Теорема осколков

«Я не прошу тебя верить мне. Я прошу тебя позволить мне быть рядом, пока ты не решишь, стоит ли верить». Выздоровление заняло три недели. За это время Рацио ни разу не переступил ту грань, за которой начиналось давление. Он приходил, приносил книги, оставлял еду, обсуждал только рабочие моменты или нейтральные философские темы. Он словно выстраивал вокруг Авантюрина зону абсолютной безопасности, куда не проникали ни требования, ни ожидания. Авантюрин, наконец, начал дышать. Медленно, осторожно, как человек, который учится ходить заново. Однажды он поймал себя на том, что ждет прихода Рацио. Не его расчетов, не его подписей, а именно его. Звука его шагов в коридоре. Тяжелого вздоха, когда тот садился в кресло. Рацио часто делал пометки на полях книг карандашом, и Авантюрин ловил себя на мысли, что хочет посмотреть, что именно он подчеркивает. Это было обыденное, простое любопытство. Оно было настолько нормальным, что пугало. — Рацио, — позвал он однажды, когда доктор собирался уходить. Тот остановился у порога. — Да? Авантюрин мял в пальцах край одеяла. Ком в горле снова встал, но теперь это был не ужас. Это была решимость. — Тот ужин… — начал он и тут же осекся, почувствовав, как сердце уходит в пятки. — Тот ужин, который ты предлагал. Это… это до сих пор в силе? На лице Рацио мелькнуло что-то — удивление, мгновенная вспышка надежды, тут же подавленная. Он не бросился к нему, не стал улыбаться. Он остался стоять у двери, сохраняя дистанцию. — Это зависит от того, что ты вкладываешь в понятие "ужин", — осторожно ответил Рацио. — Если ты хочешь поужинать как коллега, чтобы обсудить остаточные последствия сотрясения, то да, это в силе в любой момент. — А если… — голос Авантюрина дрогнул. Ему казалось, что он вынимает собственные внутренности и выкладывает их на стол. — Если я хочу попробовать… тот вариант, который был изначально? Повисла тишина. Рацио медленно вернулся к койке. Он не сел на край, не навис. Он присел на стул, оказавшись на уровне глаз Авантюрина. — Авантюрин, — произнес он имя медленно, по слогам. — Я не торгуюсь. Я не требую. Если ты говоришь это, потому что чувствуешь себя обязанным за мою заботу или из чувства вины за прошлые отказы — забудь. Мы вернемся к тому, что было, и я не подниму эту тему больше никогда. — Нет, — Авантюрин мотнул головой. Глаза защипало, но он запретил себе плакать. — Не поэтому. Я… — он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я боюсь, Рацио. Я боюсь не тебя. Я боюсь себя. Меня там… — он махнул рукой куда-то в сторону, — научили, что я для этого. Что мужчина, который хочет мужчину — это… товар. Грязный товар. И когда я понял, что ты мне нравишься, мне стало так мерзко, что я хотел вырезать из себя эту часть. Мне казалось, если я позволю себе это чувство, я снова стану вещью. Рацио слушал, не перебивая. На его лице не было брезгливости, которую так боялся увидеть Авантюрин. Там была боль. Чистая, человеческая боль. — Это не так, — сказал Рацио, когда Авантюрин замолчал, задыхаясь. — Это никогда не было так. То, что они сделали — это насилие. Это не имеет никакого отношения к тому, что я чувствую к тебе. И к тому, что, как я надеюсь, ты начинаешь чувствовать ко мне. — А если я сломаюсь? — прошептал Авантюрин. — Если я… не смогу? Если ты прикоснешься, а меня вывернет наизнанку? — Тогда я не буду прикасаться, — спокойно ответил Рацио. — Или буду прикасаться ровно так, как ты сможешь выдержать. У нас нет графика. Нет сроков. Нет обязательств, кроме одного: честности. Если тебе страшно, ты говоришь мне "стоп". И я останавливаюсь. Без вопросов. Без обид. Это не торг, Авантюрин. Это не сделка. Это… — он замялся, подбирая слово. — Это попытка построить нечто новое. На старых обломках. Авантюрин смотрел на него долгим, пристальным взглядом. Он искал подвох. Искал ту самую хищную искру, к которой привык. Но видел только фиолетовые глаза, полные терпения и странной, невыносимой нежности. — Я… попробую, — выдавил он.