Поиск пути

      Руки Ханы торопливо снуют туда-сюда, нанося мазки то белой, то не белой, то вовсе чёрной краски по своему лицу. Наконец она оборачивается и спрашивает у него: — Ну, как тебе? Обито, моргнув, оглядывает её.       Ну, он полагает, что её красота никуда не сбежала — несмотря на все её активные попытки этого добиться. — Ты не умеешь маскироваться.       Она смотрит на него с недоумением, а потом, с пониманием — ведь перед ней стоит не разбирающаяся в тонкостях барышня, а замызганный придурок из болотной деревеньки. — И что я у тебя вообще спрашиваю... Когда ты даже расчесаться не можешь. — Что, прости?       Торговка тянет его к зеркалу, от которого Обито с поспешной готовностью отшатывается.       Лишь бы не видеть своего лица. — Почему вы так боитесь приложить хоть одну лапку к уходу за собой? Одним словом — «мужчины».       Она осуждающе качает головой, Обито же шикает на неё, тревожно прощупывая чакрой пространство около них. — Слыхала когда-нибудь, что у стен тоже есть уши, а? — Нет, не слыхала. Сядь на эту милую табуреточку и закрой глазки, Насу-тян. Мне нужно привести тебя в порядок перед походом к золотому герцогу. Спасибо.       Странное прозвище для каге, конечно, но он послушно садится перед туалетным столиком, предварительно зажмурившись. Чужие руки проходятся по его волосам, распутывая пряди одну за другой. Он рад, что это не вызывает в нём дополнительных ретроспекций, связанных с Киригакурой, — тамошним жителям нечего знать о подобном проявлении заботы и нежности. Правда, он вспоминает кое-что другое.       Когда-то его волосы расчёсывал сенсей...       Он не собирается думать об этом.

***

      Изначально всё начиналось со стука в дверь. Обито по одной чакре понимает, что опасностью их гость и не пахнет. Обычный гражданский. Он остаётся на своём ложе, созерцать потолок.       Через минуту к нему вламывается Хана: — Быстренько собираемся на встречу с... Ты-то вообще где?       Она оборачивается на звук шороха и находит Обито, переместившего своё место ночлега с середины комнаты до её левого угла. — Я буду готова, если ты выйдешь из комнаты, — он намекающе кивает в сторону выхода.       Торговка выходит с чётким следом недоумения на лице.       Обито с трудом поднимает свою тушку с кровати. Он поспал. Часов пять точно, это ли не достижение? Его организм явно пребывает в некотором ахуе.       Ему правда пришлось сменить своё местоположение, чтобы не думать о том, что на него каждую секунду направлен взгляд его потенциального убийцы — АНБУ, расположившегося на дереве. И всё равно он проснулся, так как этот нетерпеливый буквально появился на подоконнике, за его окном. Но моментально исчез, стоило ему открыть глаза.       Тревожный осадок не покидает его. Ему бы нервно похихикать, но он уже стоит перед Ханой, завязывая пояс на своих шароварах. У девушки появятся вопросы к его поведению. Пришлось бы объяснять...       А собственно, что объяснять? Что за ними следят? Так это абсолютная норма для великих деревень — следить за своими приезжими не столько для возможного устранения, сколько для обеспечения безопасности. Просто Обито не привык к такому вниманию на круглосуточной основе, а он, сука, его чувствует, ведь к сожалению, достаточно квалифицирован для этого.       В итоге она накрасилась, он был заплетён, и до того момента, как в дверь снова постучали, он проводит последнюю проверку.       После наглого проникновения на подоконник незадачливый (или удачливый, ведь его обнаружение могло быть продуманной манипуляцией) АНБУ исчез. И Обито успешно использовал этот момент для краткого мига запечатывания своих глаз. Теперь его сеть чакр равномерно дышит и живёт почти что своей жизнью, без точек напряжения в районе его глаз.       Отлично, с этим порядок. Он поворачивает голову, рассматривая торговку, Хана замечая его внимание, показушно заправляет прядь волос за ухо. Обито не обращает на это внимание, рассматривая складки её наряда. При ней не было какого-либо оружия, хотя... Её рука с яростью разрезала лиану, перекрывавшую им проход к — — Хана, проверка. — Я уже всё положила, не о чем беспокоиться. — Я должен тебя проверить.       Обито притягивает её за руку, параллельно прощупывая рукава её кимоно. — Погоди, да что ты, чёрт возьми, делаешь! — вскрикивает торговка, отшатнувшись. — Проверяю, не додумалась ли ты взять с собой проволоку или, не дай ками, отравленные сенбоны. Если тебя попросят выложить всё оружие, то не прячь свой нож. — Что?       Он направляет чакру по ближайшему окружению, подмечая отсутствие своего «любимого охранника» на месте и приближение гражданского, который, вероятно, доведёт их до пункта назначения. — И выложи всё, что у тебя есть. — Петрихор, что происходит? — Мы идём не к золотому герцогу, Хана, а к сердцу военной столицы этой страны, и нас должен ждать пропускной пункт, — он неприятно улыбается. — Ты уверен, что нужно так нагнетать? Поберег бы нервы там, где это возможно. — Уверен. В моей стране человеку не дают второго шанса, если он решит утаить прут в сапоге. Так однажды на моих глазах с целой семьёй разделались.       Хана стремительно бледнеет. — А ещё, если что-то пойдёт не так, падай на пол. Мы не единственные потенциальные убийцы для его величества, и чуть что, сами попадём под опалу.       Она больше не улыбается. Обито оттряхивает ткань своих штанов, лишний раз убеждаясь в присутствии при нём кунаев и свитка с аптечкой. Чуть подумав, он всё же прикрепляет к поясу ножны с клинком. Если ему предстоит его лишиться, то лучше на проверке, а не из-за его милого поклонника за окошком. Потом ведь и не докажешь кражу.       Девушка затихла, и Обито, почувствовав неладное, обращает на неё внимание. Хана молчит, нервничая после его слов, её глаза тревожно мечутся из угла в угол. — Про какие подарки ты говорила? — он хлопает по её сумке, привлекая внимание.       Хана отмахивается от него, недовольно закатив глаза, и заново перечисляет, что приготовила ко встрече.

***

      Гражданский — мужчина в белой юкате, с дежурной улыбкой на лице и головой, сияющей лысиной, довёл их до мрачного здания, вгрызающегося своими опорными балками в скалы, окружавшие деревню.       Мрачное здание, почти как дома. Дом милый дом. Кири, Кири, Кири, — с неожиданной тоской думает он.       Наверху располагаются глубоко полюбившиеся Обито ещё в детстве высеченные из горных пород лица — достопочтенные и великие. Он сейчас даже и не вспомнил бы о них, чувствуя витавшее в воздухе напряжение. Причём было навеяно оно не диалогом, состоявшимся ранее между ним и торговкой. Гражданский хранил спокойствие, пока не увидел высокие врата строения, а потом стремительно исчез.       “И, о, позавидуют скорости его исчезновения опаснейшие из ниндзя-отступников’’, — хихикает глубоко внутри Мадара. Обито почти закатывает глаза, но сдерживается.       И смотрит вперёд на ворота, в ожидании чуда, видимо. Три-четыре метра в высоту, явно крепкие, так ещё и с надписью выше:       «Последняя колыбель».       По спине бегут мурашки. Он поглядывает на Хану: заметит ли она данное поэтическое название, испугается ли? Девушка стоит твёрдо и уверенно, будто готова даже к драке. Она всматривается вперёд с каким-то настойчивым выражением на лице. Сейчас вот откроют дверь, и она зайдёт туда с широко поднятой головой, зачитывая, не глядя в бумаги, уже вызубренные ею от корки до корки предложение договора, условия договорённости, начнёт кидаться не глядя подарками...       Обито, восхищающийся выдержкой девушки, замечает, как по её щеке сползает капля пота. Оу...       Он снова смотрит на вызубренные сверху буквы, чувствуя дежавю. Дым ладана и крови, — всё до чего дотянулся его воспалённый рассудок.       И тогда, когда он отвлёкся, пытаясь вспомнить где же это всё видел, отворяется дверь.       Ему становится физически некомфортно с того факта, что дверь...       Дверь которая должна была открыться перед ними в виде ворот высотой в несколько метров, открылась почти перед носом − в виде дверного проёма, встроенного в эти ворота.       Хана, не выглядя удивлённой, сразу входит внутрь, оставляя Обито снаружи в едком чувстве нерешительности. Его чё, одного нервирует тот факт, что они даже не увидели срез двери перед собой?       Он спешит за ней. Внутрь. К его удивлению, внутри просторно и темно. Потолок — даже выше, чем предполагали внешние ворота ( в их дееспособности Обито теперь сомневается) — теряется во мраке. Но это было не важно.       Важно было то, что здесь он начинает чувствовать себя как насекомое, нанизанное на булавку опытными руками энтомолога.       С ними — но двумя метрами выше — затаились три души. Готовые к молниеносному устранению.       Нормальная практика для шиноби.       Но ощущает он себя неправильно. Окружённые полумраком, они с Ханой замирают: она — в активном ожидании, он — стараясь вернуть спокойствие и избавиться от неожиданных для него остатков нерешительности. Его не покидает чувство, что окажись он где угодно в таких же условиях — и бровью не поведёт. Но само знание, что всё это происходит именно в Конохе, будит в нём что-то дикое.       Могла ли это быть тоска? Сожаление? Нет, чувство было скорее едким, чем печальным.       Обида. Обида — из-за того, что на своей родине, он ощущает себя куском мяса, ПРОНЗЁННЫМ ВЕРТЕЛОМ. Не удовлетворишь чужой глаз — будешь сожжён, а прах твой бережно спустят в катакомбы этого места. Просто дай им повод подумать о тебе неправильно. И ты сам станешь неправильным.       «Тише, успокойся. Ты не жертва, ты существуешь в обстоятельствах, сложившихся нынешним образом. Твоя сила никуда не делась от навязанной ими тревоги.»       Внутренний голос, похожий на шёпот Тобирамы, рассекает встревоженный гул его мыслей. Заставляет замереть. Стать холодным.       Стань острым, идеальным ножом, каждый изгиб которого безупречен и настроен на достижение цели. Стань увереннее. Ведь каждая царапина на тебе может стать ключом к их летальному исходу. Разве это не мило?       “Разве это не то, чего мы добиваемся?’’ — слышит Обито внутренний скрежет тёмного призрака Мадары. Прямо из своего подсознания он щекочет его внутренние струны, заставляя Обито встрепенуться.       Нет, это не то, чего он добивается. Он просто выполняет миссию по сопровождению одной самоуверенной торговки. Приведи свои мысли в порядок, посещая место своего рождения, и тогда возвращайся ко мне. Тоби.       В какой-то мере что-то внутри него притихло, и он вдохнул уже увереннее.       Может, его успокоение было замечено, а может, ожидание просто подошло к концу. И вот, спустя минуту или меньше, они уже смотрят, как зажигаются огни боковых светильников.       Дерево, дерево, дерево. Стены из дерева. Пол — из него же. Причём это был плотный, будто бы выхолощенный дуб. Вряд ли это прилагательное было применимо к описанию древесины, но всё же, — безрадостно думает Обито, всматриваясь в стены и углы.       Ещё одна мысль приходит ему в голову, когда он подмечает две скрытые камеры наблюдения, конечно, не те электрические, о которых говорил Сэм, а механические, с линзами из полированного кварца, что не может не напрягать. Они сейчас не используются, да?       Тут ничего не получится поджечь. Ведь это место было лишено жизни и участия. Даже дерево с ним бы отказалось сотрудничать.       Теперь он ещё явственнее ощущает царившую в этом месте гробовую тишину.       Обито обращает внимание на неприметную дверь — и из неё же выходит сотрудница треклятого им самим АНБУ, но без маски. Молоденькая. Старше или младше его?       Хана ещё не замечает её, когда он пересекается с этой женщиной взглядом. Сначала взгляд пустой и холодный, но в её глазах отражаются блики, когда тонкая прожилка хмурости пролегает между её бровями.       Что-то пошло не так? А, он заметил её раньше положенного времени?       Ведь она так тихо старалась прокрасться через эту дверь... Забавно.       Обито легонько ткнул локтём в Хану. Та, должно быть, оценивала термическую или физическую обработку дерева, судя по тому, как заинтересованно щупала стену.       Тем не менее она быстро меняет фокус внимания, обращая его на женщину. — Проходите, — голос звучит негромко, но с такой отточенно скучной дикцией, что режет уши. Обито едва не фыркает. Наверное, она часто отчитывается перед каге.       Пусть хмурость её лица и исправлена на более нейтральное выражение, а чакра сияет почти дружелюбной немотой кирийского болота, заговаривая зубы своей фальшивой безопасностью. Но Обито чувствует, как его желание иметь дело с местными шиноби тает с каждым проведённым здесь мгновением. — Можете звать меня Ёко. Хокаге-сама поручил мне быть вашим проводником.       Что-то было в ней звериное, что натолкнуло Обито на мысль: не зря они прячутся за этими животными масками. У этой, наверное, маска филина — судя по опущенным бровям над этими жёлтыми глазами, ещё и пепельные волосы, прямо как у одного знакомого ему гражданина.       Хана, видимо, закончив собирать остатки своего утреннего настроения, всё же подаёт голос, предварительно поклонившись. Манеры, все дела. — Очень приятно. Я — Хана. Это моя хранительница, Петрихор-кун.       Ёко бесстрастно оглядывает Обито, оценивая вверенный ей экземпляр. — Приятно, — отвечает она без тени приятности. — Следуйте за мной.       Она кивает в сторону двери, из которой совсем недавно вышла, и к молчаливому одобрению Обито заходит туда первой. Следом врывается Обито — не веря, что на них нападут, но не исключая этой возможности. В любом случае, он будет щитом торговки.       Это был первый, но увы, не последний для него коридор за сегодняшний день, сооружённый из такого же дерева. Но в отличие от прихожей, материал здесь ощущается живым. Воздух наполнен мнимым скрежетом древнейших печатей фуиндзюцу.       Хана их не чувствует, но Обито предполагает: это очередной инструмент, который при надобности сломает его или будущих посетителей этого места.       Спустя недолгих девять шагов Обито и семь Ханы (он сейчас ниже ростом), они выходят за подвал-проводницей в ещё одну комнатку, где стоят уже нормальные заметные двери, пусть и с железными засовами. Слава мудрецу.       Он начинает уставать от местных деревянных панелей. И, наверное, почуяв его скуку, АНБУ решила развеселить гостей. — Процедура проверки перед аудиенцией проводится раздельно. Мисс Хана, пройдёмте со мной. Для вас, — её взгляд останавливается на Обито, — подготовлена отдельная комната.       Нихрена себе. А вот теперь стало по-настоящему неприятно. — Мы не разделяемся, — как можно увереннее говорит Обито, не двигаясь с места. — Проверка проводится раздельно. Протокол.       Хана неуверенно смотрит на него, и он чувствует раздражение. Нет, не на неё. Как она сказала ранее, он — хранитель, защитник. И со своей ролью не справляется прямо сейчас.       Едва уловимый шелест сёдзи бьёт по его нервной системе, и он обращает внимание на деревянные опилки, которыми усеян пол. Справа Ханы стена, и если он всё правильно понял, то, допустив хоть малейшее давление на неё левым мизинцем, он провалится в соседнее помещение. Там находится двое. Их чакру он заметил только сейчас, приложив осознанное усилие.       Слева — то же самое.       Чудесно. Бровь Ёко дёргается, когда она замечает взгляд Обито на вчерашний сор, оставленный после проверки. Её зрачки слегка сужаются. — Хорошо, — Обито сдавленно кивает сам себе. Потом оборачивается к Хане и щурит глаза, глядя на её платье. Тут-то камер нет. — Я жду, — он не забывает криво улыбнуться ей, стараясь передать крупицу своего натянутого спокойствия.       Хана внезапно расслабляется, будто его улыбка ломает царившую внутри неё глыбу напряжения. Обито удивляется этому, но услышав шорох открытой для него двери, с трудом отворачивается.       Только, вперёд.

***

      Проводили его в ещё одну деревянную каморку, где ждали двое. Без масок, но лучше бы с ними, пустые, безразличные лица не улучшают настроение.       Они не церемонились. — Оружие, снаряжение, свитки. На стол. Предоставьте документы.       Обито медленно, чтобы, не дай ками, кого-то тут спровоцировать, складывает арсенал, неловко думая: «Страшнее засады только бюрократическая проверка».       Кунаи, свиток с медицинским набором он кладёт сразу, но вот меч в ножнах опускает с тяжестью на сердце. Не хотелось бы его тут оставить на веки вечные. Но на случай изъятия он положил внутрь семечко, напитанное своей чакрой. Если они додумаются не вернуть Обито его же имущество, то прочувствуют на себе, как обваливается здание под действием мокутона. — Всё? — спрашивает тот, что пониже.       Обито кивает и спокойно (старается спокойно) смотрит, как тот, что повыше осматривает его паспорт.       Но тот, что пониже, снова подходит к нему сбоку. Обито поворачивается и чувствует, как что-то липкое ощупывает его систему — АНБУ водит руками в перчатках в сантиметре от его тела. Чакровый резонанс.       Он чувствует, как чужая энергия, странно безжизненная от тщательной фильтрации, прощупывает его систему каналов, ищет скрытые техники, гендзюцу-ловушки.       Они ничего не найдут, ведь он всё спрятал с помощью фуиндзюцу.       Он не сопротивляется, но и не помогает, сохраняя чакру инертной, как кувшинку на поверхности болота. — Разденьтесь до нижнего белья.       Обито обещает в следующий раз точно купить себе лифчик, когда женская грудь оказывается голой в прохладном помещении, пожираемая мужскими взглядами. Хоть это и не от вожделения.       Они увидят всего два шрама: один на животе, правее пупка, знаменующий чужую смерть; второй на спине — по той же причине, что и первый.       Шрамы вызывают короткий, профессиональный интерес и новость для АНБУ: вот эта девушка выжила от меча, прошедшего сквозь её тело до конца. Либо сильный здоровый организм, либо связи в областном госпитале. — Можете одеться.       Потом они проверяют его сандали. В них нет ничего интересного, Обито даже в походе не вкладывал бы в них хоть что-то похожее на оружие. После своих твёрдых сапог, в которые можно было всунуть лезвие, сенбоны в тапках ощущаются как насмешка над прошлой жизнью. Хотя это глупо: привередливость не для ниндзя.       Они ощупывают, но не расплетают его заплетённые Ханой космы — Обито на краткий миг чувствует к ним уважение за аккуратность.       Мадара бы оценил, — мелькает мысль, и он тут же её подавляет.       Добрые чувства к его надсмотрщикам пропадают после следующей фразы. — Откройте рот.       Он подчиняется, чувствуя, как пальцы неожиданно грубо проводят по его дёснам и ощупывают язык. Спасибо, не до рвотного рефлекса, хотя есть что-то мерзкое в том, что этот урод проверил его теми перчатками, какими трогал его обувь. Ну бля, не гигиенично же. — Повернитесь. Наклонитесь.       Обито исполняет, не совсем понимая, что собираются делать АНБУ, и ошеломлённо замирает. Он чувствует настойчивое давление рук на собственную промежность. Точнее, не на свою, а на чужую женскую, которая сейчас является частью его тела.       Прежде чем что-то с грохотом ярости от нарушения личных границ взорвётся внутри его сознания, он давит это чувство годами выученной беспомощности. Яркий горящий цветок самосознания себя как ценной личности оглушительно тухнет внутри него. И он становится полым.       Заполнен кромешной пустотой. Глаза не слезятся. Обито фокусирует их на поверхности пола перед собой, но трещинки расплываются перед ним. Он не может сосредоточиться, слишком занятый выстраиванием внутреннего барьера и балансированием между диссоциацией и присутствием на проверке.       Пять секунд прикосновения к его уязвимой точке казались пятью часами прохождения запылённого зыбкого подземного туннеля, наполненного томлением в пыльном и вонючем воздухе.       Проверка, наверное, была направлена не столько на оценку степени его опасности для величества, сколько на то, чтобы сломить его волю. Унизить и втоптать. Или рассеять внимание.       Последнее у них точно получилось. Его выводят в коридор. Он уже и не старается сохранять ориентацию и запоминать их. Он не знает, это новое или уже пройденное им помещение. Он лишь видит Хану.       Она ждёт его: на лице не сияет улыбка, лишь расцветает ярое недовольство только что произошедшим. Бледная, пусть и со слегка примятым платьем, но собранная. Её сердитое лицо пробуждает что-то тёплое в груди Обито. Не ответную злость, а что-то другое... Что-то, что Обито старается запомнить и сохранить внутри себя.       Его вещи вернули в аккуратной сумке. Меча не было. Бля. — Где его клинок?       Обито хмурится, удивляясь проницательности своей клиентки. — Будет возвращён после аудиенции.       Хана наклоняет голову, будто бы запоминая эту информацию, и отворачивается.       Совиная проводница остаётся около входа в прихожую и даёт краткую инструкцию: им нужно завернуть и выйти в коридор, в конце которого их ждёт лестница.       А дальше их проведут. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Обито, когда они заворачивают в коридор, оставляя АНБУ позади. Он ненавязчиво протирает губы ладонью, стирая слюну и напоминая Хане, что ей следует следить за тем, что она говорит. Они не совсем наедине. — Они осмотрели… всё, — она с ненавистью выдыхает, кивая на его жест. — Даже духи показались им подозрительными. — Значит, работают качественно, — тускло улыбается Обито.       Они идут, и он чувствует на себе пристальный взгляд сенсора, который оценивал их чакру уже в состоянии стресса, после унижений. Любая фальшь, любая неконтролируемая утечка ненависти или страха. Вот что он ищет.       Он берёт Хану за руку и говорит ей: — Готовься, теперь самое сложное. Улыбайся.       Её глаза расширяются.       А потом, она снова делает это.       Эту невероятную вещь.       Улыбается.       Ему.       Обито сглатывает, понимая, что чувствует себя неустойчиво.       Эта неустойчивость не проходит даже тогда, когда их провожают к кабинету каге.       Дверь распахивается перед ними.