Свет, который не должен был зажечься

      Вэлери сидела в своей комнате, погруженная в домашние задания. Голова гудела, а желудок сводило от голода. Устало потерев переносицу, она взглянула в окно.       Её комната, хоть и небольшая, была наполнена уютом. Окно выходило на соседний дом и на детскую площадку, на которой резвились дети. Стены, окрашенные в нежно-голубой, казались спокойным морем. На одной из них красовалась большая пробковая доска, пестрящая фотографиями друзей, вырезками из журналов и милыми открытками, купленными в сувенирной лавке рядом со школой. Письменный стол, заваленный учебниками и тетрадями, освещала настольная лампа с абажуром в виде цветка, бросая мягкий свет на раскрытую книгу по алгебре. Рядом с ней лежала стопка комиксов — её тайное убежище от скуки, которыми она иногда обменивалась с Мегуми. Пушистый белый ковёр мягко устилал пол, а в углу притаился небольшой шкаф, полный одежды.       Алгебра всегда была для неё непростым испытанием. Она хмурила брови, пытаясь разобраться в очередной формуле, но мысли настойчиво возвращались к озеру, к Тоджи. К его рукам, к его взгляду, к тому томному дыханию, что коснулось её лица. Она помнила, как, быстро вернув ему мокрую футболку, поспешила обратно к друзьям. Тоджи же провел весь день под деревом, словно не замечая её присутствия. А на следующее утро они с Мегуми уехали первыми, оставив послевкусие недосказанности.       Неделя пролетела, но гнетущие ощущения и тревожные мысли всё ещё цеплялись за неё. Вчера, в школьной столовой, она невольно спросила Фушигуро о его отце, хотя сама не понимала, зачем. Может, надеялась, что он сам невольно упомянет Тоджи? Но в ответ получила лишь удивленный взгляд и короткое, немного растерянное: «Он работает». Вэлери поспешно кивнула, стараясь как можно быстрее сменить тему, чувствуя, как щёки предательски краснеют. Нобара, скрестив руки на груди, не отрывала от неё проницательного взгляда, словно пытаясь прочесть невысказанные слова, скрывающиеся за её спокойным видом.       Вэлери сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       — Почему всё так сложно? — прошептала она, словно обращаясь к самой себе, к своим мыслям.       За окном смеялись дети, их голоса доносились приглушённо, словно из другого мира, мира без алгебры, сложных уравнений и противоречивых чувств. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, которая, казалось, передалась даже кончикам волос.       Сейчас её волосы были небрежно собраны в высокий пучок, несколько непослушных прядей выбились и ласково щекотали шею, словно пытаясь отвлечь от грустных мыслей. На ней была уютная клетчатая пижама — мягкие фланелевые штаны, приятно облегающие ноги, и свободная футболка нежно-розового цвета, на которой виднелось едва заметное пятнышко от пролитого вчера чая. Она бросила взгляд на электронные часы, стоявшие на столе, их цифры светились мягким зелёным светом: 17:47. Глубоко вздохнув, Вэлери откинулась на спинку стула, обитого выцветшей тканью, и сладко потянулась, чувствуя, как каждый позвонок встает на место.       Легкий стук в дверь заставил её вздрогнуть, вырвав из задумчивости. Нанами, её отчим, осторожно приоткрыл дверь и заглянул в комнату, его силуэт был обрамлен мягким светом из коридора. Он мягко улыбнулся, его взгляд скользнул по комнате, словно проверяя, всё ли на своих местах, всё ли в порядке, не случилось ли чего-то, что могло бы её расстроить. Очки слегка сползли с переносицы, и он тут же привычным движением поправил их указательным пальцем.       — Ты сегодня ела? — спросил он.       — В школе, — кивнула Вэлери, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, без малейшей нотки усталости или раздражения.       — Ну, тогда поешь, я приготовил ужин, — он кивнул в сторону кухни.       Она встала с места, откладывая ручку, которая оставила на тетради тонкий след чернил, и направилась на кухню, чувствуя легкое урчание в животе, словно он напоминал о себе. Тапочки шлёпали по полу, заглушая тишину в коридоре, и каждый шаг отдавался эхом в её мыслях.       Нанами уже стоял у плиты в серых, слегка поношенных домашних штанах и такой же мягкой футболке, из-за чего выглядел по-домашнему уютно. Поверх был надет фартук с забавным рисунком — кролики в поварских колпаках жарили яичницу, и один из них, судя по всему, уже подпалил себе ухо. Этот фартук Вэлери купила когда-то для мамы в маленьком кухонном магазинчике у станции, но та редко бывала дома, как и отчим. Поэтому фартук чаще просто болтался на крючке среди полотенец, пока Кенто не решил его использовать.       Мужчина медленно накладывал рис в миску, его спина, широкая и чуть ссутуленная, была повёрнута к Вэлери. Пар поднимался от кастрюли, оседая на его очках, и он на мгновение снял их, протерев рукавом. Девушка устроилась за столом, подтянув одну ногу к груди и уперев подбородок в колено. Она наблюдала, как он двигается — неторопливо, уверенно, будто каждое действие было продумано заранее.       — Держи, — он поставил перед ней миску с рисом, аккуратно уложенным горкой.       Затем появилась тарелка с жареным мясом — тонко нарезанные ломтики, покрытые золотистой корочкой, от которых так и тянуло аппетитным дымком. Рядом легла небольшая пиала с маринованными овощами, хрустящими и чуть кисловатыми. Нанами сел напротив, и кухня наполнилась лёгким звоном посуды и тёплыми запахами еды.       — Как учёба? — спросил он, беря палочки.       Вэлери покрутила кусок мяса в соусе, прежде чем отправить его в рот.       — Всё нормально. Но алгебра… — она поморщилась, — ещё хромает.       Она с наслаждением прожевала мясо, слегка прикрыв глаза. Оно было идеально — сочное, с лёгкой остротой и сладковатым послевкусием. Нанами готовил лучше матери, и в детстве Вэлери часто клянчила у него запечённую рыбу с хрустящей корочкой или его фирменные стейки.       — Нужен репетитор? — предложил он, внимательно глядя на неё.       — Ох, нет… не стоит. Не переживай, — поспешно ответила она, не желая обременять его.       Кенто кивнул, принимая её ответ, но девушка заметила, как его брови чуть сдвинулись — он всё равно волновался.       В этот момент к столу, виляя хвостом, подбежала собака — белый японский шпиц по кличке Рю. Он начал облизывать ногу Вэлери, вызывая у неё нежную улыбку.       — Ах ты, попрошайка, — рассмеялась она, почесав псу за ухом.       Эту собаку Нанами подарил её матери, когда они только переехали в Японию, и сейчас он был уже взрослым, верным членом их маленькой семьи. Рю устроился у её ног, положив голову ей на ступни и глядя на неё, ожидая, пока девушка начнёт с ним играть.       — Уже думала насчёт дня рождения? — спросил мужчина, глядя на пса.       — Хотела погулять с друзьями, — ответила Вэлери, запивая еду томатным соком. — Там, в парке Ёёги, ярмарка будет. Думала, погуляем там.       — Нужны деньги?       Вэлери снова почувствовала лёгкое смущение. Она не любила просить. Но мысль о ярмарке, о возможности провести время с друзьями, перевесила. Она опустила голову, ковыряя рис палочками, будто внезапно заинтересовавшись его текстурой.       — Немного, — тихо сказала она, пожимая плечами.       — Не стесняйся, — сказал он, его голос был мягким и ободряющим. — Скажи, сколько нужно, и я дам. Ты же знаешь, я всегда рад помочь.       Вэлери подняла на него взгляд. В его глазах не было ни тени осуждения или недовольства, только искренняя забота. Конечно, она знала, что он не бросит её, что будет всегда рядом. Этот мужчина сделал для неё больше, чем родной отец.       — Спасибо, — прошептала она, и улыбнулась.       Нанами замер на секунду, затем его лицо осветилось тёплой улыбкой. Он потянулся через стол и слегка потрепал её по голове, как делал это, когда она была маленькой.       — Всегда пожалуйста, дочка.       Они продолжили ужинать в тишине, нарушаемой лишь тихим посапыванием Рю у ног Вэлери. Она чувствовала себя спокойно и защищённо, словно в этом маленьком мире, наполненном теплом и заботой, ей не грозили ни тревоги, ни сомнения.       После ужина Нанами, уставший, уснул на диване, газета выпала из рук и лежала на груди. Вэлери, с нежной улыбкой, подошла к нему и осторожно накрыла его пледом, поправив ткань, чтобы он не замёрз. Его дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты, а на лбу застыла морщинка — след дневных забот. Она на секунду задержалась, разглядывая его лицо, потом тихо провела пальцем по его руке — шершавой от работы, но такой родной.       Затем она посмотрела на Рю, который сидел рядом, внимательно наблюдая за ней и радостно виляя хвостом.       — Пойдём, — прошептала она, и пёс тут же вскочил, заскребя когтями по полу.       Она быстро оделась в джинсы и клетчатую рубашку и пристегнула поводок. Рю уже подпрыгивал у двери, нетерпеливо поскуливая.       — Терпение, — рассмеялась она, открывая дверь.       Пёс, словно почувствовав её настроение, вильнув хвостом, рванул вперёд. Вэлери рассмеялась, ощущая лёгкость в каждом шаге. Они шли по знакомым улицам, мимо ярко освещённых витрин магазинов, которые начинали только зажигаться, и уютных кафе, откуда доносились приглушённые голоса и смех. Вечерний воздух был тёплым, ароматным, принося с собой запахи цветущих деревьев и далёкий аромат жареной еды с какой-то уличной лавки.       Она вдыхала полной грудью, чувствуя, как город оживает вокруг неё, а рядом, тёплый и преданный, бежал её самый верный друг.       Рю то и дело останавливался, чтобы обнюхать куст или фонарный столб, а затем снова бежал вперёд, оглядываясь на Вэлери, словно приглашая её следовать за ним. Она с удовольствием поддавалась его игривому настроению, позволяя себе просто наслаждаться моментом.       Когда солнце, распластавшись по краю горизонта, окрасило небо в нежные оттенки персикового и сиреневого, Тоджи вышел на прогулку. Не один — к нему тут же прилипла, как репейник, Танака. Её пальцы, украшенные дешёвым блестящим лаком, впились в его мускулистое предплечье, иногда скользя по шрамам сквозь тонкую ткань рубашки, то снова цепко сжимаясь. Её смех — громкий, с придыханием и закидыванием головы — резал вечернюю тишину. Тоджи чувствовал её настырность каждой клеткой кожи, но предпочитал глухое, привычное игнорирование, уставившись куда-то вдаль, за линию крыш.       — Ты сегодня особенно молчалив, — томно протянула она, надувая губы, покрытые липким блеском. Порыв ветра сорвал с её плеч пряди чёрных, тусклых на этом свету волос и прилепил к губам. Она с раздражением отбросила их назад, но ветер, словно дразня, тут же вернул всё на место.       Фушигуро лишь хмыкнул, даже не удостоив её взглядом. Его глаза, холодные и отстранённые, были устремлены в розовеющую даль, где уже зажигались первые звёзды.       — Просто устал, — бросил он односложно, желая, чтобы эти два слова стали стеной между ними.       Она фыркнула, и её лицо исказила обиженная гримаса. Она ждала комплимента, намёка, любого знака внимания, ради которого надела эту до неприличия короткую юбку, сейчас вздымавшуюся при каждом шаге, обнажая пышные бёдра в сетчатых колготках. Пожилая женщина, проходившая мимо, цокнула языком и пробормотала сквозь беззубый рот что-то о «стыде и сраме». Тоджи почувствовал острое раздражение, подступившее комом к горлу. Молча, почти машинально, он достал из кармана потрёпанных джинсов пачку сигарет. Встряхнул, выбил одну, сунул в уголок рта, а затем протянул пачку Хифуми, приподняв бровь в немом вопросе. Та, не заставляя себя ждать, ловко вытащила сигарету длинными пальцами и зажала её между губами. Он щёлкнул зажигалкой — сначала для себя, сделав глубокую, обжигающую затяжку, чувствуя, как никотин снимает внутреннее напряжение, — потом протянул огонь ей. Она прикурила, прикрыв глаза, и выдохнула дым ему почти в лицо, игриво прищурившись.       Мысль о том, что она увязалась за ним, стоило ему только переступить порог, вызывала тошноту. Цумики, её дочь, что-то кричала с порога, но Танака лишь махнула рукой, крикнув «Не болтайся долго!», и побежала к нему, вцепясь в его шею влажными руками.       Он выпустил струйку дыма в сторону, глядя на её профиль. Заметил ли бы он её в толпе? Вряд ли. Она не была красавицей — черты лица простоваты, взгляд жадный. Но она умела то, что он ценил: ублажать и готовить. Еда на её столе была всегда сытной и горячей, а в постели она не знала слова «нет». Она не требовала нежностей, не ждала поцелуев. Её подход был практичен: увидела его — и сразу руками, губами, всем телом пыталась его заслужить, угодить, как будто от этого зависела её жизнь.       Раньше он заходил к ней часто. Женщина, заслышав его шаги у двери, тут же выталкивала засматривающую телевизор Цумики на улицу с парой купюр на мороженое. Не успевала дверь закрыться за девочкой, как она сама, не говоря ни слова, расстёгивала его ремень, падая перед ним на колени прямо в тесной прихожей. Её действия были быстрыми, опытными, почти механическими. Она знала, что ему нравится, и выполняла это с упорством фанатика, стараясь заглушить своим рвением отсутствие истинной страсти. Однажды, в пылу, она притащила его на кухню, расстелила на холодном линолеуме старый плед и, сидя верхом на нём, двигалась с закрытыми глазами и сжатыми челюстями, её короткие ногти впивались в его плечи, оставляя красные следы.       А потом был тот случай в гараже. Он был с какой-то случайной незнакомой, чинившей у него мотоцикл. Девушка была прижата грудью к сидению старого мотоцикла, пока мужчина был позади неё. И тут распахнулась дверь — там стояла Танака, с пакетом домашней еды. Её лицо исказила такая ярость, какой он в ней не видел никогда. Она закричала, хрипло и нечленораздельно, швырнула в него гаечным ключом, потом монтировкой. После этого он не появлялся у неё два месяца. Пока однажды вечером она сама не пришла к нему. Без звонка, без слов. Вошла, опустилась на колени на грязный пол мастерской и потянулась к его застёжке дрожащими руками, в глазах — смесь отчаяния и злобы.       Внезапно Тоджи замер. Его рассеянный, плывущий взгляд резко сфокусировался, пальцы с такой силой сжали сигарету, что та хрустнула и сломалась пополам, рассыпая пепел на джинсы и асфальт.       На другой стороне улицы, озарённая золотом угасающего солнца, шла Вэлери. Рядом с ней, радостно помахивая пушистым хвостом и обнюхивая каждый кустик, семенил Рю. Она шла легко, почти танцуя, её смех — чистый, звонкий, без всякой театральности — долетал до него, перекрывая шум города. В этот миг Тоджи почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное внутри него дрогнуло, растаяло и уступило место внезапному, согревающему изнутри теплу. Он забыл о Танаке, её сигаретном дыме, её цепких руках. Весь мир сжался до одной точки — до Вэлери, шагающей навстречу багряному закату, с улыбкой, обращённой к псу.       Она не сразу его заметила. Смотрела то на дорогу, то на Рю, который увлёкся погоней за шуршащим пакетом. Но когда её взгляд, скользнув по улице, наткнулся на него, дыхание мужчины перехватило. Сердце сперва нырнуло куда-то в пятки, а затем заколотилось с такой бешеной силой, что звон отдался в висках.       Её шаг замедлился, споткнулся, остановился. Губы, только что растянутые в улыбке, слегка приоткрылись. Пальцы, державшие поводок, судорожно сжали его сильнее. В её широко распахнутых глазах, таких ясных и живых, промелькнула целая буря: удивление, мгновенная радость (он это уловил — надежда кольнула его в грудь), а затем — понимание, и на её смену пришла холодная, отстранённая ясность. Её взгляд скользнул по фигуре Танаки, прилипшей к его руке, по её короткой юбке, оценил картину целиком — и тут же, будто обжёгшись, отпрянул. Она опустила глаза, резко дёрнула поводок, подзывая Рю.       «Она смущена? Ей неприятно? Ей… не всё равно?»       Эта мысль пронзила его острым, почти болезненным удовлетворением, смешанным с внезапным, унизительным стыдом. Танака, почуяв перемену в его неподвижности, резко повернула голову. Её натянутая, кокетливая улыбка исчезла, словно её сдуло тем же ветром. На смену пришло узкое, подозрительное выражение, перешедшее в откровенную неприязнь. Она презрительно фыркнула, её взгляд-скальпель прошёлся по простой одежде Вэлери, по её естественным, не накрашенным губам, и задержался на собаке.       Она дёрнула Тоджи за руку, пытаясь физически развернуть его к себе, но его тело было словно высечено из камня. Он даже не почувствовал её касания. Он видел только, как Вэлери, сделав над собой усилие, подняла голову. Не глядя на него, устремляя взгляд куда-то прямо, она твёрдо, чуть более быстрым шагом, двинулась дальше. Но теперь её спина была прямее, а плечи — напряжены.       — Милый, — сладким голосом прошипела Хифуми, впиваясь ногтями ему в запястье. — Это же та девочка, что дружит с твоим сыном? Какая… милая. Очень скромная, да?       Мужчина не ответил. Он всё ещё смотрел вслед удаляющемуся силуэту, в горле стоял горький комок. Стыд за эту пошлую сцену, за то, что Вэлери видела его в таком свете, жег его изнутри.       — Тоджи! Ты вообще меня слышишь? — её голос сорвался на визгливый шёпот, и она дёрнула его за руку уже со всей силы, заставив наконец пошатнуться.       Но его взгляд уже был пуст. Он смотрел в пустоту, где только что растворился в сумерках светящийся образ, и в этой пустоте было лишь гулкое, навязчивое эхо собственного провала.       Фушигуро медленно перевёл взгляд на неё, лицо было каменным. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе контроль. Длинные пальцы непроизвольно сжались в кулак, а потом разжались, будто отпуская напряжение.       — Нет.       Она вздрогнула от его резкого ответа, словно её хлестнули по щеке. Губы её сжались в тонкую нить, побелевшую по краям. В тёмных глазах вспыхнул гнев, зрачки сузились, но она быстро подавила его, натянув на лицо маску обиды. Она даже прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы вызвать влажный блеск в глазах.       — Тоджи, ты невыносим! — прошипела она, отдергивая руку так резко, что браслет звонко ударился о запястье. — Я пытаюсь быть милой, а ты… ты просто грубиян!       Фушигуро лишь пожал плечами, лёгкое движение, полное полнейшего равнодушия. Его взгляд снова скользнул в сторону, куда ушла Вэлери, будто его туда тянуло невидимой нитью. Он взъерошил чёрные волосы небрежным жестом, и несколько прядей упали ему на лоб, а затем повернулся и пошёл дальше, с привычной, ленивой грацией доставая новую сигарету из пачки. Пламя зажигалки осветило его острые скулы на мгновение.       Хифуми быстро зашагала за ним, едва поспевая. Её лицо покраснело от негодования, на шее выступили тонкие жилки. Его шаги были быстрыми, широкими, отчего ей приходилось семенить почти бегом, каблуки неприятно цокали по асфальту. Сумка на её плече билась о бедро.       «Почему он смотрит так на эту малолетку?»       Эта мысль пронзила её, острая и колкая, вызывая волну ревности и злости, которая подкатила комом к горлу. Её губы презрительно скривились, придав лицу неприятное выражение. Она с силой бросила недокуренную сигарету в сторону, и та, описав дугу, закатилась под лавочку, рассыпая искры.       — Я… — запнулась она, яростно сверля взглядом его спину, широкую и неприступную под тёмной тканью рубашки. — Я же для тебя стараюсь! Готовлю, терплю твои закидоны! А ты… ты даже спасибо не можешь сказать, только смотришь как баран на эту соплячку!       Тоджи остановился. Он медленно повернулся к ней всем корпусом, и в этом движении была какая-то скрытая угроза. В его глазах плескалась неприкрытая, тоскливая скука, а в кривой ухмылке, тронувшей один уголок рта, — намек на холодное презрение. Он поднёс сигарету ко рту, затянулся так, что тлеющий кончик ярко вспыхнул, и выпустил густую струю дыма ей прямо в лицо, не моргнув.       — Стараешься? Никто тебя не просил, — процедил он сквозь зубы, голос низкий и хриплый от дыма.— Хочешь благодарности? Работу нормальную найди, а не крутись возле меня, как муха возле дерьма.       Она осеклась, резко вдохнув, как будто её окатили ледяной водой. В голове пронеслась мысль, и она с ужасом поняла, что была в шаге от того, чтобы выдать свою самую страшную тайну — признаться в том, что она действительно, глупо и безнадёжно привязана к нему. В отношениях с Тоджи это было равносильно смертному приговору, полному и окончательному разжалованию. Вместо этого она решила сменить тактику. Наигранно вздохнув, Хифуми попыталась изобразить сожаление на лице, заставив уголки губ дрогнуть, а брови слегка сойтись.       — Ладно, прости, я перегнула палку, — она приблизилась к нему, нарушая личное пространство, игнорируя его отталкивающий жест и холодный взгляд. — Просто… Ты сегодня какой-то странный. Может, выпьем сегодня вечером у меня? Расслабишься, поговорим… Забудем об этой девчонке, — она провела кончиком пальца по его груди, медленно, стараясь соблазнить.       «Неужели он настолько ослеплен этой малолеткой, что не видит, что у него под носом? Неужели он правда предпочтёт её мне?»       Фушигуро затянулся, не глядя на Танаку. Дым кольцами уплывал в тёплый воздух. Она нервно кусала губу, размазывая блеск, ожидая его ответа, но он лишь резко отстранился от её прикосновения, как от чего-то липкого, и закатил глаза к небу, будто ища там терпения.       — Тоджи… Я же не враг. Может, тебе просто нужно выпустить пар? — фальшиво мягко вздохнула она, наклоняя голову набок, чтобы казаться милее. — Я знаю, как тебе помочь…       — Отвали, — проговорил он хрипло и покашлял, прикрыв рот тыльной стороной ладони, а затем стряхнул пепел с сигареты резким щелчком.       — Ой, ну вот опять! — она резко покраснела от злости, но тут же, заставив себя, снова растянула губы в слащавую улыбку. — Ты всегда такой грубый… — нарочито вздохнула она, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь уловить знакомый запах табака и его порошка. — Или тебе просто нравится, когда я за тобой бегаю?       Тоджи наконец повернул к ней лицо. В его взгляде не было ни игры, ни намёка на интерес, только усталость. Он поднёс сигарету ко рту для последней затяжки, и в этот миг его черты в дымке казались особенно резкими и безжалостными.       — Ты мне не нравишься, если намекаешь на это, — произнёс он чётко, почти без интонации, глядя прямо ей в глаза. Затем раздавил окурок под каблуком ботинка с медленным, окончательным нажимом, развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись, оставив её одну посреди тротуара с горящими щеками и комом ледяной ярости в груди.       — Тогда почему ты продолжаешь приходить ко мне, а? — голос её сорвался, запнувшись на первом слове. — Почему каждый раз, когда тебе нужно разрядиться, ты ищешь именно меня?       — Потому что ты рядом. И молчишь. Обычно.       Горькая усмешка исказила её губы. Она сделала шаг вперёд, и свет от одинокого фонаря упал на её блестящие от слёз глаза.       — Ты… ты сволочь. Ты пользуешься мной, а сам таращишься на эту… на эту девчонку, которая даже не смотрит в твою сторону!       И тут Тоджи, движением быстрым и резким, вцепился в её запястье. Кости сжались под его пальцами, заставив её вскрикнуть от неожиданной боли. Он рванул её к себе, наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее сигаретами и гневом, обожгло её кожу.       — Закрой свой рот, — прошипел он. — Не смей о ней говорить. Не смей приплетать её к своим чёртовым проблемам.       Танака замерла во второй раз, но теперь это была оцепеневшая тишина после взрыва. В её широко раскрытых глазах отразился уличный свет, а в их глубине плескался целый океан — шок, острая, унизительная боль и дикое, первобытное желание замахнуться и ударить его изо всех сил. Мышцы на её плечах напряглись, дыхание стало частым и поверхностным… Но вместо удара она медленно, с усилием выдохнула весь воздух из лёгких. И вдруг засмеялась. Смех сорвался с её губ — сначала тихий, сдавленный, а затем перерос в громкий, надрывающий, почти истерический хохот.       — О-о-о… — протянула она, и её палец, холодный и дрожащий, потянулся к его лицу, скользнул по скуле. Он резко дёрнул головой, отвернувшись. — Так вот в чём дело. Ты влюбился. В неё, — она захохотала снова, запрокинув голову, и в этом звуке не было ни капли веселья, только яд и торжество. — Боже, это же просто прелестно!       Фушигуро не выдержал. Он швырнул тлеющую сигарету под ноги, и ботинок с хрустом вдавил окурок в асфальт. Раздражение клокотало в нём, горячее и густое. Он чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Не будь она женщиной… Мысль промелькнула острая и тёмная. Но он лишь стиснул челюсти.       — Заткнись.       — Ты думаешь, она захочет такого, как ты? — продолжала она, не останавливаясь. — Такого сломанного… Ты даже говорить-то нормально не умеешь!       Он больше не мог это терпеть. Резким, отрывистым движением Тоджи оттолкнул её от себя. Она отлетела на шаг, споткнулась, но удержалась на ногах. Его глаза в полумгле горели холодным, яростным огнём. Танака же не отвела взгляда — напротив, она смотрела прямо на него, и в её взгляде читалось нечто пугающее: она наслаждалась его яростью, впитывала её.       — Давай, — выдохнула она, и её голос стал хриплым, но в нём звенела победа. — Ударь меня. Докажи, что ты ровно такой, как я думаю. Грязный. Жестокий. Сломанный.       Он замер. Кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как она замерла в ожидании, почти жадно приоткрыв рот. В воздухе повисла напряжённая, звенящая тишина, разряженная до предела.       И он резко отступил. Отшатнулся назад, будто от огня, и опустил руки. Вся ярость в его глазах погасла, сменившись внезапным, ледяным презрением.       — Ты больная, — произнёс он тихо, но так отчётливо, что каждое слово упало между ними, как камень. Он развернулся на каблуке и пошёл прочь — не в ту сторону, куда только что скрылась Вэлери, а в противоположную, растворяясь в сгущающихся сумерках, оставив её одну посреди пустыря, с её смехом, застрявшим в горле, и эхом его последних слов.       — И всё равно… ты вернёшься. Потому что кроме меня тебя никто не понимает.       Слова повисли в пространстве никем не услышанные, кроме неё самой. Тоджи — уже у поворота. Свет из окна падал на его профиль, делая его чётким и безжизненным. Он не замедлил шаг. Не дрогнул. Просто исчез.       И тогда в ней что-то сломалось. Тихий, окончательный щелчок, будто сломался стержень внутри. Хифуми стоя неподвижно, смотрела на пустое место, где он только что был. Дыхание было сбито, сердце билось где-то в горле, тяжёло и часто. Медленно, почти механически, она сжала руки в кулаки. Сначала слабо, потом всё сильнее, до хруста в суставах. Она не чувствовала боли — нет, она чувствовала что-то другое: необходимость ощутить хоть что-то реальное, материальное, кроме этой всепоглощающей внутренней пустоты. Её ногти впились в влажную кожу ладоней безжалостно. Сначала — просто давление, потом — тонкая, жгучая полоска боли. Она надавила сильнее, пока не почувствовала под ногтями что-то тёплое и влажное. Кровь. Её собственная кровь проступала тонкими полумесяцами на бледной коже. Капелька скатилась по внутренней стороне пальца и упала на тёмный асфальт, оставляя крошечное, едва заметное алое пятнышко.       — И особенно не поймёт она…       Она выпрямила спину и медленно разжала кулаки. Ладони горели, по ссадинам сочилась кровь, но она смотрела на них не как на раны. Больше она не будет пассивной. Не будет ждать, пока он соизволит вернуться. Не будет надеяться на понимание.       Она поняла, что не может сдаться. Просто не может. Это не в её природе. Он хотел игры? Хотел видеть в ней безмолвную игрушку, фоновый шум своей жизни? Хорошо.       Она не позволит ему выиграть. Она не позволит ему, спокойному и безразличному, развернуться и уйти, разрушив всё на своём пути. Разрушить её жизнь? Её хрупкий, выстраданный мир, который и так состоял из одних обломков? Нет. Это было уже слишком.       И она пойдёт до конца. Даже если это разрушит её. Даже если это уничтожит последние остатки той девушки, которой она была когда-то… Даже тогда…

***

      Вечерняя тишина в доме казалась обманчивой. Тихий скрип двери прозвучал как выстрел в напряженной тишине, что царила в голове Вэлери. Квартира встретила её теплом и густым, уютным ароматом тушеного мяса, который Нанами, судя по всему, приготовил. Она машинально поставила кеды на полку, пальцы слегка дрожали.       На кухне царила картина, одновременно умиротворяющая и усиливающая её внутренний разлад. Под мягким светом мама сидела, согнувшись, будто невидимый груз придавил её плечи. Её волосы, обычно уложенные с беззаботной элегантностью, сейчас были собраны в небрежный хвост, отдельные пряди прилипли к вискам. Нанами стоял у плиты, перекладывая мясо из сковородки в глубокую керамическую миску.       — Ешь, пока горячее, — его голос, обычно бархатный и спокойный, сейчас звучал тише, бережно. Он поставил тарелку перед Эммой и сел рядом, положив свою крупную ладонь поверх её руки. — Весь день на ногах. Тебе нужен отдых.       Эмма не ответила сразу, лишь подняла на него взгляд. Её зелёные глаза, потухшие и окруженные тенями усталости, на мгновение ожили, словно в них отразился мягкий свет от лампы. Уголки её губ дрогнули, и медленно, будто преодолевая тяжесть, на лице распустилась усталая, но бесконечно тёплая улыбка. Она перевернула ладонь, сплетая пальцы с пальцами мужа.       — Спасибо, — прошептала она, и голос её сорвался на хрипотцу. — Без тебя я бы, наверное, забыла, что есть нужно.       В этот момент к её ногам метнулся Рю, его пушистый хвост работал как пропеллер, сметая невидимую пыль с пола. Он ткнулся холодным влажным носом в её колено, а затем улёгся на ступни, тяжёлый и тёплый живой груз, как бы говоря: «Я здесь. Я на страже». Женщина наклонилась, почесала его за ухом, и собака издала глубокий, довольный вздох.       Тишину нарушил её голос.       — Привет, — сказала Вэлери, застыв в дверном проёме.       Эмма вздрогнула, словно вынырнув из глубины своих мыслей, и подняла голову. Усталость на её лице не исчезла, но отступила, потеснённая привычной, мгновенной материнской любовью. Она склонила голову набок, изучая дочь.       — Привет, солнышко. Как день? Ты обязательно должна попробовать, что Нанами приготовил. Это нечто божественное.       Вэлери сделала шаг вперёд, к свету и теплу кухни, но чувствовала себя отстранённо, как наблюдатель за чужой идиллией.       — Всё нормально, мам. Я… я уже поела с Нанами, — она кивнула в сторону мужчины, и её взгляд невольно задержался на нём.       Кенто не отводил глаз от жены. Он смотрел на неё не как на уставшую женщину, а как на самое хрупкое и драгоценное сокровище, ожидая, когда она поднимет ложку. В его взгляде не было нетерпения, только тихое, безоговорочное присутствие. Это была любовь в самой чистой, самой надёжной её форме — не требующая, а дающая. Любовь, которая стала фундаментом их дома после всех несчастий.       Эмма, следуя за взглядом дочери, снова посмотрела на мужа. Её улыбка стала ярче, в уголках глаз появились лучики морщинок. Она потянулась к нему, обвила рукой его шею и притянула к себе, чтобы нежно, со звуком легкого «чмок», поцеловать в щёку, прямо возле угла губ.       — Самый лучший, — прошептала она ему на ухо, но достаточно громко, чтобы слышала Вэлери.       Этот простой жест любви стал последней каплей. Вэлери почувствовала, как её собственное одиночество и внутренняя смятенность сжались в тугой, болезненный комок под рёбрами. Ей нужно было бежать. Бежать от этого тепла, которое так контрастировало с холодом внутри неё.       — Я… я очень устала. Пойду в комнату, — она произнесла это быстро, подошла, наклонилась и чмокнула мать в висок, ощущая под губами прохладу её кожи. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, дорогая. Спи сладко, — Эмма провела рукой по её волосам. Нанами мягко улыбнулся и кивнул.       — Выключай свет, не читай до утра, — сказал он ей.       Вэлери кивнула в ответ и почти выбежала из кухни, оставив за спиной островок семейного счастья.       В своей комнате она с размаху захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Дыхание сбилось. Она сорвала с себя джинсы и рубашку, словно они жгли кожу, и натянула обратно пижаму.       С глухим звуком она плюхнулась лицом в подушку. И тут на неё нахлынуло — не боль, а тягучее, удушающее предчувствие. Сердце забилось тревожно и неровно, как будто предупреждая о надвигающейся буре.       И тогда пришли образы.       Не мысли. Образы. Яркие, навязчивые.       Его глаза. Не просто голубые. Ледяные, пронзительные. Взгляд, который скользил по ней. Под которым она чувствовала себя раздетой догола, не физически, а душевно.       Его лицо. Резкие черты, отточенные жизнью и ответственностью. Щетина, тень на сильных челюстях, которую так и хотелось коснуться, чтобы проверить, колется ли она на самом деле. И этот шрам. Этот крошечный штрих в углу рта. Он не уродывал. Он притягивал.       Озеро. Солнце, играющее на воде. Слова, замершие у неё в горле, когда его рука легла на её талию. Она помнила, как её тело отозвалось мурашками, не от страха, а от чего-то совсем иного. Того, чего она раньше не ощущала.       Волна стыда, возмущения и запретного любопытства накрыла её с головой.       «Нет!» — закричал внутри неё голос разума. Но тело помнило. Сердце помнило.       Не выдержав давления, Вэлери вдавилась лицом в подушку глубже и издала протяжный, глухой, отчаянный крик. Звук заглушился в мягих перьях, оставив после себя лишь хрип в горле и влагу на ресницах.       — Это же отец Мегуми… Отец. Мегуми, — шептала она в ткань, задыхаясь. — Ты с ума сошла? Он взрослый. А ты… ты просто девочка со своими глупыми проблемами.       Это было неправильно. Неправильно на столько, что голова шла кругом. Предательство по отношению к Мегуми, по отношению к себе самой, гризли её изнутри.       Она откинулась на спину, уставившись в потолок. Слёзы текли по вискам и впитывались в волосы. Да, она не та женщина. Но почему так хотелось быть на её месте?       Она не знала, что делать. Но она знала одно: тихая, спокойная жизнь, где её самые сложные переживания касались учёбы или ссор с друзьями, закончилась.       Вэлери сжала подушку так сильно, что костяшки пальцев побелели, пытаясь унять предательскую дрожь, бегущую по её спине мелкими волнами. Она закусила нижнюю губу, пока в горле снова не встал знакомый горький ком. Воспоминания накатывали на неё плотные и тяжелые.       Ей было десять, когда они с мамой переехали. Новая страна пахла чужими цветами, чужими блюдами. Язык ломался во рту неуклюжим, непослушным камнем. Она видела, как мама расцветает рядом с Нанами — её смех стал звонче, глаза светились, — и от этого чувство собственной потерянности становилось только острее. Где её место?       Она часто сидела на старых деревянных качелях во дворе, словно безмолвная тень, раскачивающаяся едва заметно. Пальцы впивались в холодные звенья цепей, пока она наблюдала, как соседские дети носились в догонялки. Их крики сливались в непонятный, но такой живой поток, в который так и хотелось окунуться. Однажды она подошла ближе. Сделала робкий шаг навстречу к их миру. Девочка по имени Акира, с двумя аккуратными хвостиками, резко развернулась и толкнула её в плечо.       — Ты выглядишь не как мы! — прозвучал её звонкий, жестокий голос. — И говоришь плохо!       Хохот, острый и колючий, как щепки, обжег Вэлери. Она не помнила, как бежала домой. Слёзы заливали всё, делая мир расплывчатым и водянистым. В своей комнате она сползла по двери на пол, вжавшись в угол. Лицо она уткнула в мягкую, уже слегка потёртую шерсть плюшевого мишки — подарка Нанами.       Дверь тихо скрипнула. Нанами не постучал — он просто вошёл, и комната будто бы слегка изменила давление, наполнившись его спокойной, плотной тишиной. Ему был двадцать четыре, но в его светлых, внимательных глазах жила мудрость. Явно не соответсвуя его возрасту. Он не произнес ни одного пустого слова. Молча, неспешно, он опустился на корточки перед ней, его джинсы мягко натянулись на коленях. Большая, тёплая рука легла плашмя на её вздрагивающую спину.       Она подняла к нему лицо, с мокрыми дорожками от слёз, и её губы задрожали.       — Они… они меня… — голос сорвался на шепоте, полный осколков. — Я никому не нужна. Я тут лишняя.       Слова вырывались сдавленно, путаясь и набегая друг на друга — и на английском, и на том корявом, начальном японском. Кенто слушал. Неподвижно. Его взгляд не отрывался от её лица, впитывая каждую эмоцию, каждую реплику. В его молчании не было ни тени осуждения, ни нетерпения. Было лишь полное, абсолютное присутствие. Когда её голос окончательно пресёкся, сменившись тихими всхлипами, он мягко, почти неслышно выдохнул.       — Ты не одна. Всё это сложно, да. Но станет легче. Я помогу.       Не ждав ответа, он поднялся и подошёл к книжной полке. Его длинные пальцы скользнули по корешкам, вытащив старый, потрёпанный учебник японского. Он вернулся и опустился на пол рядом с ней, скрестив ноги. Страницы пахли пылью и слегка сладковатым ароматом бумаги. Он открыл книгу на первой главе, где рядом с иероглифами красовались детские, старательные пометки карандашом — его собственные.       — Начнём с простого, — его голос был низким и ровным. — Язык — это ключ. Чем лучше ты его возьмешь в руки, тем больше дверей отопрется.       Вэлери, всё ещё прижимая к груди игрушку, кивнула. Слёзы постепенно перестали течь. В её мокрых глазах, застланных пеленой, дрогнула и затеплилась крошечная, неуверенная искорка — не счастья ещё, но надежды. Нанами указал на первую строку.       — Посмотри на мои губы. Повторяй за мной, — он четко, утрированно артикулируя, произнес. — Ко-н-ни-чи-ва.       — Ко-н…ни-чи…ва.       — Хорошо. Очень хорошо, — уголки его глаз мягко сморщились. — Ещё раз, только помедленнее. Чувствуй каждый звук.       Он не торопился. Иногда брал её руку и подносил к своему горлу, чтобы она ладонью чувствовала вибрацию. Исправлял терпеливо, без раздражения. Подбадривал тихим «да», кивком или едва уловимой улыбкой, которая делала его строгое лицо добрым. С каждым новым словом, с каждой правильно составленной фразой, смущение и страх внутри Вэлери будто отступали на шаг, уступая место слабому, но настойчивому чувству: «У меня получается».       Когда наступил тот первый школьный день, Вэлери проснулась до рассвета. Сердце стучало, как маленький, испуганный барабанчик. Она надела тщательно выглаженную рубашку и юбку, надела чёрные гольфы. Десять раз перебрала содержимое рюкзака. Нанами ждал её на кухне, молча протянув коробочку с идеально сложенным обедом. Их взгляды встретились. Он ничего не сказал, лишь слегка, почти незаметно кивнул. Этот кивок значил больше всех слов.       — Идём, — прошептала она себе, выходя на улицу.       Школьные коридоры оглушили её гамом — скрипом подошв, смехом, звонкими окликами. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, скользящие, оценивающие. Один мальчик, проходя мимо, бросил короткий, неразборчивый комментарий своим друзьям, и они фыркнули. Старая, знакомая жгучая волна стыда подкатила к горлу. Ладони стали ледяными и влажными.       И тогда она вспомнила. Не просто слова, а тёплую, тяжёлую ладонь на спине. Спокойное дыхание рядом. Уверенные, четкие линии иероглифов на странице. «Ключ, — пронеслось в голове. — Это всего лишь ключ».       Вэлери остановилась посреди потока детей. Закрыла глаза на секунду. Глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет грудь, холодный и чистый. Потом выдохнула, медленно, выпуская вместе с воздухом дрожь. Она открыла глаза, выпрямила плечи, подняла подбородок — совсем чуть-чуть. И сделала шаг вперед, навстречу новому, еще незнакомому дню.       В тот день, 1 апреля, воздух в классе был густым и неподвижным, наполненным тихим шелестом страниц и приглушённым дыханием. Вэлери стояла на небольшом возвышении у доски, словно на крошечной, но невероятно яркой сцене. Пальцы её нервно теребили шершавую ткань юбки, закручивая её в плотный рулончик, а потом снова расправляя. Её взгляд, широкий и испуганный, метаясь по рядам, скользил по скучающим, вежливо-равнодушным лицам одноклассников. Она ловила взгляды, но они тут же ускользали, не задерживаясь. Казалось, она была прозрачной. Пока её глаза не наткнулись на него.       Он сидел чуть сбоку, у окна, сквозь которое падали рассеянные апрельские лучи, подсвечивая пылинки в воздухе. Его голова была слегка наклонена, словно он рассматривал необычный экспонат. Голубые глаза внимательно, без тени скуки, изучали её — от непослушных чёрных прядей, выбившихся из аккуратного хвоста, до носков туфель, чуть испачканых пылью с внутренней стороны. Его длинные пальцы отбивали тихий, почти неслышный ритм по краю парты: тук-тук-пауза, тук-тук. Непослушные тёмные волосы торчали на макушке и у висков, создавая ауру лёгкого, мальчишеского беспорядка. В этом взгляде не было ни жалости, ни насмешки — только сосредоточенное наблюдение. И Вэлери, словно магнит, притянулась к этой точке спокойствия. Она решила смотреть только на него.       Глубже вдохнув, она почувствовала, как воздух дрожит в лёгких, и заговорила, заставляя голос звучать ровно, хотя мелкая дрожь выдавала её в самом начале.       — Меня зовут Вэлери Бикерстафф. Мне 10 лет. — Она перевела дух, и её язык коснулся сухой верхней губы. — Мы с мамой переехали сюда недавно. Из Америки. Мы жили в Атланте… — она сделала крошечную паузу, видя, как он перестал стучать пальцами и замер, — может быть, вы слышали об этом городе. Там очень красиво, особенно весной, когда цветут магнолии.       Она почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, окрашивая их в нежный розовый цвет.       — Моя мама работает переводчиком в одной фирме. И она хорошо знает японский, — продолжила она. — Я люблю животных, особенно бездомных. Поэтому когда вырасту, открою для них приют, где будет много света и места для игр, — уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке при этой мысли. — Ещё я люблю читать книги о приключениях и рисовать… в основном собак и котов. Надеюсь, мы сможем подружиться.       Она закончила, и, вспомнив наставления мамы о вежливости, сделала небольшой, но чёткий поклон, сложив руки перед собой. Край её юбки мягко колыхнулся от движения.       В классе повисла тишина, такая густая, что в ней стал слышен далёкий гул машин за окном и собственное учащённое сердцебиение в ушах. И сквозь эту тишину — снова тот самый размеренный, успокаивающий тук-тук-пауза его пальцев по дереву. Она не видела реакцию других, но этот взгляд, который всё ещё держал её, не отрываясь, был как луч света в тёмной комнате.       Когда прозвенел звонок, звук был таким резким, что Вэлери вздрогнула. Коридор мгновенно наполнился гомоном, топотом, смехом и скрипом открывающихся дверей. Она медленно собрала свои новые учебники, аккуратно сложив их в стопку, и прижала к груди, как щит. Спускаясь по лестнице, она внимательно смотрела под ноги, считая ступеньки: одна, две, три…       Снаружи весна вступила в полную силу. Воздух был прохладным, напоённым нежным, сладковатым ароматом цветущей сакуры. Лепестки, розовато-белые и почти невесомые, медленно кружились в воздухе, как конфетти, устроенное самой природой. Вэлери нашла пустую скамейку под одним из деревьев. Она села, поставив книги рядом, и на мгновение закрыла глаза, позволяя солнцу согревать её веки, а аромату вишни наполнять лёгкие спокойствием.       Звук шагов, легких и быстрых, прервал её миг уединения. Кто-то опустился на скамейку рядом, не слишком близко, но и не далеко. Дерево слегка прогулось. Вэлери открыла глаза и увидела его профиль. Мегуми. Он сидел, откинувшись на спинку, руки глубоко в карманах темно-синих школьных брюк. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на облака, плывущие за школьной крышей, а уголок рта был слегка поджат, будто он решал сложную задачу в уме.       — Ты хорошо говоришь на японском, — сказал он наконец, не поворачивая головы. Голос его был ровным, чуть низковатым для его возраста, и в нём не было ни намёка на лесть или удивление — это была просто констатация факта.       Вэлери инстинктивно, по привычке, склонила голову в лёгком поклоне, чувствуя, как её волосы скользнут по щеке.       — Спасибо.       Тут он медленно повернулся к ней. Его голубые глаза теперь смотрели прямо, а на губах играла едва заметная, смущённая улыбка, которая коснулась только одного уголка.       — Не стоит кланяться каждому встречному, — произнёс он, и в его тоне прозвучала не критика, а скорее дружеское, немного озорное замечание. Он вытащил руку из кармана и провел пальцами по непослушным волосам, пытаясь их пригладить, но без особого успеха. — Я Мегуми. Мегуми Фушигуро.       — Очень приятно, — автоматически вырвалось у Вэлери, и она снова, словно марионетка, дёрнула головой вниз, чтобы поклониться. Но, осознав это мгновением позже, она резко остановилась, застыв в неловком полупоклоне. Жар стремительно хлынул к её щекам. Она быстро выпрямилась, уставившись на свои колени, и вцепилась пальцами в край скамейки, чувствуя под подушечками шершавую, прохладную древесину.       Этот день стал началом чего-то нового, словно первая страница в только что открытой книге. После уроков Мегуми, перебирая ремешок своего рюкзака, предложил проводить Вэлери до дома. Они шли рядом по тротуару, их шаги сливались в единый, мягко шуршащий ритм, а разговоры текли легко и непринужденно, прерываясь смешками и краткими паузами, заполненными взглядами. Прощаясь у её подъезда, они на мгновение застыли, обменялись теплыми словами, после чего Мегуми, засунув руки в карманы, медленно засеменил домой, лишь раз обернувшись, чтобы помахать рукой. Он оставил Вэлери с лёгким чувством радости и сладкого предвкушения, от которого она невольно прижала книги к груди и улыбнулась про себя.       Время шло, и вот им уже исполнилось по тринадцать лет. Средняя школа, с её шумными коридорами и запахом мела, стала их общим пространством, а Мегуми — её негласным защитником. Он всегда был рядом, словно тень: незаметно переставлял стул, чтобы ей было удобнее сесть, ловил её взгляд через класс, иногда молча протягивал забытую ручку.       Однажды в их класс, с шумом распахнув дверь, перевели нового ученика — Итадори Юджи. Он был энергичным, открытым и сразу же, широко улыбаясь, нашёл общий язык с Вэлери. Их смех, громкий и заразительный, часто разносился по классу, а оживлённые беседы, во время которых Юджи активно жестикулировал, заставляли Мегуми хмуриться. Он постоянно закатывал глаза в присутствии Итадори, его губы сжимались в тонкую линию, а плечи непроизвольно напрягались. Вэлери, замечая его реакцию краем глаза, слегка толкала его локтем в бок и шептала, прикрывая ладонью рот: «Будь чуть более открытым, Мегуми. Он хороший парень.» Но парень лишь отворачивался к окну.       Именно тогда, в тринадцать лет, когда Вэлери приболела, Мегуми познакомился с её мамой и Нанами. Это был пасмурный выходной день, и Мегуми, беспокоясь о ней, решил навестить подругу. Он шел к её дому, его шаги по мокрому асфальту были решительными, но в то же время в них чувствовалась легкая неуверенность; он то и дело поправлял воротник куртки.       Поднявшись на третий этаж, он остановился перед дверью, глубоко вдохнул, выдыхая пар, и постучал костяшками пальцев.       Дверь открылась с лёгким скрипом, и на пороге появился мужчина со светлыми, слегка взъерошенными волосами. В его руках была газета, а глаза, слегка сонные и покрасневшие от чтения, удивленно уставились на Мегуми. Он был одет в старую, но уютную домашнюю одежду, и от него исходил легкий, успокаивающий аромат свежесваренного кофе.       — Ты Мегуми? — спросил он, голос был спокойным, бархатистым, но в нем звучала нотка любопытства. Он отложил газету на тумбу у двери.       Фушигуро кивнул, стараясь не показывать своей нервозности и незаметно вытирая ладони о брюки.       — Да, я пришёл навестить Вэлери-чан, — ответил он, слегка смущаясь и опуская взгляд на принесенный пакет.       Мужчина улыбнулся и отступил в сторону, приглашая войти.       — Проходи, она в комнате, — сказал он, открывая дверь шире и делая широкий приглашающий жест рукой.       Мегуми шагнул в квартиру, сняв обувь и аккуратно поставив её у стены, ощущая давно забытый уют и тепло домашней обстановки: полки с книгами, вязаное покрывало на диване. В воздухе витала смесь запахов — свежих яблок, кофе и легкого аромата мыла с оттенком вишни.       Дверь в её комнату была приоткрыта, и изнутри доносился приглушённый звук телевизора, транслирующего какую-то музыкальную передачу. Мегуми тихо постучал по косяку и вошёл. Вэлери лежала на кровати, укрытая пушистым пледом. Её волосы, слегка растрёпанные, тёмными прядями падали на плечи, а мягкая пижама с узором облегала фигуру, подчёркивая формирующиеся изгибы. Она смотрела на экран, но, заметив друга, невольно улыбнулась, глаза её заблестели, и она приподнялась на локтях, поправляя подушку за спиной, словно радуясь его появлению.       — Привет, — тихо сказал Мегуми, его голос прозвучал немного глухо от волнения. Он поставил пакет с фруктами на тумбочку рядом с кроватью.       Затем он осторожно достал из глубины пакета небольшой, но аккуратный букетик незабудок, перевязанный тонкой синей ленточкой, и протянул ей, слегка краснея и глядя куда-то мимо.       — Это тебе, чтобы не болела, — произнёс он, стараясь звучать уверенно, но кончики его ушей выдавали смущение.       Вэлери взяла цветы, бережно коснувшись прохладных лепестков, вдохнула их тонкий, свежий аромат и улыбнулась ещё шире, прижимая букет к себе.       — Спасибо, они красивые, — прошептала она, глядя то на цветы, то в лицо другу, и её пальцы нежно погладили ленточку.       Он медленно опустился на край кровати, ощущая, как пружины матраса мягко подались под его вес. В воздухе витала тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене и лёгким шумом дождя за окном.       — Без тебя скучно, — проговорил он тихо, проводя ладонью по складкам одеяла. — Итадори мне всё мозги вынес. Вэлери рассмеялась — её смех был похож на звон колокольчика, но тут же перешёл в приглушённый кашель. Она прикрыла рот ладонью, а её плечи слегка вздрогнули. Фушигуро мгновенно наклонился вперёд, протянув руку к тумбочке, где стоял стакан с водой. Он осторожно взял его, почувствовав прохладу стекла, и подал подруге. Та кивнула в благодарность, делая маленький глоток, а потом поставила стакан обратно.       В этот момент дверь приоткрылась с мягким скрипом, и в комнату заглянула Эмма Бикерстафф. Она стояла на пороге, опираясь на косяк, и её тёмные волосы, собранные в аккуратный хвост, отбрасывали тень на стену. Её зелёные глаза, полные теплоты, мягко скользнули по Мегуми. На губах играла улыбка, подчёркивающая лёгкие морщинки у глаз — следы усталости и заботы.       — Вы здесь? — спросила она, переступая порог. Её шаги были почти бесшумными по ковру. — Спасибо, что пришёл. Вэлери немного приболела, как видишь.       Мегуми слегка опустил взгляд, почувствовав, как его щёки слегка теплеют, но одновременно с этим — облегчение от её доброго тона.       — Я просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке, — проговорил он почти шёпотом.       Эмма подошла ближе и положила ладонь на плечо дочери, слегка сжав его в жесте поддержки, и улыбнулась ещё шире. — Ну что, ребята, пойдёмте, я приготовила что-то вкусное. Надо подкрепиться, чтобы скорее поправиться.       Вэлери слегка покачала головой, но в её глазах, уставших от болезни, вспыхнул огонёк — желание подняться, пообщаться с другом…       Вот ей уже пятнадцать, и её жизнь, успевшая достичь однообразия, внезапно наполнилась красками. Всё началось с Нобары, которая ворвалась в её мир, как вихрь. Они познакомились на кружке иностранных языков: Вэлери приходила туда, чтобы не забыть родную речь, а Нобара, наоборот, жадно впитывала новые слова, щурясь от концентрации, когда пыталась повторить сложные звуки.       Их дружба крепла — они смеялись над глупыми шутками, а однажды, вчетвером с Итадори и Мегуми, решили пойти в кино.       Итадори заранее забронировал билеты, а в день похода буквально прыгал от нетерпения, поправляя рюкзак на плече.       У самого входа в кинотеатр, под мерцающими неоновыми вывесками, Нобара вдруг остановилась как вкопанная. Её взгляд упал на плакат с изображением странного существа в обтягивающем костюме.       — Ты серьёзно нас притащил в кино на фильм про Мужика-Червя?! — её руки упёрлись в бока. Рыжие пряди взъерошились, словно отражая её возмущение.       Юджи, пытаясь сохранить серьёзность, но с дрожащим уголком губ, поправил её.       — Это Человек-Червяк, Нобара. И это классный фильм. Спроси у Фушигуро.       Мегуми, стоявший чуть поодаль, перевёл взгляд с Нобары на Вэлери. Та прикрыла рот ладонью, но её плечи предательски вздрагивали от смеха, а глаза блестели весёлой искоркой.       Мегуми вздохнул, проведя рукой по волосам.       — Я тоже не в восторге от идеи смотреть фильм про мужика-червя.       — Это Человек-Червяк! — почти взвыл Итадори, делая страдальческое лицо и разводя руками, словно обращаясь к несправедливому миру.       В этот момент Вэлери мягко, но решительно потянула Фушигуро за рукав. Её пальцы слегка сжали ткань.       — Я думаю, будет весело, пошли, — прошептала она, и её улыбка стала словно обещанием — даже если фильм окажется ужасным, они проведут время вместе.       Мегуми кивнул, и вся четвёрка двинулась в зал, их шаги сливались с шумом толпы, а споры уже растворялись в предвкушении общего вечера.       В полумраке комнаты только полоска лунного света, пробивавшаяся сквозь щель в шторах, освещала неподвижную фигуру на кровати. Вэлери всё ещё лежала на спине, руки, недавно сжимавшие подушку, лежали вдоль тела ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали, словно пытаясь поймать что-то неосязаемое.       Её дыхание было неровным, неглубоким — то она замирала на несколько секунд, то делала резкий, почти шумный вдох, будто выныривая из темной воды воспоминаний. На губах остался солоноватый привкус от слёз. Она машинально провела кончиками пальцев по запястью, по тому месту, где был их браслет «дружбы».       Перед её глазами снова всплыла та женщина. Вэлери непроизвольно скривила губы, а потом с досадой схватилась за голову, прикрывая глаза. Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди, пытаясь свернуться в клубок и защититься от собственных чувств.       Её взгляд упал на экран телефона, лежащего рядом. Пальцы сами потянулись к нему, зависли над иконкой чата с Мегуми. Написать ему? Спросить… нет, что она может спросить? О его отце? Она положила телефон экраном вниз, с силой придавив его ладонью, как будто могла таким образом задавить и свое смятение.       Два желания боролись внутри, будто два живых существа. Одно тихое и правильное: «Будь взрослой. Будь сильной. Он просто отец твоего самого важного человека». Другое — темное, горячее, стыдное — шептало что-то совсем иное, рисуя картины, от которых щеки пылали даже в темноте.       Она закрыла глаза, но под веками продолжался тот же беспокойный фильм. В конце концов, она натянула одеяло с головой, создав маленькое душное пространство, где можно было спрятаться от мира и от самой себя, хотя прекрасно знала — от этих мыслей, непослушных и острых, как осколки стекла, не спрячешься нигде…