Аристократичная шея.

Ганнибал Лектор — засранец. И, поверьте, это слово и близко не описывает то, что Уилл ощущал при взгляде на этого человека. Сколько раз он хотел свернуть эту аристократичную шею? Наверное, столько же, сколько и думал: как человек может до пальцев ног выглядеть настолько идеально, настолько аристократично? Каждое движение Ганнибала было выверено, каждый жест — словно мазок кистью в стиле барокко. Даже то, как он снимал пальто, вешая его на стойку, было какой-то пародией на танец. Уилл ненавидел это. Ненавидел до скрежета в челюсти, до судороги в пальцах, которые так и чесались сомкнуться на этом горле. Но именно поэтому он шёл на поводу у этих красивых слов. — Вы напряжены, Уилл. Голос раздался где-то за левым плечом. Мягкий, вкрадчивый, как шелк, которым оборачивают лезвие. Уилл не обернулся. Он сидел на кожаном кресле, вцепившись пальцами в собственное колено, и смотрел в окно. Балтиморский вечер расплывался за стеклом грязно-оранжевыми огнями, но Уилл видел только отражение — размытый силуэт Ганнибала, который двигался по кабинету с подносом. — Я всегда напряжен, когда нахожусь рядом с вами, — ответил Уилл, не скрывая глухой злобы. — И тем не менее вы приходите. Снова. Ганнибал поставил на столик перед диваном две чашки. Фарфор тонко звякнул, и этот звук почему-то показался Уиллу издевательским. Лектор сел в кресло напротив — плавно, бесшумно, как не смог бы человек, а им, Ганнибал, точно не был. Уилл правда его ненавидел. Всей душой терпеть не мог. Каждый раз, сидя на этом кресле и слушая мягкий голос рядом, он испытывал почти физическое отвращение. Отвращение к тому, как Ганнибал наклоняет голову, когда слушает. К тому, как его пальцы обхватывают чашку — длинные, холодные, способные с не меньшим изяществом перерезать горло. К тому, как от него пахнет — дорогим одеколоном, деревом и чем-то неуловимо чужим. Уилл правда не хотел притягиваться. Но притягивался. Как железная стружка к магниту. Как мотылек к лампе, зная, что сгорит. — Вы снова смотрите на мои руки, — заметил Ганнибал. В его голосе не было вопроса, только констатация. Уилл поднял взгляд. Встретился с темно-карими глазами, в которых всегда мерцал какой-то нездоровый интерес. — Я смотрю на орудие убийства, — сказал Уилл. — И думаю, как легко вы бы меня им убили. — Уилл. — Или не убили бы. — Уилл криво усмехнулся, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает знакомая, выматывающая волна. — Вы бы скорее продолжили меня резать: по кусочкам, по живому. Каждый сеанс — еще один надрез. — Вы драматизируете. — А вы отрицаете? Ганнибал сделал маленький глоток. Кадык под безупречно выбритой шеей дернулся. Уилл проследил за этим движением и снова почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. Аристократичная шея. Белая, гладкая, беззащитная. Достаточно просто сомкнуть ладони — и мир станет проще. Или сложнее. Уилл уже не знал. — Вы хотите меня ударить? — спросил Ганнибал, ставя чашку на блюдце. Ни капли страха. Только любопытство. Как будто они обсуждали погоду. — Я хочу вас убить, — честно ответил Уилл. — Знаю. — И это не пугает вас? Ганнибал чуть склонил голову, и в карих глазах на секунду промелькнуло что-то — не насмешка, скорее удовлетворение. Как у учителя, чей ученик наконец начал усваивать материал. — Пугает, — сказал он. — Но не так сильно, как пугает вас то, что вы этого не сделаете. Уилл замер. Ганнибал наклонился вперед, сокращая расстояние. Теперь он сидел так близко, что Уилл мог разглядеть едва заметные морщинки в уголках глаз, мог почувствовать его дыхание — спокойное, ровное, чужое. — Вы ненавидите меня, Уилл. — Голос понизился до шепота, интимного и опасного. — Но вы приходите сюда снова и снова. Вы садитесь на это кресло. Вы пьете мой чай. Вы позволяете мне залезать к вам в голову. — Он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Вы ненавидите себя за то, что вам это нравится. Уилл дернулся — вскочил. Кресло жалобно скрипнуло, чашки звякнули, и темный чай плеснул на столик, оставляя на полированной поверхности кровавое пятно. — Не смейте. — Не смею что? — Ганнибал даже не пошевелился. Сидел в кресле, глядя снизу вверх с выражением абсолютного, бесстыжего спокойствия. — Говорить правду? — Вы не знаете никакой правды, — прошипел Уилл. — Вы просто играете. Со мной. С моей жизнью. С моим… — Он осекся, сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от ярости и еще чего-то, чему он отказывался давать имя. — С вашим одиночеством? — мягко закончил за него Ганнибал. Уилл смотрел на него сверху вниз. В таком ракурсе его шея казалась еще более уязвимой. Один рывок. Один прыжок. Схватить, сжать, сломать. Кровь хлынет из носа, глаза вытаращатся в последнем удивлении, и этот идеальный, ненавистный, манящий мир перестанет существовать. Уилл разжал кулаки. — Вы больной, — выдохнул он. — Возможно. — Вы психопат. — Я слышал эту версию. Уилл отвернулся. Сделал шаг к двери, но ноги вдруг стали ватными. Он остановился, уперся ладонью в книжный шкаф, чувствуя под пальцами холодное дерево. — Уходите, — сказал Ганнибал за его спиной. — Если хотите. — Вы знаете, что я не уйду. — Знаю. Тишина. Только тиканье старинных часов где-то в углу кабинета. Уилл закрыл глаза. В ушах шумело, перед глазами плыли темные круги, но где-то на самом дне, под слоями ненависти, отвращения и бессильной злобы, пульсировало что-то другое. Притяжение. Чертово, постыдное, неизбежное притяжение. — Сядьте, Уилл, — раздался спокойный голос. — Ваш чай остывает. Уилл не обернулся. Но и не ушел. Он стоял, прижимаясь лбом к холодному шкафу, и чувствовал, как за спиной Ганнибал Лектор — засранец, психопат, дьявол в костюме от Армани — тихо улыбается, зная, что он останется. Он всегда оставался.