Солнечный зайчик

Влажный, пронизывающий холод, идущий от земли, постепенно просачивался сквозь многочисленные слои одежды, превращаясь в мелкую назойливую дрожь, неумолимо распространявшуюся по всему телу. Воздух в лесу после дождя был густым и тяжёлым, одуряюще пах прелой листвой, сырой землёй и смолистой хвоей, опавшей с высоких сосен. Небо, затянутое мохнатыми свинцовыми тучами, не предвещало двум спецназовцам, тихо лежащим в зарослях мокрого папоротника, ничего хорошего, кроме нового ливня. Скучно, серо и пасмурно — в такую погоду и хозяин собаку на улицу не выгонит. В целом — идеальные условия для засады, если не обращать внимания на дискомфорт, и ещё более идеальные — чтобы сойти с ума от скуки. Будучи профессионалом и мастером своего нелегкого снайперского дела Гоуст совершенно не обращал внимания на подобные мелочи, методично отрабатывая поставленную задачу. Он был физическим воплощением воистину нечеловеческого терпения — его мощное тело, наглухо упакованное в бронежилет и тактическое снаряжение, неподвижно лежало в густых зарослях папоротников, полностью сливаясь с промокшей лесной подстилкой. Щека лейтенанта была плотно прижата к прикладу снайперской винтовки L115A3, его «прекрасной леди», как в шутку называл её МакТавиш. Глаза Гоуста методично сканировали дорогу в двухстах метрах ниже по склону холма — точку предполагаемого появления цели. Он дышал медленно и ровно, почти неощутимо, словно он сам стал незаметным камнем. Джон МакТавиш, лежавший в полуметре от него, камнем быть не умел от слова совсем. Соуп и в мирное время был туго натянутой пружиной, постоянно работающим генератором, бесперебойно производящим энергию, которую сейчас совершенно некуда было девать. В руках изнывающий от скуки сержант держал бинокль, но дорогу и склон, распростёршиеся перед ними, он изучил вдоль и поперёк ещё в первый час пребывания на точке, и сейчас просто смотрел на него, бездумно наблюдая, как по линзе медленно стекает капля воды. Тиканье часов в его голове достигло критической отметки, и Соуп не выдержал. — Эй, элти, — прошептал он, положив бинокль перед собой. Гоуст не ответил. Только чуть шевельнулся палец на спусковом крючке. — Элти, а ты веришь в НЛО? Палец на спусковом крючке замер. Сбоку повеяло напряжением. — Я вот что думаю, — Соуп, который давно привык к постоянному молчанию напарника, не обратил на это совершенно никакого внимания и продолжил, в принципе в ответе не нуждаясь, — если они такие продвинутые, эти инопланетяне, и летают аж через всю галактику, то почему они всегда приземляются в захолустье к мужикам на скотный двор? Это же совершенно нелогично! По идее — они должны с пафосом садиться около Белого дома или лететь прямо в Пентагон… Гоуст очень медленно, словно механизм с заклинившей шестерёнкой, повернул к нему голову. Из глазниц черепа на балаклаве на Джона уставился безмолвный и очень красноречивый взгляд, в котором читалось убийственное «заткнись». Этого с лихвой хватило бы на три роты новобранцев, чтобы заставить их немедленно обделаться, а вот Соуп встретил этот ледяной взгляд с сияющей улыбкой на лице. Он давно привык к работе с Райли, и с ним ему было хорошо. Скучно, но хорошо. Гоуст, не проронив ни звука, примерно минуту испепелял непробиваемого МакТавиша немигающим взглядом, и вновь вернулся к прицелу. Спустя ещё десять минут тишины, показавшейся Джону просто бесконечной вечностью, его терпение снова лопнуло. — А помнишь, на том задании в Канаде? Там ещё кот был… Рыжий такой, на складе. Ты тогда ему сгущёнку из пайка отдал. Я думал, ты убьёшь того, кто твою еду тронет. А ты коту отдал… — Ничего я не отдавал, — прошипел Гоуст, не отрывая глаз от всё никак не появляющейся цели. — Он сам стащил. — А ты не остановил. — Джон почувствовал прилив энтузиазма, понимая, что Гоуст всё-таки решил поддержать разговор. — Он был быстрым. — Ага, быстрым, — ехидно протянул Соуп. — Отощавшим, бедным и голодным, совсем как я сейчас. Кстати, о еде… — Он отложил бинокль в сторону и начал возиться, ощупывая карманы своей разгрузки. По мере не обнаружения искомого его лицо постепенно омрачалось. Джон тщательно проверил карман за карманом — пусто. Последний протеиновый батончик он съел два часа назад. Даже завалящей жевачки не осталось. На Соупа опустилось глубокое огорчение. Он даже замолчал — и не просто притих, а будто выключился, понурившись. Весь его задор и приподнятое настроение утекли, словно вода в песок. Джон сложил руки, уткнулся носом в рукав куртки и замер, глядя в никуда с выражением мировой скорби на лице. Наконец-то воцарилась тишина. Та самая — желанная и абсолютная тишина правильной снайперской засады. Но почему-то теперь она резала слух Гоусту, вдруг почувствовавшему себя неуютно, словно что-то испортилось, разладилось в их привычном взаимодействии с МакТавишем. Лейтенант мужественно выдержал минуту. Потом ещё одну. Краем глаза он наблюдал за застывшим профилем Джона, и поэтому увидел, как тот незаметно вздохнул, и его плечи слегка опустились. Гоуст ощутил странное и совершенно непонятное чувство в районе грудной клетки. Нет, не боль, а скорее… дискомфорт. Как будто что-то заклинило в отлаженном механизме его мира, где Соуп должен был несносно болтать, а он — злиться и терпеть. Эта вроде бы долгожданная тишина была неправильной. Лейтенант тяжело вздохнул, с шумом выпустив воздух из лёгких. Соуп даже не пошевелился, грустно глядя отсутствующим взглядом на верхушки мокрых деревьев. Тогда Гоуст, не меняя положения тела, левой рукой залез в один из потайных карманов своей разгрузки. Раздалось едва слышное шуршание целлофановой обёртки. Джон с недоумением повернул голову на звук. Его синие глаза расширились, когда он увидел, что Гоуст протягивает ему маленький помятый пакетик с разноцветными мармеладными мишками. На лице Соупа застыло абсолютно чистое детское изумление: он неверяще смотрел то на мармеладки, то на безэмоциональную маску Гоуста, как будто тот только что вытащил за уши из кармана живого кролика или гранату со снятой чекой. Он медленно, почти благоговейно, взял цветастый пакетик. Хруст целлофана прозвучал в тихом промокшем лесу громче выстрела. — Элти… — прошептал Джон, и в его голосе звучало такое потрясение и обожание, что Гоуст почувствовал, как под маской начинают гореть уши. — Ты… ты нёс это с собой? Всё время? Для… для меня? Гоуст не ответил, красноречиво глядя на расцвётшего, словно весенний цветок, сержанта. Джон тоже не сводил с него взгляд, счастливо улыбаясь, и в этот момент случилось неожиданное — тучи на западе слегка разошлись, и тонкий, но ясный луч солнца пробился сквозь чащу. Он упал на лесную поляну, на мокрые резные листья папоротника, подсветив блестящую от дождя линзу бинокля, валявшегося рядом с Соупом. Солнечный зайчик, отразившись от сверкнувшего стекла, прыгнул прямо на лицо Джона, осветив его влажные от восторга синие глаза, длинные ресницы, капли моросящего дождя на тёмной щетине. Он зажмурился, скривившись, но широкая улыбка так не сошла с его губ. Гоуст замер, впервые в жизни напрочь забыв о миссии. Его выдрессированная снайперская концентрация, всегда направленная вовне, внезапно сузилась до одной точки — до этого знакомого до последней морщинки лица, озарённого случайным лучом и немыслимым счастьем из-за маленького пакетика дешёвых мармеладок. В эту секунду Джонни выглядел не как закалённый сержант спецназа, а как… как что-то хрупкое, тёплое и невероятно важное. Что-то, что стоило защищать не только в бою, но и в обычной жизни. МакТавиш моргнул, отрывая взгляд и рассеивая магию момента. — Спасибо, элти! Он довольно, как кот, подкатился поближе, прислонившись боком к мощной громаде Гоуста. Джон завозился, зашуршал пакетиком, сосредоточенно выбирая виноградного мишку, и недолго думая, положил голову на плечо лейтенанта, продолжая с наслаждением жевать мармеладку. Его тело, несмотря на почти полностью мокрую одежду, излучало живое успокаивающее тепло. Саймон Райли был человеком, для которого личное пространство всегда было неприкосновенной крепостью, почему-то не отодвинулся. И не оттолкнул. Напротив, он почувствовал, как напряжение, скопившееся в его мышцах за долгие часы неподвижности, начало медленно таять от этого простого человеческого прикосновения. Холодный, промозглый день в богом забытом лесу вдруг перестал быть мерзким и враждебным. — Хочешь одного? — прошептал Джон, подсовывая ему под нос пакетик с оставшимися мишками. Гоуст едва заметно покачал головой. — Это твоё, — тихо пробурчал он, и в его голосе не было слышно привычной грубости. Соуп не стал настаивать. С довольным видом, демаскирующе шурша на весь лес пакетиком, он методично съел всё до последней мармеладинки, причмокивая и закатывая глаза от наслаждения. Гоуст смотрел в прицел, но краем глаза всё же следил за этой священной церемонией поедания, и что-то похожее на улыбку спряталось в уголках его глаз, скрытых маской. В эфире наконец раздался долгожданный голос капитана: «Цель нейтрализована в точке «Альфа». Миссия завершена. Парни, возвращайтесь на точку сбора». Всё. Наконец-то можно было убираться из этой сырости. Соуп с явной неохотой оторвался от нагретого им плеча Гоуста, встал и потянулся, с хрустом расправляя затёкшие от долгого лежания суставы. — Ну что ж, — сказал он, убирая бинокль в рюкзак. — Неплохая миссия! Подумаешь, в луже полежали. Нам даже бегать никуда не пришлось. Жалко, только мармеладок мало было… Он произнёс это с такой искренней грустью, что Гоуст, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от мокрых листьев и хвои, не выдержал: — В машине есть ещё, — сказал он, не глядя на Соупа и нарочито внимательно проверяя предохранитель на винтовке. — Пара бутербродов и термос с кофе. Джон замер с рюкзаком в руках. Его лицо снова осветилось восторгом, ещё более сильным, чем после первого пакетика. — Да после такого я готов на тебе жениться, элти! — выпалил он, не задумываясь. И тут Гоуст всем телом повернулся к нему. Он посмотрел на него своими тёмными нечитаемыми глазами, и в его позе была странная, совсем непривычная для него мягкость. Он произнёс тихо и чётко, совершенно без тени шутки в голосе: — Поймал на слове. Три слова. Простых, и в то же время оглушительных, как пистолетный выстрел. Они повисли между ними в холодном влажном воздухе, напрочь поразив МакТавиша своим смыслом. Улыбка сползла с лица Соупа, сменившись абсолютным ошеломлением. Его глаза округлились, рот приоткрылся в попытке что-то сказать, но он не смог. Впервые за долгое, очень долгое время Джон МакТавиш был совершенно, абсолютно, блаженно безмолвен. Гоуст, довольный произведённым эффектом рванувшего под ногами фугаса, развернулся, и, утопа́я по колено в папоротниках, беззвучно двинулся в сторону грунтовой дороги, где в густых кустах была спрятана их машина. За ним, на расстоянии пары шагов, шёл обалдевший Соуп, крепко вцепившись в винтовку и переваривая слова, которые только что услышал. В голове у Гоуста наконец-то зазвенела желанная тишина, но теперь она не казалась неправильной, она была даже какой-то умиротворяющей. Лейтенант, ведя их вперёд, смотрел на высокие стволы сосен, на начинающее проясняться небо, и с лёгкой улыбкой, надёжно скрытой под маской, думал, что теперь он знает верный способ надолго заткнуть МакТавиша. На деле всё оказалось совсем просто: много мармеладок и один небольшой шок. Гоуст тихо хмыкнул — ему очень понравилось подкалывать Соупа, пусть даже это со временем и грозило перерасти во что-то большее, чем дружеский флирт. А позади него, спотыкаясь о корни, всё также молча шёл Джон, в голове у которого бушевал настоящий ураган, и все мысли в нём крутились вокруг трёх слов, которые перевернули весь мир с ног на голову, окрыляя робкой надеждой.