тëплые валеночки и топорик судьбы

Человеку просто нужен свой человек.

      Размах. Удар. Треск. Тяжёлое дыхание. Мышечная боль окутывает всё тело, но сильнее всего болят ослабевшие от бесконечно однообразных движений руки. Дрожащими кончиками пальцев омега, кое-как ухватившись за деревянную рукоять топорика, безбожно чертыхается и пытается вытащить застрявшее в древесине лезвие.       — Да чтоб тебя леший… — но договорить желаемое Чимин не успевает, потому что после нескольких безуспешных попыток злосчастное брёвнышко он всё же раскалывает, освобождая упрямый инструмент из тисков не менее упертого деревца. Подле его замёрзших ступней, облачённых в старые, прохудившиеся от тяжёлой работы валенки, лежит аккуратная кучка порубленных дров. Правда, чтобы прогреть большой дом в такую стужу, их совершенно недостаточно. Поговаривают, зима в этом году обещает быть суровой — а значит, работать омеге придётся вдвое усерднее.       Хотя, казалось бы, куда уж усерднее? Если ещё немного — и от хронической усталости его наверняка сразит какая-нибудь лихая хворь. Но становиться очередным бременем для собственной семьи Чимину совесть попросту не позволит.       Потому он подавляет приступы тошноты, резко разгибаясь, чтобы размять затёкшие и налитые молочной кислотой мышцы. У него безжалостно печёт поясница. Да так, что в уголках глаз собираются безутешные слёзы. Но омега давит и их тоже. Делает глубокий вдох, обжигая лёгкие морозным воздухом, в отчаянной попытке отвлечься на грохочущий шум трактора вдали и едва уловимый щебет птичек, перекликающихся между собой. Однако в пальцах всё ещё ощутим вес старенького топора, что служит настойчивым напоминанием о том, что расслабляться ему ни на минутку не позволено. И так предстоит корячиться над брёвнами ещё как минимум пару часов, прежде чем старая маменька хватится искать неугомонного сына и начнёт, с охами да ахами, причитать, что тот снова занимается отнюдь не «омежьими» делами.       Да вот только хочешь не хочешь, а деваться Чимину некуда.       Отец его спился давным-давно и палец о палец не желает ударить, чтобы хоть как-то облегчить участь обедневшей семьи. А мамуля слишком стара и слаба здоровьем, чтобы позволять ей заниматься домашними делами, требующими о-го-го каких сил и выносливости. К тому же ещё и младшая сестра уже как месяц больна чёрт знает какой лихорадкой, и из-за банального отсутствия даже самых простых лекарств эта безымянная хворь с каждым днём всё сильнее приближает её к неминуемому. Типун Чимину на язык, да дважды через плечо — за такие-то глупые мысли в его, прости Господи, недурной головушке.       Но в общем и целом, что тут уж говорить, — жалеть себя омеге всё равно непозволительно. Этой жалостью хлеб не намажешь, да и голодные рты от неё сыты не станут. К большому, увы, сожалению.       Поэтому, недолго думая, Чимин вновь замахивается на брёвнышко, одиноко лежащее посередине увесистого пенька. Пару секунд прицеливается и… опустить лезвие топора, разрезая дерево в щепки, у него так и не выходит: руки словно наливаются непомерной тяжестью, будто кто-то удерживает наконечник инструмента прямо за его спиной. Но не успевает он даже пискнуть от неожиданности, как из его натруженных и покрасневших от утреннего морозца пальчиков бесцеремонно выхватывают топор и следом накидывают на плечи поверх лёгкой сорочки тёплую куртку. И в тот же миг хорошо знакомые крепкие бёдра нагло оттесняют до чёртиков упрямого омегу в сторону.       — Чонгук? — тихий вопрос звучит до смешного глупо, ведь не узнать единственного альфу, который из раза в раз приходит ему на помощь, несмотря на протесты самого Чимина и все его вежливые отказы, было бы попросту верхом глупости.       — Давай обойдёмся как-нибудь без леших, а? Тем более в наших краях они всё равно не водятся: здесь для них слишком холодно, — вторит ему молодой фермер, шутливо щурясь. На потрескавшиеся от недавно наступивших морозов губы тут же ложится тень мягкой улыбки. И это несмотря на то, что тон голоса у альфы сейчас как никогда серьёзен. — Ты, если не ошибаюсь, в прошлый раз пообещал мне, что обязательно позовёшь, когда у тебя закончится запас дров? Не припоминаешь, нет?       — Прости, не хотел тебя отвлекать от работы, — неуверенно отзывается Чимин, плотнее кутаясь в полы чужой куртки. И почти сразу же ловит себя на мысли, что ему отчего-то неистово хочется уткнуться носом в воротник — туда, где сильнее всего пахнет хвойным лесом. Удивительно, но запах Чонгука словно укутывал омегу теплом изнутри. — Ты, наверное, сейчас сильно занят... ну, там дрова у себя доколоть, печь почистить, сарай с заготовками подлатать к зиме и всё такое...       Как же неловко-то! Каждый божий раз он несёт всякую чушь, стоит только одному конкретному альфе появиться в поле его зрения. И не просто абы какому, а Чон Чонгуку — на минуточку, самому завидному холостяку их северного поселения! Стыд да срам. Срам да стыд, блин. И ведь знает же сам, что потом будет корчиться от стыда, а всё равно... как сглазили, ей-богу. Мелет языком Чимин что ни попадя, будто помело проглотил.       Благо хотя бы в этот раз пышный стыдливый румянец, тут же выступивший на юном пристыженном личике, Чонгук уже не видит. Он стоит к омеге полубоком, занятый делом, и легко управляется с дровами, будто ему это не стоит никаких усилий. Хотя, конечно же, это далеко не так, если судить по тому, как сильно вздуваются синеватые вены на обветренных осенним солнцем руках.       Интересно, какие они на ощупь? Уж наверняка не мягкие. Может, упругие и чуть шершавые? Ведь кожа Чонгука постоянно находится под влиянием здешних суровых ветров…       Ох, опять омегу понесло не в ту степь. Ну всё, тормози, дорогой, а то совсем с катушек съедешь.       — Во-первых, с чего ты взял, что мне трудно тебе помочь? Это ж дело пяти минут. Во-вторых, диву даюсь, как ты ещё не устал тащить всё и всех на своих плечах! — Чонгук слегка хмурится, и тут же между его прямых бровей залегает глубокая усталая складка, по которой Чимину отчего-то сильно хочется провести подушечками пальцев, но он изо всех сил сдерживается. Насупившись, альфа начинает выглядеть немного старше своего возраста, а на тонких устах от той мягкой улыбки, что так полюбилась омеге, не остаётся и следа. Ну вот, снова его будут отчитывать… — Ты едва на ногах стоишь, но всё равно стабильно отказываешься от помощи. Чимин, ты упрямее моей ослицы Майи, когда той взбредёт что-то в голову. Та хоть через силу да поддаётся, а с тобой... хоть лбом о стену бейся — договариваться о чём-то бесполезно.       Омега, спрятавшись за широкой спиной, часто-часто вздыхает, сопя своим красным носиком и неловко переминаясь с ноги на ногу. И ни словом ведь Чонгука не попрекнёшь — всё правда, разве что сравнение у него, как всегда, немного своеобразное. Видел он, значит, эту Майю... макушка да два ушка. Несуразное что-то. Чонгук что, правда считает, что они похожи?       Ладно, бог с этой ослицей (хотя осадочек всё же остался). Как же объяснить неугомонному альфе, что Чимин попросту не привык никого просить о помощи? Потому что рядом с ним никогда не было человека, который захотел бы разделить с ним его тяжёлое бремя. Да омега, сколько себя помнит, всегда зависел только от себя. И до сегодняшнего дня его собственное уродливое положение нисколько и никого абсолютно не смущало. Разве что маменьку, да и той деваться было некуда — только и оставалось смотреть, как любимое чадо губит самого себя. Ну а что ж поделать, коль уж такой крест на роду ему прописан? Не вешаться же теперь на шею каждому удобному альфе, в самом-то деле.       А Чонгук, похоже, был на этот счёт другого мнения. Расправившись с брёвнами, он отбросил топор в сторону и резко обернулся к омеге, вытирая влажные ладони об утеплённые штанины. И ведь стоит, смотрит на Чимина взглядом настолько тяжёлым, что у того и язык, кажется, к нёбу прилип — и не от страха, а от волны предательского жара, поднявшейся где-то внизу живота. Гормональный фон одиноких омежек — вещь крайне непредсказуемая, это вам точно не хухры-мухры.       Впрочем… о чём это мы? Ах да, точно.       — Просить меня помочь тебе нисколько не зазорно, пойми же ты наконец. Мне абсолютно не сложно наколоть тебе дров или принести воды с источника, и уж точно не проблема съездить в город за нужными твоей сестре лекарствами! Пустяки это всё, правда, тем более я все равно бываю там раз в неделю по работе, — хмурится сильнее прежнего, однако в голосе его, чуть хриплом от усталости, появляется странная мягкость и он становится тише, ласковей даже:       — Ты же не железный человек, Чимин. Не нужно тянуть всё в одиночку. В конце концов, никто не умрёт от того, что ты позволишь мне помочь тебе.       А в глазах… в глазах альфы читается невысказанное: «Я что угодно сделаю для тебя, глупенький… только не гони меня прочь от себя!»       Чонгук замолкает.       Чимин, в свою очередь, вперив взгляд в носки собственных валенок, тоже молчит. Погружённый в раздумья, он не сразу замечает, что альфа, оказывается, успел в одно мгновение сократить между ними и без того небольшое расстояние. Теперь его горячие, узловатые пальцы покоятся поверх омежьих — совершенно невесомо, но всё равно ощутимо.       И Чимин отчего-то жесту этому слегка стесняется, будто даже внутренне противится. Верит, дурашка, что не заслуживает такого внимания. Да и руки у него объективно далеко не самые красивые — натруженные тяжёлым трудом, они утратили природную мягкость и нежность, присущую только омегам. И никакой кремушек, никакое, даже самое дорогое уходовое средство, не способно стереть следы застарелых мозолей, оставленных бесконечной работой на холоде.       Но Чонгук… он как ни в чём не бывало рисует подушечками пальцев звёзды в миллиметре от свежих, разодранных волдырей и старых шрамов. И смотрит на крошечные руки, вложенные в его собственные, так, будто прежде не видел ничего более прекрасного в своей жизни.       И у Чимина впервые за долгое время в груди спотыкается сердце.       — Не отказывайся от меня, ладно? Я не причиню тебе вреда. Дай мне шанс быть тем, кто разделит с тобой твоё бремя. Не гони меня больше от себя… прошу тебя.       И поспешно убирает руку, не желая нарушать чужие личные границы. Омега же, сам того не ведая, слегка куксится, теряя доверительное тепло чужих пальцев на своих ладонях. Конкретно рядом с этим альфой ему непозволительно спокойно, и, возможно, даже самую чуточку, Чимину хотелось бы иметь возможность запечатать мягкие касания Чонгука под своей кожей — глубоко и незыблемо. Так, чтобы они служили вечным напоминанием о том, насколько большое и тёплое сердце может биться в груди у грубых северных альф.       Чонгуку хотелось верить.       И потому спустя всего несколько секунд омега всё же тихо с ним соглашается.       — Хорошо… давай попробуем.       Что именно попробуют — Чимин точно не знает. И к чему всё это приведёт — он тоже не хочет загадывать. Но рядом с Чонгуком почему-то не так страшно шагнуть в зыбкую неизвестность. А если уж падать… то гори оно всё пропадом — главное ведь, что вместе, да?       — Хорошо, — мягко вторит ему альфа, и складка между его бровями наконец разглаживается. Чимин вслед за ним тоже немного расслабляется, но лишь до того момента, пока горячие ладони Чонгука не находят его раскрасневшиеся от мороза (и, может быть, капельки смущения) щёчки. Чужое тепло на собственной, озябшей от холода коже ощущается до коликов правильно. И, просачиваясь под неё, оно растекается по венам, словно жидкий огонь, и будто бы даже греет омегу изнутри. — Надеюсь, ты не дашь мне по морде за то, что я собираюсь сделать дальше. Прости… просто я слишком долго сдерживался. Больше не могу.       — Сделать что именно? — тут же уточнил Чимин, глядя на альфу снизу вверх самым невинным взглядом, на который только был способен. Хотя, если быть честным, он прекрасно понял, к чему всё идёт. Просто сделал вид, что не понял. И, будто случайно, потянулся чуть ближе, встав на цыпочки. Надеялся, что Чонгук не обратит на это внимания. Хотя… кого он обманывает. Конечно же, обратил. И, судя по тому, как уголки его губ едва дрогнули в улыбке, ещё и чертовски этому радовался.       — Сейчас сам всё узнаешь.       А потом, словно в подтверждение своих слов, альфа делает то, от чего у Чимина предательски подкашиваются колени: его горячие губы трепетно касаются холодных губ омеги, целуя осторожно, почти целомудренно — так, словно он боялся спугнуть бабочку, внезапно севшую ему на ладонь. Чимин же тихо умирал в ласковых руках Чонгука, тая под ним, словно снег под первыми лучами солнца, и мечтал лишь об одном — чтобы это хрупкое мгновение, в котором были только они вдвоём, никогда не кончалось.       Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. И спустя минутку, другую (а может, и целых пять), когда у обоих сбилось дыхание, альфа всё же сжалился над омегой и отстранился первым — нехотя, будто изо всех сил заставляя себя мальчишку отпустить. Хотя ладони его всё ещё покоились на омежьих щеках, а пальцы медленно скользили по чуть припухшим губам, всё ещё тёплым после поцелуя. С этой лёгкой поволокой в мёдовых радужках и до смешного симпатичным румянцем на щеках Чимин выглядел немного разбитым, но в то же время — так, будто одного поцелуя ему катастрофически не хватило, чтобы утолить накопившуюся в нём за долгие годы жажду любви, заботы и тепла.       — Не останавливайся… целуй меня ещё, пожалуйста.       Красивее Чимина Чонгук, пожалуй, не встречал никого за всю свою жизнь. Да и как ему, объясните пожалуйста, вообще отказать такому прекрасному созданию хоть в чём-то? Да он бы звезду с неба достал, если бы Чимин просто попросил. И горы бы ради него перевернул. И ещё много прочих «и»… но начнут они, пожалуй, с чего-то более выполнимого — с ещё одного поцелуя, на этот раз более глубокого и влажного. Такого, от которого у них у обоих вскоре непременно закружилась бы голова. И на этом пока что достаточно. Потому что чем дольше Чонгук оставался рядом с податливым омежьим телом, тем отчётливее чувствовал на нём свой собственный запах — и тем сильнее всё разумное в альфе уступало место инстинктам. Чимин пробуждал в нём что-то древнее и дикое, звериное. Что-то такое, чему он не мог дать точного объяснения. Да, пожалуй, и не пытался даже. Но чтобы не дать себе сорваться и не напугать излишним напором омегу, Чонгук всё же поспешно отстранился — теперь уже точно напоследок.       — Ну, блин… хочу ещё, — скуксился Чимин, сморщив носик и, чуть стесняясь, потянулся к альфе ближе сам.       С уст Чонгука сорвался тихий смешок, обжигая покрасневшие губы омеги горячим дыханием:       — Полно тебе. Дуй в дом, грейся, ты замёрз. А я пока отнесу дрова в сарай.       — Может, ещё разочек?       — Нет, иди греться.       — Ну совсем маленький! Тебе, что, жалко, что ли?       Бу, бу, бу. Омега всё же выпросил свой последний (вовсе не последний) на сегодня поцелуйчик — и на этом, к его огромному сожалению, они с альфой пока что покончили.        Чонгуку даже пришлось шутливо шлёпнуть непослушного омегу по заднице, чтобы тот всё-таки отправился домой греть у печки свои крошечные ручки и ножки.       И больше Чимин, покрасневший от макушки до самых кончиков ушей, Чонгуку нисколько не сопротивлялся. Отчасти потому, что и правда жутко замёрз, а отчасти потому, что сильно смущался — и, боже упаси, не хотел, чтобы альфа снова начал сравнивать его со своей ослицей Майей. Поэтому, до чёртиков счастливый, он лишь неловко кивнул и тут же развернулся к дому, спеша скрыться за хлипкой дверью, чтобы перевести дух и осознать, что только что произошло.       Но, остановившись на пороге — будто примерзнув к нему, — всё же повернулся к Чонгуку и самым что ни на есть трепетным тоном спросил тихо, затаив дыхание, словно боялся услышать отказ:       — Я поставлю пока чай. Ты ведь зайдёшь, правда?       Альфа кивнул, улыбнувшись, и принялся за работу. Едва уловимое «тогда я буду ждать тебя… дома?» растворилось за дверью, за которой Чимин поспешил скрыться — в какой-то необъяснимой (хотя, если подумать, очень даже объяснимой) спешке. От счастья омеге хотелось пищать, кричать и, как умалишённый, кататься калачиком по полу (к счастью, за закрытой дверью никто этого уже не увидит).       Но было кое-что ещё…       Чонгуку хотелось сварить самый вкусный чай на свете.

･ﾟ:₊❆₊:･ﾟ

Может быть, зима в этом году для них двоих окажется менее суровой.