ваших главных героев, господин Камиширо. — Цукаса продолжает не наигранно серьезно: — Каждую их реплику. Ваши сценарии нуждаются в актёрах, Вы же сами видите, что куклам не хватает… — Это Вам не хватает вежливости. — Руи дёргает плечо, хватка отпускает. — Терпения. Умения слушать. Я сказал «нет». — Это ведь было Ваше последнее представление? — Снова подстраивая шаг под чужой, Тенма пристраивается рядом, и они продолжают идти к выходу. — Да, — отстранённо и лаконично. — Отпуск. — Такие как мы, господин Камиширо, не отдыхают. — Мы? С чего Вы взяли… — Я уже говорил, что слежу за Вами с дебюта. — Я уже не молод. — Вам двадцать шесть. — Не всем быть такими же активными, как Вы, через год ещё припомните мои слова. Руи прикусывает язык. — Значит, и Вы искали обо мне информацию? — В голосе Тенмы слышна маленькая победа. — Услышал. Случайно. — И запомнили? — Некоторые вещи не выбросишь из памяти. — Руи невероятно рад видеть гардеробную для персонала впереди. — А мою игру? — Что? — Взгляд несдержанно мелькает по чужому лицу, не оставаясь незамеченным. Выдавать собственную заинтересованность последнее, чего режиссер хочет. — Моё вчерашнее выступление. — Цукаса уточняет, смягчая тон: — Вы были там. И смотрели на меня. — Мы уже говорили об этом. А теперь я спешу. Дёргая ручку на себя, Руи слышит последнюю на сегодня реплику из-за спины: — Господин Камиширо, увидимся завтра на спектакле!

***

Сухие листья скребут бетонные плитки дорожки к его дому — ветер задувает под тонкое пальто последние порывы, прежде чем дверь тихо захлопывается за Руи под звон ключей. Лёгкий хаос беспорядка комнат, освещенный под щелчок выключателя, приветствует мужчину уютной тишиной. Мысль о горячей ванной с пеной кажется притягательной, особенно после холода улицы и суетливо завершенных дедлайнов. Руи вздыхает, голову не покидает шум от ощущения неизбежности новых работ с постановками и куклами, но… Он в отпуске. И надеется, что перерыв вернёт его желание творить. Пальцы выкручивают краны, вода шумит, взбивая приятно пахнущую пену в белые облачка. У него есть пара минут перед тем, как погрузиться в эту притягательную теплоту, так что он следует в комнату за свежим бельём. Комплект чистой, пусть и потрёпанной домашней одежды намного удобнее помпезной блузы, сшитой с пиджаком наполовину — решение странное, но Руи приглянулся дизайн, уже ставший узнаваемым публичном образом, идеально подчёркивающим статность и эпатажность режиссёра спектаклей для марионеток. Костюм остаётся на вешалке, завтра он отнесет его в химчистку — слишком уж боится испортить труд дорого сердцу друга стиркой в обычной машинке. Камиширо выдыхает, цепляя взглядом заваленный стол в мастерской. Мысли об отдыхе непривычны и немного неприятны — все отложенные дела по дому из-за отсутствия времени тихонько стучат в черепную коробку лёгкой головной болью. Он обязательно упорядочит свой творческий хаос, но позже. А сегодня… «Тенма Цукаса…» Страница с профилем актера на сайте театра показала ему слишком мало информации, чтобы удовлетворить его любопытство. Руи кликает несколько раз по тачпаду, выводя ноутбук из спящего режима — вкладка всё ещё висит открытой с прошлого вечера. В сознании под лёгкую усмешку проскальзывает воспоминание о мимолётной идее возможности пересечься с этим мужчиной. Пресекая глупое вторжение в чужое личное пространство, как бы желание не жгло его найти соцсети молодого актера, Руи, едва заметно прихрамывая, возвращается в ванную комнату, распуская волосы перед запотевшим зеркалом. Иногда он думал о том, чтобы отрастить длину, но тонкие волосы то и дело путались в колтуны, тщательно распутываемые ловкими пальцами. Трость покоится в поле зрения у самого бортика. Стягивая с себя белье, Руи залезает в теплую воду под шорох лопающихся пузырьков пены. Глубокий вздох сопровождает тихий стон с изогнутых в улыбке губ. Но пустота в голове длится несколько минут. Сказать себе «нет» в очередной раз вроде бы не так сложно, особенно после десятка провальных попыток сработаться с кем-то. Руки занимает лёгкая пена, принимающая под узловатыми пальцами причудливые формы не то снеговиков, не то летающих тарелок. Не думать намного сложнее, чем забивать голову планами или ерундой. Телефон на краю столика с раковиной раздражает, зудяще привлекая внимание. Он и сам не понимает, чем его привлек непримечательный на вид мужчина. Поэтому, ругая себя, но понимая, что его мозг так и будет требовать информации об актёре, Руи тянется за мобильником и открывает браузер. Ни одной главной роли, но, судя по заголовками статей, с которыми Руи согласен, Тенма затмевал ведущих актеров театра своей живой игрой, утягивая на себя внимание зрителя. Пальцы листают дальше, включая отрывок видео- интервью, записанного два месяца назад. «Почему же Вы не согласились отыграть Дон Кихота?» Камиширо прикусывает губу, отметая мысль о том, что Тенма в плохих отношениях с руководством — тот отказывается от ролей сам. «Мои коллеги прекрасно справляются на этой роли. Но, знаете, Дон Кихотов были сотни, а может быть и тысячи». Понимая, к чему идёт монолог, Руи тихо усмехается, но тут же вздрагивает от прохлады остывшей воды. Или от уверенного взгляда прямо в камеру. «Я хочу быть первым. Первым отыграть роль, которую ещё никто не видел». «Если я правильно Вас понял, то Вы хотите, чтобы для Вас написали пьесу? У Вас, господин Тенма, есть уже кто-то на примете?» Глупо чувствовать стыд, но Руи погружается в пену глубже, скрывая острые ключицы. «Да. Творчество одного человека очень вдохновляет меня, и я буду добиваться работы с ним, чего бы это мне ни стоило». «Как уверенно!» «Это моя мечта. Я… Я сделаю всё, чтобы он признал меня достойным». «Но всё же, если не секрет, господин Тенма, кто же этот человек, на которого Вы положили глаз?» Брови хмуро сходятся на переносице — в то время ни один журналист, насколько Камиширо помнит, не обращался к нему за интервью. В мысли приходит подозрение о том, что он не первый желанный режиссер Цукасы. Почему-то эта идея неприятно свербит в голове ровно до следующих строчек: «Если честно… я не хочу создавать ему проблем, поэтому пока сохраню имя в тайне, но Вы обязательно увидите его постановку со мной в главной роли!» Два месяца назад… Примерно то же время назад он и познакомился с его сценической игрой на безынтересном спектакле, в составе которого произошли изменения, и Тенма, которого не было на превью-афише, играл действительно похвально, пусть и путал строчки, заставляя актеров выкручиваться на ходу, оттого и привлекая внимание Камиширо. Позже оказалось, что актеры обоих составов не смогли участвовать в спектакле и Тенма вылетел на сцену спустя лишь полчаса, проведенным со сценарием в руках, так как никто другой не рискнул в этом участвовать. Интервью трехлетней давности, интервью, вышедшее полгода назад… Как оказалось, на большой сцене они дебютировали примерно в одно время: Камиширо — как главный помощник режиссера, Цукаса — как актер третьей роли. Руи читает статьи, в каждой из которых мелькает упоминание «мечты», и не может найти ни слова о том, почему именно его режиссура так привлекла Тенму. Тот ни разу не упоминал ни имени, ни фамилии, ни намёка на личность Руи, чему тот благодарен, но всё же вопрос неприятно зудит с каждой прочитанной строчкой, оставившей его без ответа. Час проходит незаметно, и батарея телефона как назло разряжается. Расслабиться не получилось, найти то, что ему было нужно, — тоже, но, смывая с себя мыльную пену, Руи не может не думать о завтрашнем вечере.

***

Свет затухает под мелодичный сигнал третьего звонка. Спектакль начинается. Мужчина поправляет локон — вьющиеся прядки слишком непривычно обрамляют лицо с одной стороны, но сегодня он знает, что на него будут смотреть. На этой постановке он уже был две недели назад, но желание пересмотреть её из первых рядов взяло верх, особенно после вчерашнего разговора с актером, чьего появления Руи не может дождаться. Какое-то детское предвкушение тлеет в нем с момента, когда из зеркала несколько часов назад на него посмотрел очаровывающий образ, созданный им для маленькой, пусть и глупой, шалости. Ожидание неприятно отвлекает от постановки, уже знакомые реплики десятка голосов, которые он ещё не запомнил, сменяют друг друга — Камиширо консервативен в выборе составов трупп, которые он предпочитает посещать в любимых театрах, не желая досиживать до конца, если посредственная игра портит вечер, так что проверенные варианты — лучшие варианты. Пусть это и задержало его встречу с Тенмой. Взгляд скользит к темному закулисью, откуда через несколько секунд должен неожиданно появиться молодой мужчина, вальяжной поступью шагающий к центру сцены. Так и происходит, по залу слышны вздохи под взмах белоснежных кружевных рукавов, обрамляющих запястья прикрывшего глаза актера. Тенма отнюдь не хрупок, но изящность в движениях не скована мужским телом — его поклон к зрителям вновь завораживает. Но Руи ждёт. Смотря прямо на актёра, пока тот, ещё склонив голову, произносит короткий монолог. Последнее слово и секунда молчания в отыгранном трауре, перед тем как он поднимает взгляд. Место было выкуплено прямо напротив, совсем близко, чтобы Камиширо видел каждую эмоцию на чужом лице. Что сыграло против самого Тенмы. Самодовольная улыбка встречает наигранное до искренности горе и едва заметную лёгкую дрожь уголка губ от сдерживаемых эмоций, о которых Руи не смеет предположить, пристально наблюдая за каждым следующим движением мужчины до самого конца представления. Их взгляды пересекались ещё несколько раз, но Тенма не позволял себе задержаться в чужих глазах дольше, чем это было возможно для чистого исполнения роли, и, лишь выходя на поклон, он с жадностью разглядывает привлекающий внимание образ, пока Руи аплодирует, встав с места вместе со всем залом.

***

Поздний осенний вечер совсем промозглый, пускай во внутреннем дворике театра и безветренно. Трость тихо стучит в такт шагу, но краем уха мужчина слышит шумное от бега дыхание, Руи не останавливается — лишь выравнивает осанку, продолжая следовать к воротам. — Господин Камиширо, подождите! Тенма догоняет его через несколько секунд, вставая на пути, уперевшись руками в колени и склонив голову, чтобы отдышаться. — Подождите. — Он приподнимает ладонь, тут же выпрямляясь и поправляя растрепанную прическу — на лице всё та же доброжелательная улыбка. — Я спешу домой, господин Тенма. — Руи держится беспристрастно, но мужчину не обходит. — А Вы, кажется, забыли переодеть сценический костюм. — Я, — Цукаса делает последний глубокий вдох, сбивая одышку и поправляет ворот жилетки, — я обязан был Вам сказать: Вы выглядите сегодня просто… потрясающе. — Знаю. — И по собственному мнению, и по сверкающим глазам напротив Руи прекрасно это понимает, только вот что делать дальше, он не уверен. — Хотите, я довезу Вас? Но вот Тенма уверен в том, чего он хочет. — Мне не нужна прислуга. — А собеседник? — Щеки Цукасы начинают краснеть от холода, но он остаётся на месте. — Тем более по прогнозу обещали ливень вечером. Вы взяли с собой зонт? — Нет, я обычно не смотрю погодные сводки. — А зря. — Актер достает ключи из кармана штанов подцепляя кольцо с брелком на палец. — Обещаю довезти в целости и сохранности. Едва ли не умоляющий взгляд на Камиширо не действует, впрочем, как и здравый смысл, который рядом с этим мужчиной покидал голову Руи, тщательно выстраивавшего аскетичный вакуум, так что вопреки себе он сдержанно отвечает: — Хорошо, но только до ближайшего метро. — Метро? — Тенма с удивлением переспрашивает, пристраиваясь рядом по дороге к парковке, чтобы поддержать удобный для Руи шаг. — Доверять адрес незнакомцу довольно небезопасно, не считаете? Цукаса протяжно мычит себе под нос, внезапно щёлкая пальцами. — Я могу сказать Вам свой адрес или показать прописку. — Сигнал ярко-красной машины прерывает его речь на секунду. — Да и знаете, если бы я хотел выяснить, где Вы живёте, то сделал бы это уже давно, не считаете? — Как жутко, — Камиширо показательно хмурится, останавливаясь у самой двери, вежливо придерживаемой актером. — Мне может показаться, что Вы преследует меня, господин Тенма. В салоне тепло и приятно пахнет какой-то вкусной выпечкой. Тенма залетает на водительское сиденье только через пару секунд после хлопка двери со стороны Руи, подхватывая предыдущую реплику: — Клянусь не злоупотреблять Вашим гостеприимством и предупреждать о визитах. — Визитах? — вскидывая бровь, Руи смотрит в чужие, всё ещё сверкающие глаза. — Будет ли у меня возможность отказать в этих «визитах»? Цукаса лишь тихонько усмехается, заводя машину. — А вдруг Вам понравится моя компания? — Из колонок начинает звучать тихий джаз, Тенма пристегивает ремень безопасности и уверенно кладет руки на руль. — Вы уже не смогли отказаться от моего предложения, а это наша вторая встреча, господин Камиширо. — Ладно, ладно, поехали. — Не желая парировать то, чему он не в силах найти объяснение, режиссер облокачивается на спинку, чуть крепче прижимая трость к себе, и называет точный адрес, слушая мелодичное «Маршрут построен».

***

— Как Вам выступление? — Машина едва успела тронуться, но Руи уже вздыхает по покою, который настигал его после чрезмерного количества эмоций от представлений. — Я уже был на этом спектакле, но с другим составом труппы. Признание срывается слишком непринужденно — возможно, Камиширо стоит держать мысли в голове чуть дольше. — Значит, Вы пришли посмотреть на меня? — Сосредоточенность на объезде припаркованных машин не мешает актеру цепляться за чужие слова. — Возможно. — Руи отстраненно смотрит в окно, наблюдая за яркими огоньками фонарей. Вечер развязывает его язык больше, чем ему бы хотелось. — Так… Вы давно обо мне знаете? — Два месяца назад я побывал на спектакле, где Вы подменяли господина Мидзу. — А…– Тенма тянет почти разочарованно. — Не лучшее начало знакомства с моей актерской игрой. — Почему же? — Руи искренне интересно, и он снова поворачивается к мужчине. — Ну, — Цукаса пожимает плечами, слегка отпуская руль, пока светофор горит красным, — я не был ни в основном, ни в запасном составе этой пьесы, и за неимением лучшего варианта пришлось учить сценарий наспех прямо перед выступлением. Но опыт был интересный, мне даже понравилось. — Мне тоже. — Вам понравилось?! Взгляды встречаются в полумраке салона — искренне удивленный и самодовольный, но тут же сигнал машины позади вынуждает Цукасу вернуться к дороге, оторвавшись от расслабленного лица в зелёном свете. — Вас это так удивляет? Я думал, Вы уверены в своем профессионализме. — Так-то оно так, но… — Думаете, что мне тяжело угодить? — Не отрываясь от чужого смущения, Руи продолжает смотреть на Тенму. — Да. — В этом Вы правы. — Камиширо едва ухмыляется, замечая, как пальцы актера барабанят по рулю. — Волнуетесь? — Ещё неделю назад Вы были недостижимым кумиром, а сейчас сидите рядом в таком… таком виде, конечно, я волнуюсь. Руи наигранно усмехается, прикрыв губ тыльной стороной ладони, замечая, как свободная рука Тенмы поправляет волосы в нервном жесте. — И как же Вы собрались работать со мной, если одно моё присутствие рядом так будоражит Вас? — Я не подведу Вас, господин Камиширо, если Вы дадите мне шанс. — Уверенность с первой встречи всё также звучит в голосе, но режиссер не находит ответа. Всё слишком спонтанно — всё уже шло по этому сценарию, хотя и другие развилки, где он принимал чужую руку, приводили только к разочарованию. — За этим поворотом уже мой дом. Конец улицы виднеется через несколько секунд, щелчки при повороте громко звучат в неловком молчании. — Я… — Спасибо, что довезли, — Руи перебивает актера, поправляя пальто, пока Тенма паркуется у тротуара. — Господин Камиширо. Свет в салоне загорается, так что он снова прекрасно видит чужие черты, предвкушая очередную просьбу. Его пальцы уже на дверной ручке, но Цукаса выпаливает слова быстрее, чем режиссер порывается выйти: — Вы свободны на этой неделе? — М-м-м… — Поджимая губы, Руи вздыхает, вспоминая, что уже обмолвился о своем отпуске: — Да, в пятницу. — Могу я пригласить Вас в ресторан? Какой Вам нравится. — Тогда… — Он абсолютно точно пожалеет об этом, но всё же предлагает вопреки себе. — Давайте обменяемся контактами? Что Вы… Руи слегка хмурится, пытаясь скрыть неловкую улыбку от чужих сверкающих глаз. — Мне даже не пришлось Вас уговаривать! — Улыбчивый тон всё так же обворожителен, пусть пока и не признан режиссером, поправляющим мешающую прядь волос. Руи вбивает продиктованный номер телефона с тремя семерками и нажимает кнопку вызов, пока в салоне не начинает играть незнакомый рингтон. — Увидимся в пятницу? Глупо было бы не заметить, как Тенма смотрит на него. — Да. Увидимся. Начинать это знакомство было невероятно опрометчиво. — Хорошего вечера! И он уверен, что ещё пожалеет об этом, но с губ всё равно срывается: — И Вам. Напишите, когда доберётесь до дома.

***

Руи чувствует себя паршиво. Пусть он ничего не обещал молодому таланту, желавшему его режиссуры, но… всё же он чувствует себя паршиво. Особенно когда видит на экране мелькнувшее сообщение: [ ×× сентября, 21:30 Доброго вечера, господин Камиширо (⁠◠⁠‿⁠◕⁠)⁠—⁠☆ Доехал в целости и сохранности, приятно знать, что Вы беспокоились обо мне. Спокойной ночи!] Несколько минут он сверлит взглядом уведомление, не решаясь открыть чат. Пальцы зарываются в спутанные прядки под тяжёлый выдох, и к уговорам Тенмы присоединяется что-то внутри, решающее встать на сторону актера, купившееся на его блестящие восторгом глаза. Восторгом, с которым Руи раньше смотрел на постановки любимого режиссёра, только в этот раз тот взгляд устремлён уже на него. И нуждается в его искусстве вместе с его создателем. И вопреки порыву заблокировать новый контакт Камиширо лаконично отвечает. [×× сентября, 21:38 Спокойной ночи.]

***

Следующее утро начинается в два часа дня. Гора грязных кружек из-под кофе замокает в раковине, пока Руи вяло достает ещё одну с верхней полки шкафчика, разочарованно замечая, что капсулы кончились. К уборке прибавляется поход в ближайший магазин. Мысли о запланированных делах вынуждают мужчину тяжело вздохнуть, сесть на кухонный стул, и, общая себе не больше пяти минут отдыха, он берет телефон в руки. [×× сентября, 07:31 Доброе утро! Господин Камиширо, напишите, пожалуйста, какой дресс-код у нас в пятницу и где мы встречаемся. Заехать за Вами? ヽ⁠(⁠･⁠ˇ⁠∀⁠ˇ⁠･⁠ゞ⁠)] Руи усмехается глупым смайликам, ловя себя на столь же глупой улыбке. [×× сентября, 14:38 Добрый день, буду рад увидеть Ваш любимый костюм.] [×× сентября, 14:39 И да, можете подъехать к 17.00.] [×× сентября, 14:41 Понял! Полагаюсь на Ваш выбор ресторана: 3] Через минуту вслед за сообщением прилетает фотография — селфи Цукасы в гриме с расфокусированным сценой позади. [×× сентября, 14:42 Надеюсь, и Ваш день проходит хорошо (⁠*⁠˘⁠︶⁠˘⁠*⁠)!] Руи не находит, что ответить, переводя взгляд на захламленную кухню, поэтому кликает пару раз, оставляя быструю реакцию «палец вверх». Фото привлекает его внимание ещё на долю мгновения — Тенма и правда привлекательный, Камиширо не может этого отрицать, но проигнорировать желание разглядеть черты чуть-чуть подольше он может, выбирая всё же взяться за грязную посуду. Симпатия ему не чужда, но что-то в лице другого мужчины привлекает гораздо больше, чем красивая внешность. Руи оставляет эти мысли. Два дня проходят незаметно: уборка — процесс отвратительный, так что к вечеру следующего дня Руи чувствует лишь сморщенные от воды и чистящих средств кончики пальцев и жуткую усталость. Мастерская выглядит почти прилично, хотя большую часть времени он потратил на размышления о непригодных для шоу куклах, отслуживших свой срок, но бережно сохранённых на полках нескольких деревянных стеллажей. Возможно, когда-нибудь Камиширо решится согласиться на предложение о передаче дорогих сердцу механизмов в галерею. Коллекция причудливых антропоморфных роботов, собранных из металла и тряпья, действительно стоит целое состояние, хотя когда-то, ещё в одном из первых интервью в старшей школе, Камиширо уже рассказывал, что всё это собрано из хлама, который он нашел оставленным у помоек, либо на барахолках. Облегченные конструкции, спроектированные точно подчиняться движениям механизма с помощью тонких тросов, привлекали зрителей детализированными телами, пока «кукловод» читал реплики выверенных сцен, написанных им же. Истории всегда были трагичны или поучительны — детей завораживали марионетки, взрослых — грубая правда жизни, завуалированная в фантастику, и всё же венчающаяся справедливостью. Каждая пьеса, написанная от руки, хранилась на полках в кожаном чехле — их оригиналы Руи ещё давно однозначно продавать отказался. Дверью в мастерскую он никогда не хлопает, чувствуя какую-то тоску, каждый раз выходя из своего творческого убежища, но на сегодня его миссия там выполнена. Быстрый душ и, несмотря на поздний подъем, он снова готов забраться под одеяло. Вот только вставать с кресла совсем не хочется и пальцы решительно подцепляют телефон. [×× октября, 23:30 Нене] [×× октября, 23:30 Нене, ты же недавно была на встрече в театре Отори?] [×× октября, 23:32 да] [×× октября, 23:33 Мне нужно твоё мнение об одном актёре, я думаю, ты о нём слышала] [×× октября, 23:34 тенма?] Руи нетерпеливо набирает знакомый номер, подавая голос, как только гудки сменяются тяжёлым вздохом. — Откуда ты знаешь? «Всё-то тебе расскажи. И с чего вдруг такой интерес, господин я-не-работаю-с-актерами?» — Мы пересеклись в галерее «Такадзуки», где я давал последнее перед отпуском шоу. — Руи прикусывает язык, чтобы не разболтать о том, что это была не последняя встреча — подруга не оставит этот факт без язвительного комментария к его асоциальной натуре. «Недоговариваешь». — Я первым задал вопрос, Нене, — он жалко тянет, смотря в потолок, и откидывается на спинку, готовясь использовать главный козырь — нытье. «Ладно, ладно». Клацанье джойстика стихает под отдаленную реплику «You lost». «Эму познакомила нас на том вечере пару недель назад». — Он говорил обо мне? — Руи садится прямо, приподняв бровь, как будто собеседница могла видеть выражение его лица. «Ни разу за час нашего общения он не упомянул тебя. Можешь спать спокойно, он не фанатик». — Никогда не поверю, что моя дива смогла вытерпеть целый час рядом с таким болтливым мужчиной. «Я — нет, но с Эму они находят общий язык, сидеть за одним столом было вполне терпимо». — Любимчик владелицы театра? — Камиширо бросает предположение, хотя сам едва в это верит. «Скорее чудак под стать ей». — Тогда с чего ты решила, что я пишу по поводу Тенмы? «Если ты хоть кому-нибудь скажешь, что я рассказала это тебе, то ты труп». — Я могила. — Чересчур серьезный тон звучит комично, но Руи не смеётся — тема слишком интригует его. Чем ближе он подбирается к разгадке влечения Тенмы к его персоне, тем интереснее. «Эму рассказала мне по секрету… Тенма хочет, чтобы ты написал для него пьесу, и я подумала, что он будет искать тебя». — Это я знаю. Напряжение спадает, когда он слышит это «признание» в очередной раз. «Только «пересекались», говоришь?» Разочарование звучит в чужом голосе приглушённо — он знает этот жест Нене, прикрывшей лицо ладонью на том конце телефонной связи. — Пока пару раз… — Молчание затягивается, выжидая чуть больше откровений, и Руи неловко продолжает: — Он пригласил меня на встречу. «Не деловую», — девушка дожимает, договаривая за него. — Ну… кафе, — Камиширо произносит слова тише, слушая собственный голос со стороны. «Дашь ему шанс?» Повисший между ними вопрос тянет время. Нене обходится без колкостей, за что Руи ей безмерно благодарен, но всё, на что он сейчас может решиться, вырывается неуверенным: — Не знаю… «Тут я помочь не могу. Но рада, что у тебя появился новый… знакомый». — По крайней мере благодаря тебе теперь я знаю, что он не фанатик… Руи разминает спину, вставая во весь рост, и, лениво потягиваясь, решает сходить за чаем на кухню. «Судя по словам Эму, он не говорит об увлечении твоим творчеством на публику, но она краем глаза видела, как Тенма отыгрывает монологи из твоих пьес после основных репетиций, так и поняла, о ком идёт речь в его интервью». Отвлекаться во время диалога грубо, но Камиширо ловит вспыхивающие в сознании образы, невольно примеряя прописанные им же реплики чужому голосу и фигуре… Живой взгляд блестящих глаз завораживает на несколько долгих мгновений. «Я, пожалуй, оставлю тебя наедине с воображением». — Я не… «Ты с детства так делаешь, не пытайся отрицать. Спокойной ночи». — Спокойной ночи. — Он мягко улыбается беззлобному ворчанию Нене, оставляя при себе реплику про её привычки, и отключает звонок. Под рукой щелкает кнопка включения чайника, совершенно не отвлекая от взволновавшей его мысли идеи. Поясница упирается в столешницу, пальцы обхватывают подбородок, чуть прикрывая тихое бормотание, срывающееся с губ, совершенно неконтролируемое из-за потока реплик, возникающих в его голове. Нужно срочно записать. Такой актер в его руках действительно смог бы удовлетворить… Вместо этого Руи возвращается обратно к образам марионеток, пытаясь продумать, как добиться всего того, что он четко и так живо увидел перед глазами несколько минут назад, но врать себе он не может: искусственным глазам ни за что не повторить тот взгляд. Но руки всё равно тянутся к потрепанному блокноту, брошенному ещё утром на кухонный стол. Возможно, он просто потихоньку сходит с ума от безделья.

***

Прием у врача отмечен галочкой в списке отложенных дел — постукивающие по трости пальцы выдают его волнение перед очередью пациентов в клинике. Мысль о том, чтобы оставить трость в коридоре, раскидывается в воображении на два столбца, озаглавленными «за» и «против», пока вежливая сотрудница не приглашает «Господина Камиширо Руи» проследовать за ней — все решения исчезают, оставляя в голове лишь пустоту и ощущение твердой рукоятки, крепко сжатой пальцами. Запах антисептика неприятно свербит в носу. С каждым посещением мужчина всё сильнее и сильнее не желает сюда не возвращаться. — Какие люди… Вы, кажется, ещё неделю назад должны были явиться на плановый прием. Пожилой мужчина приспускает очки под тихий скрип двери, сопровождающий каждого вошедшего в кабинет. — Здравствуйте, господин Томори. — Руи вежливо кланяется, проходя к стулу, но чужая рука поднимается в просьбе остановиться. — Камиширо. Пальцы Руи вцепляются в рукоять трости сильнее — он знает, что сейчас его будут отчитывать как ребенка, но язык не поворачивается сказать слово поперёк доктору — близкому другу его семьи уже многие годы. Позволяя обращенную к себе фамильярность, он прикусывает щеку, отводя взгляд — что сейчас, что десять или двадцать лет назад привычки остаются неизменными. — В карте не отмечено ни одного посещения реабилитационных процедур. — Нога не болит, мне уже лучше. Он действительно стоит уверенно, пока пожилой мужчина пишет что-то в документации, ставя точку через несколько минут, и вновь поднимает взгляд на Руи. — Вам лучше? Тогда давайте сюда трость. — Врач не скрывает недовольный тон, протягивая руку в ожидании. — Покажите трекер шагов. — Телефон сел… — Отговорка глупая и детская, он и сам это понимает — стыд правда жжёт его изнутри. — Руи. — Доктор снимает очки под усталый вздох и потирает переносицу. — Ты ведь понимаешь, что навсегда останешься хромым, если продолжишь полагаться на эту палку? Отмалчиваться невежливо, но Камиширо не может ничего сказать — он знает, когда вина действительно лежит на нём. И всё же последствия касаются только его. Иначе бы он не отпустил руки. — Что мне с тобой делать? Молодой мужчина с походкой старика, так и до сколиоза недалеко. — Доктор продолжает смерять его взглядом, упираясь в опущенные в пол глаза. — Ну? — Я взял отпуск… Обещаю заняться здоровьем. — Самым большим желанием Камиширо было выйти за дверь сию минуту, чтобы не смотреть в серые глаза, полные скепсиса. — Обещаешь? — пожилой мужчина усмехается. — Сам себе веришь? Ты с детства затворник. Друзья хоть остались? — Да. Та небольшая доля правды, сказанная в кабинете, срывается с языка в опровержении чужих (или собственных) мыслей об одиночестве режиссера. В его окружении действительно было несколько дорогих ему друзей. — Вот и гуляй с ними, Руи, тебе двадцать шесть, вся молодость впереди! Найди себе девушку, может, она на тебя повлияет, хоть сутулиться перестаешь. — Спасибо, если осмотр не требуется, я пойду. — Голос звучит выше, чем обычно, и Камиширо неловко кашляет, спеша развернуться к выходу. — Стой. Подойди сюда. Под шуршание бумаги, заправленной в принтер, мужчина заставляет его снова сделать несколько шагов под надзором — от волнения нога едва заметно подгибается. — Вот инструкция по массажу. — Шум стих, доктор протягивает в чужие руки распечатку схем движений из какого-то пособия. — Делай каждый вечер сам, раз не соизволил прийти к нам на процедуры. Можешь купить масло в аптеке. И иди домой пешком, никакого такси. — Грубость в голосе скорее напоминает ворчащего на юношу старика, но Руи всё равно чувствует вину за свой облик в глазах человека, который старается ему помочь. — Понял… Хорошего Вам дня. — И тебе, Руи, и тебе… Слова доктора слышны уже за спиной. Пара шагов, и дверь за Камиширо тихо закрывается, ему требуется пару минут на диванчике, чтобы убрать распечатку в кожаную сумку, а затем он всё же решает дойти до аптеки. Возможно… ему правда нужна помощь.

***

До дома Руи добирается за сорок минут, ощущая раздражающе ноющие мышцы голени и запястья. Блистер с обезболивающим почти закончился, как и мазь, но её он оставит на вечер, когда вернётся с… «Это не свидание», — в мыслях поправляет себя Камиширо, наполняет стакан холодной водой и закидывает в рот белую таблетку. Спустя пару минут боль отступает, и пальцы выуживают мобильник из заднего кармана. [ ×× октября, 15:36 Доброго дня! Планы не изменились? Заеду за Вами в пять: 3] [×× октября, 15:58 Добрый день. Да, в 17:00 у моего дома.] [×× октября, 15:59 С нетерпением жду встречи!] Руи оставляет сообщение без ответа — в голову не приходит ничего, кроме колкостей, но их он оставляет при себе, хотя губы всё же тянутся в улыбке от предвкушения чужой реакции. Сам Камиширо выбирает непримечательный черный бадлон и уже потёртый клетчатый пиджак с брюками — непримечательно, но комфортно. Час тянется невозможно долго, точнее сорок минут, потому что без двадцати пять у его дома останавливается машина — спальный район, где живет Руи, не оживлен мелькающими ежеминутно автомобилями. Через окошко коридора видна красная Mazda, и тут же за звуком приглушенного мотора следует вибрация телефона. [×× октября, 16:40 Господин Камиширо, я приехал немного раньше (⁠ ⁠´⁠◡⁠‿⁠ゝ⁠◡⁠`⁠) Но не торопитесь, жду Вас!] Мужчина смахивает всплывшее уведомление, накидывая на плечи пальто и подхватывая трость — ожидание выхода из дома зудело, как только он оделся и нанес лёгкий макияж. Он мог бы потратить время на укладку, но пара прядок, сцепленных вместе на затылке маленьким крабиком, привычнее. Выйдя из дома, Камиширо дёргает дверь несколько раз, когда щелчки замка отсчитывают три поворота, и направляется по дорожке. По́лы пальто едва колышутся на ветру — погода сегодня приятнее, несмотря на облачность. — Добрый день! Конечно, Цукаса уже вышел из машины на встречу. Улыбка касается и губ режиссёра, когда он видит выглаженный костюм тёмно-синего цвета с молочной рубашкой. Галстук тоже красуется на шее. Мужчина открывает переднюю дверь перед Руи, спрашивая: — Вы тоже собрались пораньше? — Предсказать, что Вы, господин Тенма, приедете заранее, было не сложно. — Так Вы думали обо мне? — Конечно, всю ночь напролёт. — Сарказм срывается слишком чисто, но чем искреннее он звучит, тем лучше. И всё же Цукаса улыбается краешком губ, чуть фыркнув. — Я тоже не мог выкинуть Вас из головы. Правда это или нет, Руи не спрашивает, присаживаясь в кресло, пока актер прикрывает дверь и возвращается на водительское место. — Так куда едем? Он клацает в телефоне по строке поиска навигатора, пристёгиваясь свободной рукой, ожидая места назначения. — Я хочу сделать Вам сюрприз, так что направлять сегодня буду я. — Далеко ехать? — Нет, пару кварталов, я часто бываю в том заведении. — Руи указывает на дорогу пальцем. — В конце этой улицы при первом повороте направо, затем прямо, я скажу Вам, когда будем подъезжать. Место для парковки там обычно свободно. — Непопулярное заведение? Машина плавно трогается, за окнами начинает смеркаться. — Нет, но антураж превосходный. Моя семья дружит с владельцами уже двадцать лет, так что, думаю, Вам тоже должно понравиться. — Что ж, тогда я в предвкушении. Руи уже не первый раз замечает, как голос Цукасы опускается на тон ниже, глубже, становится мягче и будто бы бархатнее в любой подходящий момент — когда Камиширо не даёт ему поводов для возмущения своими фразами и ответ остаётся без пометок режиссёра. — Как проходит Ваш отпуск? Руи расстёгивает пару пуговиц своего пальто, опираясь спиной о спинку кресла и смотря вдаль, где едва виднеется место назначения. — Неплохо. Уборка, здоровый сон, ничего примечательного. — Планируете куда-нибудь сходить? Зная, чем чревата его неопределенность, режиссёр выдыхает: — Не думал пока. — Не хотите во вторник прийти на старт нового сезона к нам в театр? Есть свободный билет. Руи вскидывает брови, поворачиваясь к актеру. — Вчера на сайте был «sold out». Остановка у светофора позволяет Цукасе ответить на взгляд. — Место в первом ряду. — Он ухмыляется, склонив голову к плечу. — Я знал, что Вы заинтересуетесь. — Сколько я Вам должен за билет? Машина снова трогается под тихий шум дороги. — Вы ничего мне не должны, Ваше присутствие уже многое для меня значит, господин Камиширо. Руи медлит несколько секунд, устало выдыхая — зная, что спорить с человеком подставь Тенме, бесполезно. — Как знаете… — Мужчина подаётся немного вперёд, сдерживаемый ремнем безопасности. — У неоновой вывески поворот к парковке, заворачивайте. Цукаса не подал вида — Камиширо следил — когда автомобиль остановился на повидавший лучшие времена площадке с парой ям в асфальте. — М-м, вот и приехали. — Руи тянется, выходя на свежий воздух и тут же направляясь к неприметному входу в кафе с яркой надписью над черным входом, но шагов позади не слышит. — Господин Тенма? Прятать в голосе желание рассмеяться очень сложно, но Руи не подаёт вида, когда мужчина, медленно прикрыв дверцу машины, смотрит сначала на здание, затем на самого Руи, нервно улыбаясь. — Самый любимый костюм, да? — Цукаса всё-таки подходит, скептически бросая взгляд на вывеску, и открывает дверь перед спутником, пропуская того вперёд. — Я думал, Вы имеете в виду официальный костюм… — И я думал, что Вы так подумаете. — Весело Вам? — Да, — Руи без стеснения отвечает, проходя в дальний угол к любимому столику у окна. — Тогда я рад. — Лишь пожимая плечами, Тенма снимает куртку, присаживаясь за столик и аккуратно сложив её на свободное место рядом с собой. Ожидая более нетерпимой реакции, Руи ловит себя на ёкнувшем чувстве стыда, отводя взгляд. Уже стемнело, и в стекле остаётся только отражение кафе и пары посетителей, оставляя уличных прохожих лишь темными силуэтами. — Не судите заведение по внешнему виду, тут готовят прекрасные бургеры. — Камиширо стягивает пальто, следуя примеру мужчины напротив. — Бургеры? — Думали, я сноб? Неужели я произвожу такое впечатление? — Костяшки упираются в его собственную скулу, когда Руи снова вглядывается в чужое лицо — в этот раз не специально — скромный взгляд из-под ресниц был пойман Тенмой слишком быстро, а проиграть в их негласную игру режиссер не готов. — Да. — Грубо. — Честно! Двое тихо смеются, рассеивая неловкое напряжение их первой настолько близкой встречи. Цукаса аккуратно берет пошарпанное меню, вглядываясь в иероглифы. — Написано от руки? — Да. — Руи уверенно, но аккуратно листает пару страниц вперёд. — Мне нравится шарм этого ресторана. Цукаса осматривается по сторонам — меньше десятка посетителей расселись по углам зала, от некоторых видны только макушки или силуэты за перегородками. Студенты, пожилая пара и такие же молодые люди, как и они. Часть массовки — не режиссёр и актёр. Возможно, именно поэтому Камиширо выбрал не помпезный ресторан высшего класса — что вполне логично, и Цукаса мысленно даёт себе щелбан осознавая, насколько его костюм был совершенно не к месту. Не только из-за атмосферы заведения — эта идеальная вычурность совершенно не подходила мужчине напротив, когда он был… нет, когда он позволил быть так близко. Пальцы упрямо тянут галстук, снимая петлю с шеи. Пиджак оказывается рядом с курткой, а рукава закатаны до локтей — так комфортнее и удобнее. — Да, хорошее место… — Вы выбрали что-нибудь? — А-а… — Цукаса тянет, быстро пробегаясь по названиям. Не будет же он говорить Камиширо, что эти пару минут он сверлил взглядом ни в чем не виновное меню, скитаясь в размышлениях об их отношениях. — Могу посоветовать «Star★Burger», если Вам нравится говядина и овощи. — Давайте тогда его и… — Пробегаясь по списку напитков, он останавливает на причудливом названии фруктового чая. — И «SweetDreamPopJumpTea». Акцент каверкает слова почти до неузнаваемости, но Цукаса смущённо поправляет челку, продолжая диалог: — Владельцы видимо очень любят… американскую тематику? — Да, этого у них не отнять. — Камиширо указывает на дальнюю стену, украшенную множеством снимков. — Они даже ездили в Америку в поисках лучших рецептов, хотя и азиатское меню у них тоже очень вкусное. — Обязательно сходим сюда ещё раз, — Тенма мягко улыбается. — А Вы что выбрали? Скрипучий голос пожилой женщины появляется откуда-то из-за его спины: — Руи! Да с кем-то! Глазам не верю! — Здравствуйте, госпожа Наоки, — Руи встаёт, склоняя голову в вежливом поклоне, замечая, как Цукаса тут же вскакивает рядом, повторяя его жест и произнося: — Здравствуйте. — Да будет вам. — Старушка машет рукой, прося мужчин сесть обратно. — А тебя-то как звать, молодой человек? — Тенма Цукаса. — Запомню, запомню. — Она достает потрёпанный блокнот с карандашом, с прищуром смотря на белые строчки. — Что-нибудь выбрали в итоге? Руи чётко диктует почти по буквам названия, прося сделать пометку, что его бургер нужно сделать без овощей, и подтверждает заказ, который старушка ещё раз зачитывает вслух. — Хорошо, ожидайте. И, Руи, слушай… — Госпожа Наоки внимательно смотрит на Тенму, явно делающего вид, что не замечает пристальный взгляд. Вмешиваться в чужой разговор, даже если он проходит под его носом, вероятно, не в его кодексе чести. — …Может спутнику твоему салфетку какую-нибудь или этот, — старушка похлопывает ладонью по грудине, пытаясь вспомнить слово, –слюнявчик? — Я аккуратный, не волнуйтесь! — Или всё-таки не было никакого кодекса чести, и он просто нервничает — Камиширо ловит себя на слишком частых мыслях о действиях актера. Но не может отрицать, что Тенма ему интересен. Хотя бы как материал для вдохновения. — Ну ладно, ладно, еду скоро принесут. Цукаса нервно улыбается в ответ на заботу, переводя взгляд с чужой ссутуленной спины на Руи, когда они остаются наедине. — У Вас плохо получается скрывать эмоции. — Смотря на подрагивающие уголки поджатых губ, Цукаса тянет показной вздох, но ворчливое раздражение в голосе слишком наиграно. — Давайте, смейтесь. — Актер так и не отводит взгляд, наблюдая, как Камиширо в полуобороте к окну действительно начиная тихо смеяться в тыльную сторону ладони. — Впервые вижу Вас таким. Мягкий тон заставляет Руи снова выпрямиться лицом к лицу, но полностью вернуть бесстрастное выражение у него не получается — румянец на щеках явно мешает. — Раньше никто не предлагал мужчине передо мной слюнявчик. — Вы представили это, да? — Как я мог… — Камиширо не договаривает, увидев молодую девушку с подносом, идущую к их столику, и, пользуясь возможностью, решает оставить оба допустимых варианта: «упустить такую возможность» и «конечно нет», — на выбор Тенмы. — Ваши напитки и полотенца. — Спасибо, — произносят мужчины почти одновременно, цепляя пальцами влажную ткань с подставки и вытирая руки. — Всегда думал, что Вы предпочитаете крепкий кофе, — Цукаса отпивает ароматный чай, едва не обжигая язык. — Дополняет образ сноба? — Вы ведь сами стремитесь произвести такое впечатление. — Я думал, Вас это во мне и привлекло. — Помешивая ложечкой сладкий капучино, Руи наигранно хитро улыбается мужчине напротив. — Разве Вам не нравится этот таинственный «сноб», к которому так сложно подступиться? Он почти язвит, но Цукаса лишь обречённо вздыхает. — Вам, может быть, образ и нравится, но когда Вы читаете детям сказки на своих шоу, от него ничего не остаётся. Или когда смеётесь, представляя меня в слюнявчике, как несколько минут назад. — И, чуть помедлив, Цукаса продолжает: — Он меня привлекает намного больше. Режиссер отводит взгляд, пропуская свою реплику. В мысли закрадывается поучительный монолог о том, насколько плохо вести аскетичную жизнь, о том, что люди не враги и к ним стоит идти с открытым сердцем, но всего этого не следует из чужих уст. Ещё одна ставка на последующие слова актера провалилась. — Мне кажется, это кафе Вы вписали в одну из Ваших пьес? Обстановка очень похожа… Замешательство Камиширо заметно — он не дурак, чтобы думать, что актер перевёл тему спонтанно, и где-то в параллельной вселенной он признает в себе благодарность за это. — М, Вы правы. — «Поездка в Иттоги»? — Даже название помните, — Руи снова подносит чашку к губам, пряча улыбку. — Кажется, она вышла осенью. — Весной. — А… Я настолько погрузился в события, что и забыл, когда это было в действительности. — Цукаса чуть подаётся вперёд, облокачиваясь на стол руками, когда не замечает протеста на тему разговора о творчестве любимого автора — который, к слову, сейчас сидел перед ним. — Я бы сказал, что это Ваша лучшая драма. Хотя я видел и негативные рецензии за излишнюю «прямоту». Руи усмехается, барабаня кончиками пальцев по кружке. — Любое искусство — это интерпретация зрителя. Он никогда не давал интервью, где его отношения к другим авторам могло быть интерпретировано как угодно в руках журналистов. Но сейчас его слова слушают, а не записывают на пленку для публичного суда громких дураков и молчаливых сторонников. — И всё зависит от того, насколько автор готов помочь зрителю понять его замысел, хотя многие просто прячут собственную глупость за «непостижимостью» их идей. Поэтому в основном ставят классику или жалкую пародию на классику — в учебниках пишут, как её нужно понимать и трактовать, так что даже слабоумный может написать что-то «по мотивам». — Но Вы не боитесь писать что-то новое, неизвестное, этим Вы и понравились мне. Цукаса не скрывает восторга в глазах. Снова. И, в копилку грехов Руи, ему до мурашек приятно, что именно он вызывает этот восторг. — Никто не хочет ставить на «неизвестность». Интерпретации, даже неудачные, окупаются за счёт громкого имени произведений, не могу винить режиссеров, которые за это берутся. — Ваше имя говорит громче старых названий. — Тенма вздыхает, поднимая старую тему. — И я всё ещё хочу поработать с Вами. Это же не вопрос денег, да? В ответ Камиширо тихо усмехается, наблюдая за опадающей пенкой на кофе. — Я ждал, когда меня позовут на главную роль. — Вы же сами отказались. — Руи открывает карты — отрицать интерес глупо, а чужие мысли его слишком интригуют. — Я ждал, когда смогу объявить об этом. — Цукаса прищуривается в довольной улыбке желанного внимания. — Хотели, чтобы я увидел Вашу глупость? — Чтобы увидели, что… — Он поправляет чужие слова без обиды, смотря прямо в глаза напротив: — Мою игру признали достойной главной роли, господин Камиширо. — Всего один раз? — Пять. Затем главный режиссер нашего театра бросил эту идею. Руи скрывает удивление за отрешённостью. Пять раз… Любой актёр убить готов за главную роль в известном на всю страну театре, а этот мужчина напротив не принял протянутую руку, упрямо смотря в сторону человека, который его даже не знал. — Вы так уверены, что я соглашусь, и отказываетесь от таких предложений? — Да. Я влюблен в Ваше творчество и… хочу узнать человека, который за ним стоит, поэтому и хочу доказать, что настроен серьезно. И когда речь перешла от интереса к пьесе к самому Камиширо? — Вы рисуете из меня идеальный образ, но, боюсь, при длительном общении Вы разочаруетесь. — Нет, — Тенма стоит на своём. — Прошло не так много времени с нашего знакомства, но я заметил, что Вы ворчливый, иногда слишком горделивый, закрытый, видно, что Вы не следите за своим здоровьем и плохо умеете наносить макияж, Ваши синяки под глазами всегда заметны, хотя вы пользуетесь консилером. — Как грубо… — Режиссер тихо фыркает, но тон остаётся беззлобным. — Но это правда Вы. Руи усмехается краешком губ, не позволяя себе оспорить чужие слова. Нечем. — Так… Вы не отступитесь? — Я уверен в своих словах. Блеск во взгляде завораживает. Сердце Камиширо почему-то глупо ноет в очередной раз — от насажденных на него надежд или от переданных ему в руки возможностей, он не знает. Он сглатывает, порываясь ответить, и… — Вот Ваш заказ! Звонкий голос отрывает их от друг друга. Цукасе приходится отстраниться, давая место подносу с аппетитно пахнущими бургерами. — Спасибо! — Благодарность снова раздается в два голоса. — Приятного аппетита. — Женщина кланяется, уходя в сторону кухни. — Вы нечасто ходите в фаст-фуд? — Руи расслабляет плечи, невольно замечая напряжённость и оставляя колкую тему, пока у него есть возможность. Да и смотреть, как актер тщетно пытается аккуратно взять огромный бургер, очень забавно. — Нет. Это не совсем полезно… — Тенма отвечает с ворчанием, нервно пытаясь понять, из какой части всё вываливается обратно в тарелку. — Вам точно не нужен сл… — Нет! Камиширо перебивают и актер, и собственный тихий смех. — Я справляюсь. — Мужчина делает первый укус, восторженно поднимая брови. — Правда, фкуфно! — Вот салфетки, — Камиширо добросердечно вытаскивает несколько, положив их рядом со спутником. — Фпафибо… Им хватает десяти минут тишины, чтобы доесть: каждый думает о своём, не желая начинать новый диалог или продолжать старый с полным ртом. — В следующий раз предлагаю прогулку на природе. — Цукаса облокачивается на спинку красного диванчика, едва заметно икнув. — Если Вы не против. — М-м-м, — Руи тянет, допивая кофе. И всё же слова врача вынуждают его кивнуть. — Да, недалеко есть прекрасный парк. — Не думал, что Вы согласитесь. Замечая чужой взгляд на собственной трости, Камиширо ведёт плечом, не желая подводить новую, неприятную для него тему. — Заплатите за нас? — А… Конечно! Гулкое раздражение от покладистого тона снова отражается на лице режиссера скепсисом. — И долго Вы будете позволять мне Вас использовать? — Вам скоро надоест, — Тенма пожимает плечами, спокойно доставая банковскую карту из внутреннего кармана пиджака. — Вы не из тех, кто пользуется людьми. Руи позволяет уголку губ дрогнуть в нервной улыбке, приподнимая брови в изумлении. — Так вы подыгрываете мне? — Это не игра, господин Камиширо. — Накидывая пиджак, Цукаса встаёт, и впервые за вечер режиссер замечает чужую хмурость. — Я понимаю Ваши намерения… Но ничего не могу обещать. Смотря на мужчину снизу вверх, он чувствует неприятный ком. Не в привычке Руи винить себя, но ответственность за, кажется, испорченный вечер, лежит на нём. — И всё же спасибо, что согласились на встречу. Тенма уходит к стойке, оплачивая их ужин. Прекрасная осанка, походка, покладистый характер и сверкающие восторгом глаза — большинство такой взгляд теряют ещё в детстве — ненаигранная вежливость и очарование?.. Последнее Руи признавать не хочет, задаваясь вопросом, кто из них на самом деле «рисует идеальный образ»…

***

Спектакль проходит ужасно. Руи сразу замечает смену ведущего постановщика и почти скрипит зубами, когда «чеховское ружьё» останется пылиться на стенке под слепящим прожекторами, а декорации абсолютно не вписываются в мрачное повествование, скорее мешая актерам, чем создавая нужный антураж. Руки сам тянутся к блокноту, чтобы записать все слабые стороны нового спектакля. Тем не менее зрители хлопают. Аплодируют стоя, как и сам Камиширо, но его благодарность адресована труппе. Холл гремит голосами толпы на пути в гардеробную, пока Руи остаётся чуть поодаль, где слышен только неразборчивый гул. Хотя и он тонет в мыслях. Руки всё-таки тянутся к сумке, вынимая потрёпанный блокнот и карандаш — начиная с расстановки декораций на сцене… Тихое бормотание прерывает женский голос: — Господин Камиширо? Мужчина отрывает взгляд от бумаги, через мгновение поняв, что на его лице перед владелицей театра красуется грубая хмурость. — Здравствуйте, госпожа Отори? Верно? — смягчить тон получается. Руи убирает пометки, вежливо преклоняя голову перед собеседницей. — Рада быть у вас на слуху. — Ребячливая улыбка сменяется любопытством. — Это ведь был набросок малой сцены, да? С сегодняшнего представления. Он слышал о проницательности Отори, но с самой девушкой никогда не встречался лично — неприятные мурашки ползут по спине — наверное, так ощущают себя бабочки, распятые на иголках. — …Да. Делаю заметки для собственного архива. — Можно посмотреть? — Там всего лишь пара черновых поправок, не более. — Надеясь на принятие вежливого отказа, Руи смотрит в сторону гардеробной, где всё ещё толпилась очередь. — Мне было бы интересно послушать замечания от уважаемого мной режиссера, — Эму не отступает, присаживаясь на диванчик позади Руи. – Пожалуйста? Камиширо садится рядом. Всё же проигрывая здравому смыслу и доверяясь словам близких друзей о доброй владелице театра, достает блокнот обратно. — Ставить эту декорацию здесь было не совсем правильным решением, один из актеров задел её несколько раз, может быть, Вы тоже заметили. Отори кивает, заправляя волосы за ухо. — Да, три раза. — А здесь слишком много света для сцены, которая этого совсем не требует, — Руи сам не замечает, как входит в раж, грубыми линиями дорисовывая из памяти новые детали. Камиширо заканчивает с несоответствием сюжетных линий, отвлекаясь на часы — прошло уже двадцать минут, и в холле остались только они вдвоём. Мог ли Цукаса уже уйти? — Я, кажется, Вас сильно задержал. — Он встаёт, глядя на молчаливо задумчивую Эму. — Нет, нет, я сама попросила Вашего времени. Но я рада была услышать обоснованную критику. В кармане пиджака вибрирует, и Камиширо неловко отвлекается на сообщение, быстро печатая ответ. — Вам пора? Не хотите как-нибудь встретиться за чашкой кофе? — Если будет время. — Руи прекрасно знает, зачем Эму нужна эта встреча, но оставляет за собой право отказа. — Вы всегда можете прийти ко мне в кабинет, буду ждать. — Всё такая же простая улыбка расцветает на её лице. Девушка тоже встаёт, поправляя подол платья. — Госпожа Отори, можно вопрос? — Он почти уверен, что не ошибся, но раз уж он может подтвердить свои мысли, то отказываться от этого шанса нельзя. — Конечно. — Вы сменили режиссера-постановщика? — Нет. — Эму с небольшим удивлением смотрит на него снизу вверх. — Почему Вы так подумали? В голове неприятно пустеет. — Вероятно, мне показалось. — Пальцы обхватывает трость покрепче. — Хорошего вечера.

***

Он перестал получать удовольствие от созерцания. В тот момент, когда шаг Цукасы в первый раз поравнялся с его, он уже видел в актёре потенциал. Потенциал для собственного шоу. Стыд от признания жжёт, но мысль воплотить сценарий именно так, как видит сам Руи, слишком влечет. Каждый образ в его новой постановке он старательно пытался заместить куклой, но это было лишь глумлением над собственной нуждой воссоздать требуемое до мелочей. Желанное смешивается с возможным, чужие работы уже не кажутся сносными и подвергаются критике. Но самое важное и отрицаемое его аскетизмом заключается в том, что… Тенма сам предлагает ему свои запястья. — Простите, нас задержали! — Цукаса появляется из-за спины через пять минут. Его волосы вьются в растрёпанных силуэтах, повторяющих бигуди, стереть макияж, видимо, снова не хватило времени — стрелки аккуратно подчёркивают бодрый даже после рабочего дня взгляд. — Вы сегодня… мрачнее, чем обычно. Камиширо не находит, что ответить. Не в первый раз, кажется. Любое оправдание будет встречено вопросом, просящим правды. Было бы сумасшествием сказать её сразу? Или без прелюдий просто вычеркнуть эту реплику? Было бы это необдуманным решением — экспромтом — сделал бы так Руи, будучи режиссером? А актером? Он окончательно сходит с ума. — Устал, — отрезает он и пресекает следующую строчку вместо предыдущей. — И не задавайте лишних вопросов, я правда устал. — Господин Камиширо… Бодрость оказывается показной, голос мужчины становится тише, и Руи чувствует мягкое прикосновение к собственной руке. Выдергивать кисть из тепла почему-то не хочется — почему-то простой контакт отдается в самом сердце. Режиссер отводит взгляд. И хмурится — слишком часто он стал проигрывать в их «гляделки». — Вам, кажется, не понравился новый спектакль… Моя игра разочаровала Вас? Губы немо приоткрываются, тут же смыкаясь, но глаза возвращаются к чужим. — Нет. — Это правда? Руи усмехается про себя тому, что Цукаса всё-таки смог вставить эту злосчастную строчку. — Правда. Ваша игра сегодня была особенно прекрасна. Получается слишком честно. Хотя Руи и не думал, что когда-нибудь скажет это прямо. Тот же восторг, подобный которому Камиширо ни разу не видел в отражении своих глаз в исполнении кого бы то ни было, кроме Тенмы, снова расцветает на лице актера, сметая усталость. — Я рад, — фраза звучит мелодично из чужих уст, и Камиширо неловко улыбается в ответ.

***

Дорога до машины с каждым спектаклем становится всё холоднее. Середина октября осыпает дворик тонким слоем снега, покалывая заалевшие кончики носов, спрятанных в вязанные шарфы. Игра труппы — это единственное, что спасало новый сезон постановок и не давало режиссёру выйти из зала, но из раза в раз в его блокноте оставалось всё меньше места. Сегодняшний вечер — не исключение. — О, Вы случайно не хотите… — Тенма останавливает автомобиль на светофоре и тянется к задним сиденьям, шурша каким-то бумажным пакетом, тут же ненавязчиво протягивая его в чужие замёрзшие руки. — У меня тут кусочек лимонного пирога, днём заезжал к матушке. Она вкусно готовит, уверяю Вас, попробуете? Едва заметный вздох сопровождает раздавшееся урчание живота. — Не люблю кислое, но не откажусь, спасибо. — Принимая угощение, Руи оставляет его на коленях. — Буду иметь в виду. — Тенма ведёт аккуратно, из колонок звучит тихий джаз… Это уже стало привычным. — Господин Камиширо… — Явная неуверенность слышна в тоне, но актер всё-таки поднимает старую тему. — Почему Вы так не хотите работать с нашим театром? Руи вздыхает, но замечает за собой, что колющего неприязнью чувства в груди, на его удивление, не возникает. — Если Вы мой большой фанат, то, скорее всего, знаете о моих… — Подобрать нужное слово довольно тяжело, но Камиширо одергивает себя — он не на интервью. — Попытках работы на кого-то. — Знаю. Оставляя ответ в тишине пропущенной реплики, режиссёр не находит смысла продолжать. И всё же глупо было полагать, что его молчанием не воспользуются. — Я только слышал об инцидентах. — Тенма прикусывает губу, заворачивая к знакомой улочке. — Ваш первый совместный проект с компанией «Neru» не получил никакой рекламы, второе коллаборационное шоу было отменено в Америке из-за соображений соблюдения толерантности, которую, как они заявили, Вы оскорбили. Третий… никогда не знаешь, чего можно ожидать от человека, тут нет вашей вины. В четвертом проекте. А-а-а… –Тенма выдыхает с чувством безысходности, бросая глупые перечисления. Мужчина грубо опирается на спинку кресла, продолжая смотреть на дорогу, выдавая напряжение лишь едва заметно пошкрябывающими по рулю кончиками пальцев. — Вам действительно не везёт с людьми… Камиширо давно пережил эти неприятные моменты, ставшие частью его биографии, мелькающие в его памяти, как фонари за окном, лишь иногда освещая чувства тех событий на коротких остановках. — Работать в одиночку спокойнее. — Но это… одиноко. — Никто не мешает, не спорит, и я несу ответственность только за себя. — Цукаса уступает, слушая чужое откровение. — Поэтому и выбрал работать с куклами, а не с людьми. Я сделал их «от» и «до». Знаю все их возможности и пределы. — С этими же словами он провел последние несколько недель. Убедить другого человека всегда проще, чем себя. — Хотите узнать мои? — Что? — Вопрос вырывается совсем тихо. — Я расскажу Вам обо всём, что сам о себе знаю. О фобиях, о желаниях, о возможностях, хотя, — Тенма мягко усмехается, — я и сам не уверен в своих пределах, но в Ваших руках весь мой потенциал. Могу рассказать и о... чувствах. Вы только спроси́те. Машина останавливается у знакомого дома, и Тенма тихо щелкает замком ремня безопасности, позволяя себе наклониться ближе к замершему режиссеру. — Только… можете мне кое-что пообещать? Руи завороженно останавливает взгляд на лице напротив, не решаясь кивнуть, отстраниться, сделать хоть крошечный жест, давая понять Цукасе, что он не заинтересован, потому что это было бы очередной ложью. — Поверьте в меня и наш театр? — Я не… — Господин Камиширо… — Шёпот вынуждает Руи вздрогнуть, чуть опустить взгляд, прикрыв опущенными ресницами взволнованный взгляд. И всё же, Цукаса продолжает: — Мне невыносимо иметь шанс. — С… — Режиссер сглатывает, перебивая неожиданно сиплый голос. — С чего Вы взяли, что он есть? — Вы не сказали «нет». Он прав. Камиширо не сделал ни шага вперёд, но в его мыслях ни разу не возникало желания отступить ни на миллиметр назад, пока между их губами не осталось жалкого сантиметра. Руи не уверен, говорят ли они о роли или… — Я… Простите, я… — Ручка дверцы щелкает, впуская в салон шум улицы. — Мне нужно идти.

***

Тишина дома давит. Барабанные перепонки тонут в эхо стука сердцебиения. Дверь позади спины заперта ещё с десяток минут назад, но Камиширо так и стоит в пальто, сжимая бумажный пакет в руке. Жарко становится до головокружения, и, всё-таки сняв верхнюю одежду, Руи следует на кухню, присаживаясь на стул. Стоило написать Тенме. Но он не знал, что именно хочет ему сказать. Что думает, что чувствует? Попросить прощения или сказать больше никогда не появляться в его жизни? Официальные взаимоотношения всегда проще… таких. Всё ли было в порядке до сегодняшнего вечера? Или прошлого вечера или… Руминации душат. Вздох даётся тяжело. Запах лимона чувствуется намного яснее пола под ногами. Пакет шуршит, когда Камиширо вытаскивает из него немного помятую коробочку. На ней красуется небольшая надпись «Удачи на выступлении, моя звёздочка» — Руи аккуратно ставит её на стол, вставая за вилкой и щёлкая кнопкой чайника. Мысли куда-то исчезают, и на их место приходит трепет перед, как бы это странно ни звучало, маленьким кусочком пирога. Представить теплые женские руки несложно — он режиссёр, всё-таки и половина его жизни проходила внутри его головы — от этого он и видит их слишком живыми. Тенма доверил ему этот момент из собственных воспоминаний, свидетелем которых Камиширо стал случайно, но охватившее его ощущение причастности к чужой жизни почему-то не отталкивает. Возможно, вина лежит на пьянящем вечере после загруженного дня, возможно, Руи всё-таки начинает сходить с ума, как и предполагал ещё в начале отпуска, совпавшего со знакомством невероятного актера, либо же… ему просто стоит меньше задумываться над причинами искренних чувств. Аромат цедры лимона горчит на языке, стоит только войти на залитую светом кухню. Тихий разговор семьи убаюкивает умиротворённым звучанием, перебиваемым лишь изредка негромким смехом. Цукаса прекрасно встаёт кусочком пазла в эту картинку, ненароком протянув в руки режиссёра часть собственной жизни, которую Руи никогда не видел. И почему-то это… оказалось невероятно ценно. Чашка чая с аккуратным стуком оказывается на столе вместе с десертом. Руи упирается щекой в подставленную ладонь, и, отправив первый кусочек в рот, он всё же открывает чат. [ ×× октября, 21:38 Добрый вечер. Надеюсь, Вы добрались до дома. Передайте своей матушке благодарность за пирог.]

***

— Что?! Вы предлагаете мне… то есть, прямо сейчас? — Возглас разносится в салоне в один из дождливых вечеров выходного дня. — Не вынуждайте меня повторять, — Руи царапает ногтем ручку трости, отводя взгляд к окну. — Если Ваш вечер занят, то так и скажите. — Нет! Я, конечно, я хочу зайти. Идея была отвратительной ещё с момента зачатия её в голове режиссера, но на добро нужно платить добром, и приглашение на чай обязательно бы обрадовало Тенму — он был уверен в этом. Правда, это стоило Руи нескольких часов, снова проведенных в уборке уже успевшей снова осесть повсюду пыли, но он благородно промолчит об этом. — Так вот зачем Вы вчера спрашивали по поводу моих любимых пирожных? — Под барабанящий по зонтику дождь Тенма самодовольно улыбается, бросая лукавый взгляд на Камиширо. — В моём доме водится два паука, если будете поясничать, то один из них окажется у Вас в тарелке. — Руи звенит ключами, в смущении бросая колкость собеседнику. — А… они где? — Цукаса остаётся у порога, пропуская режиссера внутрь первым. — …Эти пауки. Камиширо наигранно пропускает пару зловещих смешков себе под нос, но тут же смягчается, замечая чужую встревоженность. — Не волнуйтесь, господин Тенма, это шутка. Все пауки выселены лично мной во время уборки. — Он драматично протягивает руку вперёд, приглашая актера всё-таки зайти в дом. — Верю Вам.

***

Вечер проходит в уютном разговоре под тихий шум дождя за окном. Обсуждения сменяются одно за другим — Цукаса расспрашивает почти о каждой марионетке из кабинета Руи с восторгом, но всё же очень осторожно прикасаясь к механическим созданиям. Едва ли не силком утащив Тенму от разглядывания чертежей на кухню, режиссер ставит чайник, распаковывая какой-то фруктовый чай, который он купил ещё утром в кондитерской. — Вы сегодня… — Вам нужен сахар? Руи перебивает намеренно, делая вид, что очень занят заваркой. — Нет, спасибо. Поднимаясь из-за стола, Тенма достаёт из холодильника десерт, переводя взгляд на режиссера. — Никогда не думал, что буду вот так стоять с Вами на кухне. — Если хотите, можем перейти в спальню. — А… — Цукаса вспыхивает румянцем мгновенно, отводя взгляд в сторону. — Я думаю, тут удобнее, за столом, да. Руи улавливает чужое смущение сдержанным на губах смешком: — А мне кажется, Вы подумали не об этом. — Господин Камиширо, — Тенма почти воет, оставляя красивую коробочку на столе и пряча лицо в ладонях. Это было глупой шуткой, не более. Но Руи ни разу не ловил себя на даже малейшем желании смутить кого-то таким образом. До Цукасы. Пусть это и вышло случайно, но режиссер подходит ближе, оставляя чашки на столе, и любуется чужим недовольством. Разница в росте становится заметной, когда они стоят так близко. — Я имел в виду, что мы можем посидеть в спальной комнате, там тоже есть кофейный столик. Мужчина кивает, пробормотав тихое согласие. Вернуться к светскому разговору несложно — стоит Камиширо упомянуть книгу, которую он купил в первые дни отпуска, как Тенма тут же подхватывает тему литературы на ближайший час. Мелодичная речь в стенах спальни сливается в первый раз в диалог, а не реплики монолога одного человека. Аромат чая и заварного крема намного приятнее пыльной духоты. Расходиться не хочется. — О, это инструкция по массажу? Руи сам забыл про лист, так и не убранный с комода. — Да… Это часть реабилитации… Вчера получил от врача. — Распечатке уже неделя. — Подобрав бумагу, Цукаса указывает на пропечатанную дату в углу листа. Пожимая плечами, актер закатывает рукава, возвращая улыбку, пусть и не совсем уверенную, на лицо. — Лучше поздно, чем никогда. Хотите, я помогу? — Вы умеете? Голос звучит тише. Не в принципах принимать чужую помощь — трость в любом случае удобнее костылей, на которых он передвигался в первое время. Но… Цукаса каждый раз становился этим самым «но». — В детстве у моей сестры был перелом голени, так что я ходил с ней на реабилитацию и расспрашивал медсестёр о процедурах, помню, правда, совсем немного, но у Вас есть инструкция на руках. — Тенма аккуратно встряхивает листок в руке. — Если Вам не понравится, то я остановлюсь, обещаю. — Хорошо… — Вставая из кресла, Руи отходит к шкафу. — Только мне нужно переодеть штаны, в этих будет не совсем удобно. — Конечно! Пара минут проходит незаметно. Домашняя одежда приятно льнет к телу, но под чужим взглядом Руи чувствует себя совсем неловко, убирая непослушную прядь волос за ухо. Под тихий скрип кровати под весом мужчин Камиширо протягивает в руки напротив нераспечатанную упаковку масла для массажа. — Врач советовал его использовать. — Следуя картинкам с листа, Руи подкладывает под колено декоративную подушку, оголяя голень (как викторианская дама) под шуршание пластика и затем звонкий щелчок. — Пахнет вкусно! Сосредоточенность на лице Тенмы отвлекает от интимного момента, хотя чужой румянец добавляет смущения и самому режиссеру. Теплые, почти горячие ладони касаются холодной кожи, и Руи вздрагивает, отвечая тихим: «Всё в порядке», когда к нему обращается взволнованный взгляд. Он сам подпустил его так близко… — Это из-за страховки. — А? Плавные поглаживания, разогревающие слабые мышцы, не прекращаются, становясь более уверенными. — Из-за страховки… В прошлом году я согласился помочь в разработке креплений в одном театре… естественно, перепроверял всё по несколько раз, пусть мне и говорили, что такой «прекрасный специалист, как я, всё сделает идеально». Я не был уверен, что вес манекена соответствует актёру, который должен был выступать в тот вечер, и… решил проверить сам. Они действительно не выдержали. Мне повезло, всё обошлось переломом голени. — Прошло уже полгода после снятия гипса, но Вы до сих пор хромаете. — Добавляя ещё немного масла, Цукаса посматривает на инструкцию, продолжая массаж. — Реабилитация не помогает? — Я работаю за кулисами, так что это не имеет значения. — Руи уклоняется от неудобного вопроса, ответ на который он и так знает. — Если бы кто-то пострадал из-за меня, то это действительно было бы проблемой. — Вещи иногда подводят, тем более это не Ваша вина. — Это я разрабатывал крепления. — Дело было в тросах, а не в креплениях. — Так Вы знаете? — Я видел несколько противоречивых статей, но, насколько я понял, владелец театра решил не ставить под сомнение свою репутацию и выставил всё за несчастный случай, обвинив Вас в некомпетентности… Я не видел ни одного комментария от Вас по этому случаю. Камиширо выдыхает, облокачиваясь на подушки у изголовья, прикрыв неуверенный взгляд. Должен ли он был рассказывать то, что не имеет сейчас значения? — Всё действительно выглядит так, будто я некомпетентен, мне стоило проконтролировать и закупку тросов. — Всё только выглядит так со стороны тех, кто не знает подробностей, но не им вас судить, я верю вам. Под прикрытыми веками не видно чужого лица, но Руи слишком ясно слышит ворчливый тон. — Вы были на моей стороне только потому, что я Вам нравлюсь… как режиссер. — Это не первый раз в том театре, когда из-за дешёвого оборудования страдают сотрудники. Моя сестра работала журналисткой до недавнего времени и в тот день брала интервью у актеров и руководства, так что я знал всё из первых уст. — Зачем же тогда спросили? — Было интересно, расскажете Вы или нет. Приятно, что Вы доверяете мне. — А Вы что можете мне доверить? Взгляд снова встречает чужой, теплый, полный нескрываемого обожания. — Я уже говорил об этом. Задавайте любой вопрос. Руи медлит, пытаясь сосредоточиться на чем-то, помимо горячих рук, массирующих его щиколотку, поднимающихся к колену и снова размашисто разогревающих икру. Десяток вопросов вертится на языке — один ближе другого к тому, чтобы нарушить хрупкое равновесие, чего он боится и… желает. — Всё это, — Руи ведёт рукой в сторону, обозначая их положение, неловко поджимая губы, — действительно только из-за того, что вы хотите получить от меня сценарий? Цукаса молчит, продолжая плавно разминать слабые мышцы. На его лице лишь тень мягкой улыбки. — А Вы как думаете? — Вы обещали ответить. — Нет, не только из-за сценария. И я здесь не только потому, что Вы мой кумир. Сердце почему-то ударяется о реберную клетку сильнее положенного. — М-м, У Вас хорошо получается. Глубокий выдох кажется разочарованным — слова Руи, явно обращённые к массажу, совершенно не то, что Тенма хотел услышать после оглушаемого волнением откровения. — Хотите, я и завтра приду? Молчаливое наблюдение за жаждущим актёром продолжается несколько долгих секунд, прежде чем Камиширо отвечает: — Как насчёт ужина? — Завтра? — В семь. Цукаса резво кивает, завершая последний блок движений мягким поглаживанием и спуская подвернутую штанину обратно. Стрелка на часах заходит за девять, когда звон сложенной в раковину посуды уступает копошению в прихожей. — Господин Камиширо, спасибо за вечер. — И Вам. Напишите, как доберётесь до дома, что Вы?.. Руи замирает, ощущая на нежной коже костяшек мягкость губ, он невольно думает об их тепле, завороженно наблюдая за разгорающимся янтарём радужки глаз напротив. Взгляд из-под ресниц очарователен беззастенчивой невинностью. Смущение берет верх, режиссер отводит взгляд, но не отдергивает руку, ощущая след чужой улыбки перед тем, как его кисть отпускают. — Я, пожалуй, пойду, уже всё-таки поздно. — До завтра… Сегодня вечером он не мог думать ни о чём другом.

***

[ ×× октября, 09:18 Доброе утро, господин Камиширо (⁠*⁠˘⁠︶⁠˘⁠*⁠). Предлагаю собраться у меня дома, что скажете?] Руи разлепляет глаза к полудню, набирая пару слов с согласием на чужую идею. Ответ приходит почти мгновенно с указанием времени, к которому Тенма вызовет машину за режиссером — ужин лучше подавать горячим, и актер решает, что вариант с такси будет более удобным, так как он сам занят приготовлением блюд. Вчерашние ощущения накатывают на Камиширо с новой силой — кажется, он до сих пор чувствует теплое покалывание в ноге, зарываясь в подушку носом, пряча улыбку даже от пустоты комнаты. Время течет незаметно за чтением, завтраком, ванными процедурами, и уже к шести часам вечера он стоит перед дверью в незнакомую квартиру, нажимая на звонок. Неизменная улыбка появляется через несколько секунд в теплом свете прихожей. — Добрый вечер, проходите! — Добрый… Руи чувствует себя неловко. Он не помнит, когда последний раз был у кого-то гостях помимо подруги детства. Нос улавливает новые запахи, которые сопровождают любое новое место, растворяясь в обыденности через несколько визитов. Учтиво придерживая пальто со спины, Тенма помогает режиссеру и вешает верхнюю одежду на крючок. — Как добрались? — Неплохо, но вечером снова начался дождь, — Руи смотрит на запачканный конец трости, всё-таки решаясь оставить её у двери. — Хотите, я принесу тряпку? — Нет, спасибо. Переключить внимание сложно, но чем больше он думает о возможности упасть, тем более она вероятна. Поэтому он неторопливо разувается и проходит вперёд под внимательным взглядом. — Ванна тут, и я положил Вам полотенце для гостей рядом с раковиной, — Тенма неловко приоткрывает дверь, чуть дёрнув носом в сторону кухни, — Я сейчас! Замечая на мелькнувшем за угол затылке влажные волосы, Руи поджимает губы, пряча улыбку от своего отражения, встретившего его через несколько секунд.

***

— У Вас уютно… Теплый свет греет, кажется, самое сердце, пока Цукаса возится со сковородкой, попутно выключая духовой шкаф. Руи остаётся в проходе, сложив руки на груди и наблюдая за мужчиной со спины. — Спасибо, мои друг помогал с интерьером и ремонтом. — Посуда перестает греметь, и Тенма вновь спокойно оборачивается к гостю. — Вина? — М-м, не откажусь. — Белое Ша… — Доставая из шкафчика бутылку, актер смотрит на этикетку. — Ча… — «Chardonnay». Чистое произношение вынуждает Цукасу вскинуть брови на режиссера, немного смущаясь собственной глупости, но тут же тихо усмехаясь. — Никогда не сыграть мне иностранца. — Перекидывая бутылку из руки в руку, он отставляет её на стол, со вздохом доставая штопор. — Vous allez y arriver, c’est sûr. — Издеваетесь, да? — Pas du tout! Прикрывая рот рукой, Камиширо негромко смеётся под звон пары бокалов. — Держите… — Тенма подаёт напиток через минуту, всматриваясь в довольные глаза напротив. — Спасибо. — Хотите… я проведу экскурсию? Моя квартира не так интересна, как Ваш дом, но есть что показать. — Буду рад посмотреть, — Руи осторожно чокает свой бокал о бокал Тенмы, следуя за мужчиной в гостиную. Там и правда было что посмотреть. Целая библиотека аккуратно выставленных в ряды книг, в том числе с автографами писателей, которых Камиширо и сам уважал, пластики с разножанровой музыкой — Цукаса с увлеченностью рассказывал о том, как специально пришлось создавать помехи при работе винилового проигрывателя, чтобы точнее воссоздать атмосферу, в которой жил один из его персонажей. Его квартира была сборником-мозаикой с частичками душ каждого, кого Тенме приходилось показывать на сцене. И ещё на стене висело то, чего у Руи никогда не было — фотографии с выступлений, начиная с детского возраста и заканчивая последними премьерами… Пальцы Камиширо осторожно обводят деревянную, шероховатую под мягкими подушечками рамку, вглядываясь в историю, в которую его снова впустили. Монолог актера перебивался лишь короткими вопросами, заданными не из вежливости, а из искреннего интереса — час прошёл незаметно, последняя книга, уже в спальной комнате, была оставлена обратно на полку. — Вы, наверное, проголодалась. — Цукаса неловко поправляет челку, покачивая вино на дне бокала. — Я рад слушать Вас, господин Тенма, хотите ещё о чем-то рассказать? — Хочу спросить. Руи замечает, как мужчина сглатывает, но взгляд не прячет, всматриваясь в расслабленные вином черты. — Вы же думали обо мне? Иначе бы Вы… — Есть вещи, о которых лучше не говорить вслух… Не сейчас. Не в тот момент, когда несколько слов способны наконец сорваться с его языка, сдав его в чужие руки со всем, что Камиширо никогда не должен был произносить вслух. Может быть, завтра. Но не сейчас. — К примеру? — Ваша рубашка. Цукаса удивленно переводит взгляд, замечая, что порядок пуговиц сбит на одну. — Ой, — только и выдает он, — сейчас поправлю. Звон бокала, оставленного на столе, остаётся эхом в сознании Камиширо. — Прямо тут? — Прямо сейчас. — Тенма с лёгкой улыбкой замечает полуприкрытые ресницы, подрагивающие в полумраке. — Что-то не так? — Нет, всё в порядке. Вы… — Камиширо запинается, зная, что на его лице цветет румянец — вино хороший спутник для пищи, но скверный для голода. — Вы сами предлагали узнать Ваши возможности… Держать голос ровно всё труднее. Особенно, когда на чужом лице Руи замечает уже полноценную улыбку, полную самодовольства. — Тогда смотрите. — Тенма делает шаг, становясь ближе. — Можете даже потрогать. Ловкие пальцы легко справляются с пуговицами. Рубашка медленно сползает, падая на пол, обнажая едва смуглую кожу. Но Камиширо не торопится — удерживает взгляд от манящей фигуры в черноте чужих зрачков, обрамлённых едва различимой радужкой. — Я думаю, не стоит, — Руи невольно сглатывает, позволяя себе небольшую грубость — слетевшую слишком быстро и привычно для него, чтобы вовремя прикусить язык: — В Вашем теле нет ничего необычного. — Да? — Тенма цепляется за знакомый паттерн, игнорируя попытку мужчины напротив взять ситуацию, явно вышедшую из-под его контроля, в свои руки. — А мне кажется, Вы просто боитесь увидеть там то, что Вам понравится, господин Камиширо. Как тогда, на выставке. Оспорить слова не получается. После появления в его жизни бедствия под именем Цукаса Тенма, у Руи вообще мало что получается — держать лицо тем более. — Вы слишком самоуверенный, не много ли гордости? — Я готов нести ответственность за эту гордость. — Губы приоткрываются в немой нерешительности продолжить: — В тот день Вы назвали меня разочарованием, и… Я многое слышал о своей игре, но слышать подобное от Вас было… неприятно. — Я не должен был… Цукаса лишь качает головой, не давая ему договорить. — Позвольте доказать Вам, что я не разочарование. Его руки теплые как всегда. Ладонь обхватывает холодную кисть Камиширо, медленно приглашая дотронуться до обнаженного живота. И Тенма вздрагивает, когда жар мышц пресса встречается с леденящей кожей мужчины напротив. — Главная роль, о которой Вы говорили… — Руи не глядя оставляет свой бокал на столик, не сдержавшись, следует чужому сценарию. — Что бы Вы хотели сыграть? — Любовь. Разговор, который они так долго откладывали, теперь разносится почти шепотом в нескольких сантиметрах между их телами. — Любовь к делу, цели, семье, другу… — К кумиру. — Это грех, господин Тенма. — Мне всё равно. — Позволите узнать почему? — Это то, в чём я живу уже несколько лет. И… — Актер сглатывает вязкую слюну, чувствуя, как чужие пальцы едва заметно вздрагивают, оставляя на коже мнимые жгущие отпечатки. Продолжение срывается на несдержанном выдохе. — И смогу отыграть эту любовь, будьте уверены. Играл ли он. — Вы едва меня знаете, как Вы можете называть это любовью? — Даже если это не любовь, — он прижимает ладонь Руи к собственной груди — к сумасшедшему стуку сердца, — называйте это чувство, как хотите… но оно есть. Тенма сам протянул свои запястья, с трепетом чувствуя, как чужие пальцы аккуратно завязывают на них лёгкие бантики — резкое движение с любой из сторон, и узелки распустятся, но, вопреки ожиданиям Камиширо, в концы нитей уже впилась крепкая рука жаждущего лишь его внимания актера. — Вы меня желали, господин Камиширо. Вы умеете говорить нет. И… — Его голос опускается до шёпота у самой шеи: — Сейчас у вас нет ни одной мысли отказать мне. Руи проклинает себя. Щёки Цукасы такие же теплые под его ладонями, когда губы встречаются с чужими. Он проклинает себя за то, как ему хочется. Хочется. Хочется больше. И не ему одному. Прерывистый вдох тут же прерван — Тенма прижимается торсом вплотную, воровато ловя несколько лёгких касаний в невинных поцелуях, прежде чем скользнуть языком меж желанных губ. Дрожь в руках вынуждает Руи зарыться пальцами в светлые пряди, неконтролируемая улыбка мешает продолжать, сводя уголки рта. — Можно я?.. Руи не знает, что Тенма имеет в виду, он может только чувствовать — припухшие губы, желание свести бедра сильнее, крепкую хватку на боках, горячее дыхание у шеи. Но что бы ни просил Цукаса — ему можно. Легкий кивок едва заметен, но актер следит за каждым движением слишком внимательно. — Оттолкните, если будет неприятно. На секунду Камиширо приоткрывает глаза, не понимая, о чём идёт речь, но тут же жмурится — робкий поцелуй в обнаженную кожу у самой ключицы, ещё один чуть выше, шумный вдох под самым ухом, и мягкий язык, будто на пробу лизнувший натянутую струну сухожилия. — Мх! — Резкий стон — первый и несдержанный — неловко повисает в тишине. Камиширо никогда не думал, что осторожный укус так сильно взбудоражит его. — Простите! — Тенма отстраняется, оставляя Руи без всего. — Ещё. — А? Даже кончики ушей мужчины напротив алеют румянцем, от чего режиссер снова ловит себя на старой мысли, но уже неподвластной жёсткой цензуре человека, привыкшего говорить «нет». — Я хочу больше. Камиширо снова сокращает расстояние до минимума. Никогда не получать желанного проще, если нет ничего, что хотелось бы заполучить в свои руки. Но сейчас… Обвинять актера в грехе, когда он сам погряз в нем по уши, было правда глупо. — Пожалуйста, господин Тенма. Пальцы цепляют чужой ремень, начиная аккуратно расстёгивать. Разворот кружит голову — позади мягкая кровать, куда его толкают мужские сильные руки, прихватывая тонкие запястья — поза оказывается единственной возможной в неловком падении, и Руи чувствует и видит возвышающегося над ним взлохмаченного актера. — Не так быстро. — Пара глубоких вдохов, кажется, немного успокаивает Цукасу — по крайней мере голос звучит увереннее. — Мы взрослые люди и… — Терпеть возбуждение неприятно, но попытки… просьбы Камиширо ускорить удовольствие перебивают: — Вы сможете творить со мной что хотите на сцене… Но в постели, — Цукаса делает паузу, наблюдая как жадно режиссер смотрит на него, — я вам не подчинюсь. Удержать бедра неподвижно не получается несмотря на вес мужчины, сидящего сверху — он лишь давит упругим теплом, не касаясь желанного места и побуждая Руи сильнее напрячь мышцы в тщетной попытке потереться о что-нибудь. — М-м-м… — Цукаса тянет звуки у самых губ режиссера, растягивает мгновения сладостной пытки ожиданием. — Вы доверяете мне, господин Камиширо? — Ч-что? — Дрожащее дыхание срывается с жалким вопросом, вынуждая открыть глаза. Руи не был к этому готов. Не был готов к тому, что ему понравится вглядываться в черноту почти затмивших радужку зрачков с поволокой нескрываемого обожания, обращённого к нему. — Впервые вижу Вас таким растерянным, — Цукаса чуть клонит голову к плечу, неотрывно любуясь режиссёром. Взгляд Руи спускается чуть ниже — следит за каждым движением губ, но брошенные слова остаются без ответа, его внимание приковано к уверенной улыбке краешком припухших от их поцелуев губ. Язык касается собственной сухой кожи со следами чужих покусываний, но этого мало. Очень мало. — Или нам уже стоит перейти на «ты»? Камиширо хмурится, снова несдержанно пытаясь упереться пятками в матрас и получая лёгкий смешок под безрезультатные старания. — Что? — Рука бережно накрывает прохладную щеку, большим пальцем Тенма задевает скулу режиссёра, начиная поглаживания. — Не хотите быть ближе? — Цукаса. Имя срывается слишком хрипло. Двое замирают. Удивление встречается с удивлением, но Камиширо сдается первым, смущённо отводя глаза и утыкаясь в теплую ладонь — через секунду чужие пальцы с запястья аккуратно смещаются к его подбородку, прося вернуться к влюблённому взгляду. Актер всё ещё нависает над ним, но склоняется чуть ближе и произносит с заметной дрожью имя, обратиться по которому к своему кумиру раньше он только мечтал. – Руи. Хотя сейчас перед Тенмой совершенно другой человек. Он намного ближе к его сердцу, чем тот образ, который холодно взирал на мир, оберегая от него же и позволяя показывая искренность только в пьесах. Камиширо нарушает негласное правило. Руки петлей объятий цепляют актера под затылок притягивая ближе, и Цукаса наваливается на него, прогибаясь — прижимаясь губами под требовательным жестом быть ближе. Бедро оказывается зажато между чужих ног, от чего поцелуй прерывается всхлипывающим стоном, но только на мгновение, пока Тенма снова не накроет чужой рот. — Ты слишком нетерпеливый, — шепотом произносит актер, чувствуя тепло эрекции Камиширо, но тереться о себя разрешает — всё равно этого мало для разрядки. Наверное. — Это… — режиссер тяжело дышит, нервно сглатывая, формулировать мысли всё ещё сложно. — Это ты медлишь. — Я наслаждаюсь. — В голосе мужчины отчётливо слышно удовольствие. — Руи… Снова сев прямо и снова обездвижив своими ногами бедра мужчины под разочарованным взглядом, Цукаса опускает ладони к косточкам таза, скрытых темными штанами, поглаживая их большими пальцами. — …Что ты хочешь, чтобы я сделал дальше? — Ты сам хотел, чтобы я… доверился тебе. — Тенма замедляет движения, оставляя тишину реплики приятно растекаться в сознании. — Не заставляй меня повторять… — Что именно доверяешь? Камиширо садится резко, едва ли не шипя в чужие губы под удивлённым взглядом. Но получается скорее жалко и просяще: — Себя, Цукаса. Своё удовольствие. Пожалуйста. Дрожащие пальцы оглаживают бедро актера, подбираясь всё ближе к эрекции, явственно упирающейся в ширинку, под глубокий вдох. — Даже если медленно. — Руи чередует слова с лёгкими поцелуями. – Я всё равно хочу… Дай… Слова теряются в прижатых друг в другу губах, теплые ладони Цукасы осторожно пробираются под чужую рубашку, дотрагиваясь напряжённого живота самыми кончиками пальцев. Прикосновения к чувствительному месту под самым пупком отзываются резким удовольствием в мышцах после короткого напряжения, снова вернувшиеся под едва щекотные касания. Шея Тенмы оголена, чем Руи не может не воспользоваться, тихо постанывая между поцелуями, но тут же прижавшись под челюсть мужчины, реагируя на размашистое прикосновение пальца к напряжённой плоти поверх ширинки. — Я закончу позорно быстро, — невесело бубнит режиссёр, не поднимая глаз. Тепло уходит из-под его губ, сменяясь нежностью ладони на щеке — Цукаса не говорит ни слова из классики, приевшейся из посредственных романов. На его лице довольная улыбка от одного присутствия Камиширо в его постели, тут же растворенная в очередном касании губ. Каким по счету был тот поцелуй? От подсчёта голова идёт кругом, и Руи тянет актера на себя, немного разворачиваясь, чтобы опереться на мягкие подушки, подтянув ноги из-под чужих бёдер и вульгарно расставив собственные перед другим мужчиной. Пуговицы покидают петли одна за одной под руководством дрожащих от возбуждения пальцев — каждый новый обнаженный участок тела не остаётся без внимания, губы касаются теплой кожи, иногда сменяясь робким скольжением языка. Рубашка распахнута, когда Цукаса обхватывает ладонями бока, упиваясь близостью в поцелуях мягкого живота, спускаясь всё ниже, пока подбородок не упирается в пряжку ремня. — Руи?.. — Можно. Поднимая взгляд, Тенма встречает возбуждённый взгляд, полный ожидания, и, не отрываясь от него ни на миг, он расстёгивает чужие штаны, стаскивая бельё вместе с ними. Напряжённую плоть теперь не скрыть, и Руи сам прерывает порыв прикрыться, обмякая на подушках. Стыд всё равно жжёт уши. — Ты когда-нибудь?.. — Цукаса не успевает договорить — режиссер понимает его раньше, поспешно отвечая: — Нет. — Я тоже. — Тенма, мягко улыбается, потянувшись к тумбочке за смазкой, нанося немного на руку. — Но обещаю быть осторожным. Прикушенная кожа фаланги не помогает сдержать стон от первого прикосновения влажной ладони. Он не спешит двигаться, проходясь лишь большими пальцем по внешней поверхности члена. Поцелуй в колено, несколько по внутренней стороне бедра, всё ниже — Цукасе приходится пригнуться, укладываясь на живот и опираясь о кровать локтем. Ещё несколько мгновений, и губы накроют разгоряченную кожу основания. Что и происходит. Бедра Камиширо неожиданно смыкаются у его головы, едва не удушая актера под тяжёлое дыхание. — Я не… — Всё, что может выговорить Руи, когда язык давит на ствол широким мазком, а ладонь наконец начинает плавные движения, смешивая на головке смазку с эякулятом. — Я не хочу один. Хлюпающие звуки стихают вместе с ушедшим теплом чужой руки. Тенма слышит, но мнется совсем не вовремя, всё же преодолевая неловкую правду: — Я… я готов кончить в штаны. — Лучше мне на живот. — Слова вылетают хрипло и резко, так что Руи сам краснеет ещё больше, вдыхая воздух жадными глотками. — Правда? — Цукаса! Дрожащие руки с силой тянут чужой ремень, подтягивая мужчину ближе. — Ладно, хорошо, я понял! — Липкие пальцы пачкают кожу и ткань, но Тенма наспех снимает с себя остатки одежды под заинтересованный взгляд. — Не пялься. — Не пялься? Кто минуту назад ублажал меня языком? Цукаса фыркает, усмехаясь под конец, подползая на коленях ближе и опускаясь меду ног режиссера. Чувствовать вес чужого члена рядом с собственным… странно. Хочется дотронуться. Кончики пальцев сами собой тянутся к теплой эрекции, едва подрагивающей от напряжения при первом касании. — Мх! Ощущение от сухих рук Руи совершенно другие — шероховатая кожа на напряжённой и чувствительной отзывается стоном, вырвавшемся из Тенмы с постыдной громкостью, но вопреки желанию подтолкнуть бедра к чужому теплу, он тянется за бутыльком. — Если хочешь… Камиширо кивает, подставляя широкую ладонь и чувствуя пару вязких капель, растекающихся в ней. Сверху слышен тихий выдох, когда он всё-таки накрывает чужой член — кисти Руи заметно больше, и движения вверх-вниз получаются более резкими. Сосредоточенность мешает. — Тебе нравится? — Шепот Руи перебивает пошлые звуки. Он внимательно всматривается в лицо Тенмы, но видит лишь сомкнутые в возбуждении челюсти и улыбку, комично сочетающуюся с хмурым бровями. — Очень. — Мужчина склоняется ближе, оставляя новый поцелуй и устраиваясь удобнее. Минута тянется за минутой, но тихие поскуливания выдают границу Камиширо. Он нетерпеливо ускоряет движения, и ладонь мужчины над ним вторит этому — в голове проскальзывает осознание, насколько это вульгарно, постыдно и… и всё равно очень приятно. Теплая жидкость стекает по впалому животу, оставаясь в ямке пупка, но Тенма все равно прижимается ближе, зарываясь в длинные волосы, спутанные у шеи. — Цукаса… — Руи едва разборчиво мычит имя, чистой рукой похлопывая актера по плечу. — М? — Ничего… Слова не складываются в просьбу отлучиться в душ, что стоило бы сделать — это подождет, а пока его ладонь покоится на влажной спине, после недолгих размышлений начиная осторожные поглаживания. — Только не усни, Руи, — сонно начинает Цукаса, окончательно расслабляясь под прикосновениями. — Там ещё… ужин… Глубокое дыхание теплеет на коже Камиширо, прикрывшего глаза и в первый раз за долгие годы тонувшего в ощущениях, а не в размышлениях. Он обязательно растолкает его через десять минут.

***

— Господин Камиширо! Голос окликает его со спины, и Руи оборачивается со сценарием в руках, жмурясь от яркого света, обрамляющего фигуру Тенмы. Занавес скрывает их от чужих взоров. Восторг янтарных глаз всё так же жив, но теперь он смотрит не на зрителя, а на того, в чьи руки он отдал себя полностью и чьей ладони он сейчас просит в желании выйти вместе на поклон театра Отори. — Пойдемте?