Омела

Новый год в Шотландии всегда встречали особенно, с размахом, не как у чопорных бриташек, боящихся лишний раз рыгнуть за столом. Богатое угощение к празднику всегда готовилось с вечера, столы ломились от всевозможных вкусных блюд, выкатывались бочонки с сидром и виски, украшались залы и дома и общее веселье охватывало всех — от мала до велика. Замок Килмарнок обстоятельно готовился к Хогманаю: взмыленные работники носились по коридорам с продуктами, таская снедь на кухню, где над вкусно пахнущими котлами властвовали громогласные повара. Жильцы замка, в свою очередь, старались не отсвечивать и не лезть под руку кулинаров, чтобы не попасть под тяжёлый половник. Слуги украшали залы красиво вышитыми гобеленами, можжевельником и пахнущими смолой еловыми ветвями, перевитыми цветными лентами. Девушки, радостно переговариваясь и хихикая, старательно развешивали по стенам засушенные с лета душистые травы, умудряясь повесить аккуратные букетики в самых неожиданных местах. Из сундуков доставались богатые наряды, тщательно сберегаемые к Новому году, раскрывались кошельки — в замок приехала пара знакомых торговцев, привезших с собой диковинные товары, которые обитатели замка тут же расхватали на подарки. Воины, не стоявшие на посту, таскали из реки воду в тяжёлых вёдрах и заливали склон, создавая давнюю потеху — ледяную горку, на которой завтра будет кататься весь клан, от мала до велика. Заняты были абсолютно все — ведь завтра наступит праздник, и люди будут отдыхать, кухня не будет работать целые сутки, ведь повара тоже будут праздновать вместе со всеми, и потому они заготавливали всевозможные закуски впрок. Старуха-ключница, громко ругаясь, тяжёлой палкой гоняла охочих до выпивки страдальцев прочь от двери кладовой, где уже стояли приготовленные к празднику бочонки с выпивкой. Шумели дети, лаяли вездесущие собаки, невообразимый гвалт сотрясал стены старого замка, но все были ужасно довольны. Наступило тридцать первое декабря. Еда к празднику была заготовлена впрок и работники покинули замок, чтобы встретиться и отметить начало праздника с роднёй и многочисленными гостями, забегавшими поздравить соседей. Джон МакТавиш, молодой тан клана МакТавиш, неспешно обойдя свои владения, удостоверился, что всё готово к Хогманаю, в последний раз проверил сложенные на улице огромные костры, которые предстояло жечь всю праздничную ночь, и вернулся домой, стряхивая с себя припорошивший плечи снежок. Он выполнил свои обязанности, и теперь остались только приятные хлопоты — подарить подарки семье и племянникам, души не чаявших в любимом дядюшке, всегда поддерживавшим их проказы. Спустя некоторое время, вручив давно приготовленные подарки каждому члену семьи, МакТавиш весело возился с племянниками, играя с ними в сражение на деревянных мечах, почти не отличавшихся от настоящих, как вдруг к нему прибежал дозорный, сообщив, что на горизонте виден конный отряд. Попрощавшись с племянниками, Джон отправился на башню, с недоумением прикидывая, кто из соседей сподобился приехать прямо в праздник, да ещё и без предупреждения. Вытащив из поясной сумки подзорную трубу, Джон посмотрел вдаль, пытаясь разглядеть флаг. Снежная пыль, летевшая из-под копыт здорово мешала обзору, но вскоре он сумел разглядеть зелёный баннер с изображённым на нём золотым медведем. Не может быть… К его замку приближался отряд, идущий под знаменем самого Джонатана Прайса, его давнего друга и наставника. Поднятое знамя означало, что сам рыцарь, собственной персоной, едет сюда. Сердце Джона забилось в отчаянной надежде — может, Прайс едет не один? МакТавиш, давно не видевший друзей, отчаянно тосковал, но пока не мог надолго покинуть клан, чтобы повидаться с ними. «Может, они всё же решили приехать все вместе? Может, и он приедет с ними?» Глупое сердце с силой стукнуло в рёбра, разжигая робкую надежду, и Джон быстро спустился по лестнице вниз, принявшись нетерпеливо мерить ногами двор. Он приказал страже открыть ворота для встречи гостей и напряжённо вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть, кто же едет в отряде Прайса. Группа всадников, вздымая клубы снежной пыли, быстро приближалась, но Джон так и не сумел разобрать, кто именно скачет к замку — глаза слепила бескрайняя снежная белизна. Отряд приблизился и первым в ворота влетел каурый жеребец, далеко оторвавшийся от основной группы. Всадник быстро спешился, бросив поводья храпящего коня, и подошёл к МакТавишу, скидывая с лица шарф. Им оказался широко улыбающийся Газ, который сгрёб радостно заоравшего Джона в объятья, и хлопая его по спине, засмеялся: — Мы соблюли ваши обычаи, Тав, вот он я — высокий и черноволосый, и первым вошёл к тебе в дом! Джон, обнимаясь с хохочущим Газом, не верил своим глазам — в ворота на большом сером коне въехал сам сэр Прайс, сбоку от которого виднелась рыжеватая шевелюра стянувшего тёплый капюшон Роуча, ехавшего на белой кобыле. Они спешились и подошли к друзьям, отобрав Джона у Газа и принявшись мять ему рёбра в медвежьих объятиях. Всё это действо сопровождалось громкими радостными криками, лаем дворовых собак, ржанием уставших коней, почуявших кров и тепло, и гомоном обитателей замка, с любопытством поглядывавших на хозяина и новоприбывших. Последним в ворота, пропустив перед собой людей Прайса, всхрапывая и кусая удила, вошёл огромный чёрный жеребец с высоким всадником в седле. Одетый во всё чёрное мужчина неторопливо спрыгнул с коня, отдал поводья подбежавшему конюшему, и подошёл к мявшим бока МакТавишу Роучу и Газу, ловко выдергивая изрядно помятого шотландского тана из их цепких рук: — Не прибейте хозяина раньше времени, я не готов трястись обратно ещё месяц. Джон замер и неверяще оглянулся — из-под чёрного капюшона на него смотрели до боли знакомые улыбающиеся карие глаза его близкого друга — английского рыцаря, Саймона Райли, собственной двухметровой персоной. — Сай! — радостно завопивший МакТавиш сдавил крякнувшего от неожиданности рыцаря в медвежьих объятиях, приподняв совсем не маленького мужчину над землёй, — Ты приехал! Гоуст похлопал его по спине и тихо произнёс: — Рад видеть тебя в здравии, Джонни. Я тоже соскучился. МакТавиш от неожиданности разжал руки, гадая, послышалось ему или нет, но его отвлекла творящаяся вокруг суматоха — всех прибывших надо было устроить, обогреть и накормить. Спустя несколько часов, наполненных охами, ахами, свежайшими сплетнями и восторженными воплями, Джон было пригласил друзей на Новогодний пир, но парни задержали его, вручив драгоценные подарки: Прайс не мудрствовал с выбором, вложив в руки Джона тугой увесистый мешочек с золотом, и сказал, что МакТавиш и сам найдёт куда его пристроить, как-никак он теперь глава большого клана. Газ привёз в подарок большие отрезы яркой цветной и тёплой ткани, Роуч подарил красиво выкованный серебряный кубок, украшенный рубинами, а Саймон… Джон с восхищением смотрел на два новеньких боевых топора с хищно блестящими лезвиями, оплетёнными чёрной кожей длинными топорищами, с чеканной рунической вязью на обухе, лежащих на протянутых к нему широких ладонях. Схватив их, он ловко прокрутил топоры в руках, со свистом рассекая воздух, и на его лице засияла широкая довольная улыбка. Газ даже присвистнул, увидев подарок Гоуста — он сразу узнал работу самого известного мастера-оружейника — Кёнига. Джон лихо воткнул топоры за пояс, горячо поблагодарил Саймона за подарок и ушёл в соседнюю комнату, быстро вернувшись обратно с длинным свёртком в руках. Он торжественно вручил его Саймону и отошёл в сторону, затаив дыхание и с улыбкой глядя на него. Райли задумчиво взвесил подарок на руке, покосившись на сияющего, словно золотой слиток, Джона, и кинжалом разрезал верёвку, стягивающую свёрток. Он аккуратно развернул тонкую кожу, открывшую его удивлённому взгляду длинный меч, спрятанный в отделанные серебром чёрные кожаные ножны. Саймон снял их, открывая заинтересованным взорам друзей хищное лезвие двуручного клеймора. — Большому парню — большой меч! — подмигнул Джон, и почувствовал, как румянец невольно заливает его щёки: он до сих пор помнил последнюю ночь в Англии, проведенную с Саймоном — тот действительно был большим парнем. Гоуст отвёл от него странный взгляд (Джон невольно задержал дыхание — неужели помнит?), взял меч в руки и отошёл в сторону, проверяя баланс оружия и раскручивая его над головой. Воздух, взрезаемый острым лезвием, загудел, словно запутавшийся в ветвях ветер. Джон залюбовался Саймоном, без устали вертящим одной рукой(!) двуручным мечом. Высокий и мощный Райли вполне мог использовать в бою сразу два двуручника — рост и стать позволяли, и Джон надеялся, что подарок пришёлся впору. — Это прекрасный меч, Джон, спасибо. — Гоуст аккуратно вложил оружие в ножны и повесил за спину. Джон просиял — подарок Гоусту явно понравился. Остальным от МакТавиша тоже досталось хорошее оружие и несколько отменно сплетённых тонких и прочных кольчуг. Друзья разошлись по комнатам, чтобы отнести подарки, переодеться и пойти в главный зал, где за длинными праздничными столами уже собрался народ, ждущий тана и его гостей. Пир, начавшийся после поздравительной речи хозяина замка, шёл горой — по деревянным мискам стучали ложки и ножи, звенели кубки, отовсюду слышался смех и громкие пожелания удачи и богатства тану, его семье и верным людям. Приехавшая вместе с торговцами группа бродячих музыкантов вовсю играла задорную мелодию, заставляя плечи распрямляться, а ноги — притоптывать в такт музыке. Когда голод был утолен, а вино приятно заняло в наполненных животах законное место, Джон, с горящим факелом в руках, вышел на улицу, ведя за собой друзей и свой народ. Большая толпа подошла к сложенным кострам, где тан, восславив богов и совершив очищающий обряд, зажёг их все, по очереди поднеся факел к сухой древесине. Пропитанные маслом дрова моментально вспыхнули, быстро разгораясь, и народ восторженно заревел, провожая последний день года. Музыканты вновь заиграли веселую мелодию и веселье продолжилось с утроенной силой. Прайс с довольным видом и кувшином доброго вина направился к двум знакомым торговцам, а Газ и Роуч быстро затерялись в толпе, торжественно пообещав вернуться к утру. Саймон остался с Джоном, который с гордостью и улыбкой на лице смотрел на свой веселящийся народ. Соуп бросил в огонь уже ненужный прогоревший факел, и встал рядом с Гоустом, прикасаясь плечом к его плечу. Потрескивали жарко горящие дрова, отбрасывая алые блики на их лица, неподалёку радостно шумел подвыпивший и довольный народ, собираясь в большие хороводы вокруг костров. Джон задумчиво посмотрел в пламя и тихо произнёс: — Знаешь, Хогманай — странный праздник. По крайней мере для меня: ещё в юности, прямо в новогоднюю ночь, мне нагадала мою судьбу старая калех. Она так и не поведала мне, кто это будет — мужчина или женщина, даже не дала приблизительного описания, только сказала одно: «Если на Хогманай тебе подарят веточку омелы — держи этого человека обеими руками и никогда не отпускай, потому что именно он станет твоей судьбой, юный воин». С тех пор прошло уже двенадцать лет, и я… перестал ждать. Наверно она была сумасшедшей, та седая, как лунь, калех. Я пытался её разыскать спустя пять лет, чтобы расспросить о предсказанном, но не успел — она уже умерла, так и не сказав мне, кто это будет. Саймон молча стоял рядом с Соупом и не сводил с него пронзительного взгляда карих глаз, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Джон умолк, задумчиво вглядываясь в жарко разгоревшиеся костры, щедро рассыпающие вокруг себя горячие угольки. Надежда встретить свою судьбу давно оставила его, обронив в самом дальнем уголке сердца смутную тоску. Не сбылось и не срослось — да и чего теперь горевать. Зато теперь у него под рукой свой клан, рядом родная сестра с мужем и племянниками, да друзья, прошедшие полстраны ради встречи с ним. И Саймон… который накрепко запал в душу, и с которым всегда всё переворачивалось с ног на голову. Он дорог ему, так зачем гневить богов и требовать большего? Рядом раздался громкий взрыв смеха, девушки за руки вытаскивали парней из хоровода, плавной цепочкой огибающий костры, вовлекая в танец под веселую мелодию задорно играющих музыкантов. Джон вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, и повернулся к Саймону, желая расспросить его, как он провёл эти месяцы, что они не виделись, и застыл, полностью потеряв дар речи — Саймон Райли держал в руке небольшую ветку омелы, которую только что вынул из-под тяжёлого мехового плаща. — Я… немного опоздал к тебе, Джонни. Кто знает, может так было нужно богам. Соуп, не мигая, смотрел на небольшую веточку, лежащую на широкой мужской ладони и его переполняли чувства, грозящие приливной волной выплеснуться наружу. Он не верил своим глазам — Саймон, первый человек в его жизни, с которым ему было так легко, как ни с кем другим, и с которым отчаянно не хотелось расставаться, вдруг оказался его предсказанной целое десятилетие назад судьбой. Джон почему-то вспомнил слова матери, утешающей рыдающую Дженну, которой калех нагадала в мужья рыжеволосого варвара с огромным щитом и топором. Мать тогда сказала сестре: «Калех никогда не ошибаются, но и не говорят целого, чтобы человек не мог изменить свою судьбу, отказываясь от пророчества. Не думай о её словах и не жди судьбу, сидя в слезах у порога, она придёт к тебе сама, в нужное время. Тогда ты будешь готова и примешь её с честью». Маленький Джон, крутившийся неподалёку, тогда ничего не понял, но слова запомнил, и сейчас они кузнечным молотом били в виски, заставляя его поверить в произошедшее, тем более что сестра потом действительно вышла замуж за огромного рыжеволосого кельта, оказавшегося хорошим мужем, прекрасным воином и добрым семьянином. Джон быстро заморгал и потянулся рукой к ладони Саймона, протягивавшего ему омелу. Подрагивающие пальцы МакТавиша нащупали слегка помятые тоненькие веточки, усеянные мелкими ягодами. — Это правда… — выдохнул он, поднимая на Саймона слезящиеся глаза, — через столько лет… Райли шагнул ближе, не отнимая ладонь и закрывая собой свет горящих костров: — Я не знал о пророчестве твоей гадалки, Джонни. Я просто ехал сюда чтобы встретиться с тобой, и… тебе случайно не нужен безземельный английский рыцарь? — Саймон не сводил с него глаз, напряжённо вглядываясь в растерянное лицо МакТавиша. Прошло много месяцев с их последней встречи, внезапно перетёкшей в жаркую ночь, о которой Райли так и не смог забыть. Но помнил ли её Джон? Джон с силой втянул в себя воздух — оказывается, он не дышал, отчаянно вслушиваясь в слова Саймона, и теперь чувствовал, что проваливается в бездну. Он шагнул вперёд, впечатываясь в сильное тело Райли и спрятал лицо у него на груди, сжимая в руке хрупкую веточку омелы. Столько лет надежды, неожиданная и навсегда запомнившаяся встреча, затем долгая разлука и эти невозможные, такие долгожданные и нужные слова напрочь выбили землю у него из-под ног. МакТавиш просипел, чувствуя как судорогой сводит горло: — Нужен! Ты не представляешь, как ты мне нужен, Саймон… Вокруг него обвились сильные руки, укрывшие его полами тяжёлого подбитого мехом плаща, и висок согрело тёплое дыхание: — Мой дом, там где ты, Джонни… Вокруг царило веселье, повсюду слышался смех, пение, люди танцевали, пили, радовались новому году — всё переливалось и дышало праздником, и только две мужские фигуры, слившись в объятиях, неподвижно стояли у самого дальнего костра. Для них тоже наступил новый год — первый год, с которого начнётся их совместный путь в жизни.