The reason is you

      Аудитория 324, где проходила органическая химия у третьего курса, была выстужена кондиционером до состояния холодильной камеры. Воздух здесь пах формалином, старой бумагой и коллективным ужасом перед профессором Кимом — сухим стариком с глазами-буравчиками, который никогда не повышал голоса, но умел одним взглядом заставить студента почувствовать себя амёбой.       Йеджи сидела на своём обычном месте — второй ряд, у окна. Она пришла за десять минут до начала. Села, достала конспект, ручку, тёмно-синий маркер для выделения определений. Всё как всегда.       Кроме одного.       Она не помнила, как сюда шла.       Это было странное, пугающее ощущение — будто тело двигалось на автопилоте, а сознание где-то застряло, залипло на вчерашнем вечере. На том, как Рюджин стояла в дверях, скрестив руки, и говорила с Хёнджином таким тоном, каким она, Йеджи, никогда не умела говорить. На том, как она потом сидела на полу в прихожей, прижавшись спиной к стене, и смотрела в одну точку. На том, как утром они встретились взглядами на кухне — и обе отвернулись.       Ни слова. Ни взгляда дольше секунды.       Тишина была другой. Не враждебной. Просто... Тишиной.       — ...и если мы рассматриваем механизм нуклеофильного замещения вторичных спиртов, — голос профессора Кима ворвался в её сознание, как холодный душ, — то ключевым фактором становится не только уходящая группа, но и...       Хван моргнула. Она смотрела в конспект, но строчки плыли. Она не слышала предыдущих пятнадцати минут. Совсем. Это было невозможно — она никогда не отключалась на лекциях. Никогда.       — ...стерические препятствия, конечно, но есть и другой нюанс. — Профессор Ким обвёл взглядом аудиторию. Тридцать пар глаз дружно уставились в столы. Никто не хотел попадаться под этот взгляд. — Мисс Хван.       Йеджи вздрогнула. Фамилия прозвучала как выстрел.       Она поднялась. Движение было автоматическим, тело знало эту процедуру лучше, чем мозг. Спина прямая. Руки вдоль тела. Взгляд на профессора.       — Итак, мисс Хван. — Профессор прищурился, и в этом прищуре читалось ожидание. Он любил её вызывать. Потому что она всегда знала. Потому что она была той самой Хван Йеджи, которая никогда не ошибалась. — Объясните нам, почему в реакции спиртов с тионилхлоридом в присутствии пиридина конфигурация обращается, а в присутствии триэтиламина — нет.       В аудитории стало тихо. Студенты на первых рядах затаили дыхание. Вопрос был каверзным — из тех, что Ким задавал, чтобы проверить, действительно ли студент понимает тему или просто зазубрил учебник.       Девушка открыла рот, и слова потекли.       Она говорила о механизме, об образовании хлорида сульфита, о том, как пиридин действует как нуклеофильный катализатор, а триэтиламин — как основание, о стереохимии и о том, почему в одном случае происходит обращение конфигурации по SN2, а в другом — нет. Она говорила правильно. Всё было правильно. Цифры, термины, ссылки на работы.       Но её голос...       Он был ровным. Спокойным. Безжизненным.       Обычно, когда Йеджи отвечала, в её голосе звучала холодная уверенность, почти надменность. Она не просто говорила — она утверждала. Каждое слово было маленькой победой, доказательством её превосходства. Она смотрела на аудиторию с высоты своего знания, и все это чувствовали.       Сейчас она просто... говорила. Как автомат. Как хорошо запрограммированный, но абсолютно безразличный к происходящему робот.       Профессор Ким слушал, и его брови медленно ползли вверх. Он ждал подвоха, ждал, что она ошибётся — потому что так не бывает, чтобы человек отвечал идеально, но при этом звучал так, будто его здесь нет. Подвоха не было. Ответ был безупречен.       Она закончила. Наступила тишина.       — Садитесь, мисс Хван, — сказал профессор. В его голосе не было привычного удовлетворения. Было что-то другое — растерянность? Недоумение? Он посмотрел на неё ещё раз, будто пытаясь найти в её лице ответ на вопрос, который не решился задать вслух.       Йеджи села. Она смотрела на доску, но не видела формул. Она слышала свой голос — тот, которым только что говорила. Он был чужим. Отстранённым. Как будто отвечал кто-то другой, а она просто сидела внутри и наблюдала.       Почему?       Вопрос всплыл в голове сам собой. Почему она говорила так? Почему не включила обычный режим «я лучшая, смотрите и завидуйте»? Она могла. Она умела. Это было так же естественно, как дышать.       Но сегодня... Сегодня у неё не было на это сил.       Не было сил доказывать. Не было сил утверждать. Не было сил быть той самой Хван Йеджи, которую все знали.       Она просто ответила на вопрос. Правильно. И всё.       Впервые в жизни она не чувствовала ничего после удачного ответа. Ни гордости. Ни удовлетворения. Ни даже привычного, холодного превосходства.       Только тишину. Глухую, выжженную тишину внутри, которую ничем не заполнить.       Она опустила взгляд в конспект. Строчки снова поплыли, превращаясь в серую массу. Где-то сбоку однокурсница что-то шепнула соседке — Йеджи не слышала что, но краем глаза уловила взгляд, брошенный в её сторону. Удивлённый. Непонимающий.       Она не обернулась. Ей было всё равно.       Лекция продолжалась. Профессор Ким говорил о спиртах, о механизмах, о том, что будет на экзамене. Хван сидела, прямая, как струна, и смотрела в одну точку. Она не записывала. Она не слушала. Она просто была — физически присутствовала в аудитории, в то время как всё остальное её существо находилось где-то далеко.       В том вчерашнем вечере.       В той дверной ручке, за которую она держалась, когда Хёнджин ломился.       В тех глазах Рюджин — холодных, спокойных, говорящих с ним так, как она никогда не умела.       — ...и запомните, — голос профессора снова пробился сквозь вату, — на зачёте я буду спрашивать не только формулы, но и понимание. Мёртвое заучивание я вижу за версту.       Йеджи почти усмехнулась про себя. Мёртвое заучивание.       Она только что выдала идеальный ответ. Абсолютно мёртвый. И профессор это почувствовал. Интересно, поставил бы он ей пятёрку за такой ответ? Или двойку — за отсутствие жизни?       Она не знала. И, что было ещё страшнее, её это не волновало.       Когда прозвенел звонок, она собирала вещи медленно, не спеша, давая потоку студентов схлынуть. Однокурсницы проходили мимо, бросая на неё короткие взгляды. Никто не заговорил. Обычно с ней и так мало кто заговаривал — Хван Йеджи была фигурой, к которой не подходят просто так. Но сегодня в этих взглядах было что-то новое. Не страх. Не уважение. Вопрос.       Что с ней случилось?       Она вышла из аудитории. Коридор третьего этажа после пар был похож на реку в часы пик — людской поток нёс студентов мимо аудиторий, сталкивал у дверей, закручивал в водовороты у расписаний и автоматов с кофе. Йеджи вышла из 324-й и автоматически встроилась в это течение. Ноги сами несли её к выходу, к лестнице, к свободе от органической химии и профессора Кима с его буравящим взглядом.       Она не думала о том, что только что произошло на паре. Не анализировала свой мёртвый, безжизненный ответ. Это было где-то глубоко, в слоях, до которых она пока не хотела добираться. Сейчас было проще просто идти. Просто двигаться вперёд, глядя прямо перед собой и никого больше не видеть.       Она почти дошла до лестницы, когда краем глаза уловила движение.       Слева, у входа в малую аудиторию, стояла группа студентов — человек пять, что-то оживлённо обсуждающих. Но не они привлекли её внимание. А фигура, которая отделилась от этой группы и теперь двигалась прямо к ней.       Хёнджин.       Йеджи узнала его по походке раньше, чем разглядела лицо. Уверенная, чуть расслабленная, собственническая — он всегда ходил так, будто коридор принадлежал ему, а все остальные были просто статистами. Сегодня в этой походке была ещё какая-то целеустремлённость. Он шёл к ней. Быстро. Не отвлекаясь.       Она остановилась.       Не потому что хотела. Ноги просто перестали слушаться. Как будто внутри сработал какой-то древний, животный механизм, который говорил: «Бесполезно. Он всё равно догонит».       Она стояла посреди коридора, и людской поток обтекал её с двух сторон, как вода обтекает камень. Кто-то чертыхнулся, кого-то толкнули — она не слышала. Она смотрела, как он приближается.       Вчерашний вечер вспыхнул перед глазами кадрами: его кулак, врезающийся в дверь, его голос, пьяный и наглый, её спина, прижатая к стене прихожей, и Рюджин — спокойная, ледяная, выставившая его вон.       А сегодня он был трезв. Сегодня он был в своём обычном образе — дорогая куртка нараспашку, волосы уложены с небрежной точностью, на губах полуулыбка, которая должна была означать «я само обаяние». Но глаза... Глаза были злыми. Спрятанно, глубоко, но Хван умела читать его глаза. Два года практики.       — Йеджи, — сказал он, останавливаясь в полуметре от неё. Голос был мягким, вкрадчивым. — Рад, что поймал тебя.       Она молчала. Просто смотрела на него.       Он шагнул ближе. Ещё на полметра. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки, и он заполнял его своим запахом — те самые духи, которые когда-то казались ей признаком хорошего вкуса, а теперь ассоциировались только с давлением и тошнотой.       — Слушай, насчёт вчерашнего, — он говорил тихо, почти доверительно, будто они были одни в этом коридоре, полном людей. — Я был не в форме. Перебрал немного. Ты же знаешь, у меня стресс на проекте, отец наседает...       Он врал. Девушка знала это на уровне костей. У него не было стресса на проекте. У него никогда не было стресса, который нельзя было бы запить и забыть. Но она слушала. Потому что всегда слушала.       — Я погорячился, — продолжал он, и его рука легла ей на плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого внутри всё сжалось. — Не надо было ломиться. И при людях тем более. Ты же знаешь, я не хотел тебя напугать.       Его пальцы чуть сжались на её плече, и он шагнул ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную. Он нависал над ней — не агрессивно, а скорее неизбежно. Как скала, которая вот-вот упадёт, но пока просто стоит, создавая тень.       — Извини, — его голос стал ещё мягче, ещё доверительнее. Он смотрел ей в глаза, и в этом взгляде было всё: уверенность, что она простит, потому что всегда прощала; знание, что она не посмеет сказать «нет»; и где-то на самом дне — холодное, оценивающее любопытство. — Ты же не сердишься, правда? Мы же свои люди.       Свои люди.       Йеджи смотрела на него и чувствовала, как внутри разворачивается знакомая, тошнотворная пустота. Та самая, в которую она проваливалась каждый раз, когда он делал что-то подобное. Сначала злость. Потом страх. Потом усталость.       И в конце — пустота, в которой тонуло всё: и желание возразить, и гордость, и остатки самоуважения.       Она открыла рот. Она знала, что сейчас скажет. Фразу, которую говорила сотню раз: «Всё хорошо». Два слова, которые были ложью, но которые было легче произнести, чем объяснять, почему нехорошо. Чем спорить. Чем бороться.       «Всё хорошо». Они уже были на языке. И в этот момент она увидела её. Рюджин.       Она шла по коридору с противоположной стороны, метрах в двадцати, и о чём-то оживлённо болтала с Минджон. Ким жестикулировала, что-то рассказывала, смеялась, а Шин слушала, и на её лице — Йеджи видела это даже на таком расстоянии — было что-то, чего она никогда у неё не замечала. Живое. Тёплое. Почти беззаботное.       Рюджин улыбалась, слушая Минджон.       И она не смотрела в сторону Хван. Вообще. Для неё их не существовало. Ни Хёнджина, нависающего над своей девушкой. Ни самой Йеджи, стоящей как вкопанная под его рукой. Она была в своём мире, в своём разговоре, в своей жизни, где не было места этой мерзости.       Йеджи смотрела на неё.       И вдруг — неожиданно, как удар током — в ней что-то щёлкнуло.       Она не могла бы объяснить, что именно. Может быть, контраст. Контраст между тем, как Рюджин стояла вчера в дверях — прямая, спокойная, неуязвимая — и тем, как она, Йеджи, стояла сейчас. Прижатая к невидимой стене его близостью, его голосом, его рукой на плече. Готовая сказать «всё хорошо». Снова. Как всегда.       Может быть, это была усталость. Не та, привычная, глухая, с которой она жила годами. А другая — острая, пронзительная, непереносимая. Усталость от того, что Рюджин, её враг, её мучитель, её личный кошмар в общей комнате, оказалась вчера сильнее. А она, Хван, которая считала себя сильной, стояла сейчас и позволяла этому человеку делать с собой что угодно.       Может быть, это было что-то ещё. Она не знала. Она не думала. Она просто сделала.       — Мне пора, — сказала она.       Голос прозвучал ровно. Без извинений. Без привычной дрожи в конце, которая означала бы «прости, что не могу остаться».       Хёнджин моргнул. Его рука на её плече на секунду замерла, не веря.       — Что?       — Давай потом поговорим, — она шагнула в сторону, высвобождаясь из его хватки. Это было легко — он даже не пытался удержать, потому что просто не ожидал. — Я опаздываю.       И она толкнула его.       Совсем легонько. Не в грудь, а в плечо — скорее обозначая движение, чем прикладывая силу. Этого хватило, чтобы между ними образовался зазор. Воздух. Свобода.       Она пошла. Не побежала — это было бы похоже на бегство. Она пошла быстрым, твёрдым шагом в ту сторону, где только что видела Шин. Та уже почти скрылась за поворотом, но Йеджи не нужно было её догонять. Ей нужно было просто уйти. От него. Из этой точки. Из этой сцены.       Она чувствовала его взгляд спиной. Жгучий, неверящий, звереющий на глазах. Он не ожидал. Он никогда не ожидал. Два года она стояла и слушала. Два года она говорила «всё хорошо». Два года она была удобной.       А сейчас ушла и даже не обернулась.       Она шла по коридору, сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали, в голове было пусто — ни мыслей, ни оправданий, ни планов. Только одно чувство, такое незнакомое, что она не сразу его опознала.       Страх. Но не перед ним.       Страх перед тем, что она только что сделала. Перед тем, что это значит. Перед тем, что теперь будет.       И где-то глубоко, под этим страхом — крошечная, почти незаметная искра. Что-то, похожее на свет.       Она не знала, что это. Она не знала, что теперь делать. Она не знала, куда идти.       Но она шла.       Хёнджин остался стоять посреди коридора.       Люди обтекали его, как он сам только что обтекал их — не замечая, не видя, не существуя для него. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, и его лицо медленно менялось.       Сначала — шок. Недоумение. Этого не могло быть. Это была не Йеджи. Йеджи не уходила. Йеджи слушала. Йеджи кивала. Йеджи говорила «всё хорошо», даже когда было плохо. Йеджи была его. Два года. Всегда.       Потом — холод. Медленный, тягучий, поднимающийся изнутри. Его глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Рука, которую она толкнула, всё ещё висела в воздухе, будто не зная, куда деться.       Он опустил её. Медленно. Слишком медленно.       Красивое лицо, которое ещё минуту назад изображало раскаяние и нежность, теперь было пустым. Но в этой пустоте, глубоко, на самом дне зрачков, загоралось что-то опасное. Что-то, чего Йеджи, к счастью, не видела.       Он не привык проигрывать. Он не привык, чтобы его так оставляли. Посреди коридора. При людях.       Он не знал ещё, что сделает. Не знал, как ответит. Но одно он знал точно: такого больше не повторится. Она придёт. Она всегда приходила. Ей просто нужно напомнить, кто она и кому принадлежит.       Он развернулся и пошёл в противоположную сторону, и его шаги были тяжёлыми, давящими, будто он впечатывал в пол каждую ступню.       Кто-то из студентов шарахнулся в сторону, пропуская его, но он даже не заметил.       Кабинет 24 располагался в самом конце коридора цокольного этажа, там, где дневной свет уже не доставал и приходилось круглосуточно жечь лампы. Кто-то из прежних волонтёров окрестил это место «аквариумом» — из-за стеклянной стены, выходящей в коридор, и вечного ощущения, что ты под наблюдением. Джису это не мешало. Наоборот, прозрачность помогала помнить: здесь нет тайн. Только разговоры, люди и помощь, которую можно предложить, но нельзя навязать.       Она пришла за десять минут до начала смены, чтобы успеть выдохнуть и настроиться. Это стало ритуалом. Сесть на один из мягких стульев, закрыть глаза, сделать три глубоких вдоха. Представить, что за дверью остаётся всё: напряжённая тишина в квартире, взгляды Йеджи, которые стали какими-то другими — не злыми, а пустыми, — собственная вина, которая никак не хотела рассасываться. Здесь, в этой комнате, она была не Джису, подруга Йеджи и Черен. Она была Чхве Джису, волонтёр службы «Равный — равному». И здесь у неё всё получалось.       Сегодняшняя смена началась с опоздавшего на десять минут третьекурсника с экономического, который жаловался на выгорание и непонимание, зачем он вообще учится. Потом была первокурсница с факультета искусств — плакала из-за расставания с парнем, с которым встречалась две недели. Потом парень с физмата, который не мог спать по ночам из-за тревоги перед экзаменами.       Обычные истории. Чхве слушала, кивала, задавала вопросы, предлагала простые техники — дыхание, структурирование дня, маленькие цели. Она не решала их проблемы. Она просто была рядом, пока они проговаривали вслух то, что внутри свербило и мешало жить.       И каждый раз, когда очередной студент уходил, чуть более расслабленный, чем пришёл, она чувствовала то самое тихое удовлетворение, которое постепенно вытесняло чувство собственной бесполезности. Она не провалилась здесь. Здесь она была на своём месте.       Последней в списке значилась запись, сделанная не её рукой — координатор оставила пометку: «Срочный запрос. Первокурсница, направлена куратором. Пожалуйста, удели максимум времени».       Джису взглянула на имя в графике: Кан Сора, 1 курс, факультет дизайна.       — Кан Сора? — позвала она, выглядывая в коридор.       Из-за угла вышла девушка. Маленькая, хрупкая, в огромном свитере, который делал её похожей на ребёнка, надевшего взрослую одежду. Тёмные волосы стянуты в небрежный хвост, лицо бледное, под глазами тени. Она двигалась неуверенно, будто каждый шаг требовал усилия, и когда вошла в комнату, опустилась на стул так, словно несла на плечах невидимый, но очень тяжёлый груз.       — Привет, — Джису улыбнулась той самой улыбкой, которую отработала за эти дни — тёплой, но не навязчивой. — Я Чхве Джису, волонтёр. Можно просто Джису. Ты как?       Первокурсница подняла на неё глаза. В них было что-то, от чего у Джису внутри кольнуло. Не страх. Не боль. А какая-то глухая, безнадёжная усталость. Слишком знакомая. Слишком...       — Нормально, — голос у девушки был тихим, будто она боялась занимать пространство звуком. — Спасибо, что приняли. Куратор сказала, что я должна... Ну, поговорить с кем-то.       «Должна». Не «хочу», не «мне нужно», а «должна». Джису мысленно сделала пометку.       — Ты не обязана ничего говорить, если не хочешь, — мягко сказала она. — Мы можем просто посидеть. Или я могу рассказать тебе что-нибудь смешное про учёбу. У меня накопилось.       Сора попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неживой, и погасла, даже не успев оформиться.       — Спасибо. Но... Наверное, лучше поговорить. Чтобы отстали.       «Чтобы отстали». Ещё одна пометка.       — Хорошо. Давай поговорим. О чём хочешь?       Кан молчала долго. Секунд двадцать. Смотрела в пол, теребила край свитера. Старшая ждала. Не торопила. Просто сидела рядом, излучая то самое безопасное присутствие, которому научилась на тренингах.       — Я... — Сора запнулась. Сглотнула. — Я перестала есть.       Слова повисли в воздухе. Простые. Голые. Без оправданий и предисловий.       Чхве кивнула. Внутри у неё всё замерло, но лицо осталось спокойным.       — Расскажешь подробнее?       И девушка рассказала.       Говорила она сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но картина складывалась ясная, почти пугающе знакомая. Первый курс. Новый город. Новые люди. Огромный университет, где все кажутся такими уверенными, такими лёгкими, такими... Нормальными. А она — нет. Она с самого начала чувствовала себя не на месте. Слишком тихая. Слишком неуклюжая. Слишком не такая.       — В столовой я смотрела, как они едят, — говорила Сора, глядя в стену. — Мои одногруппницы. Они брали всё подряд и не думали. Просто ели и смеялись. А я смотрела на тарелку и думала: если я съем это, я стану ещё хуже. Ещё толще. Ещё никчёмнее.       — Ты считаешь себя толстой? — спросила Джису максимально нейтрально.       — Я знаю, что толстая, — в голосе Кан впервые появилась эмоция — глухое, безнадёжное отвращение к себе. — Я встаю на весы каждое утро. И если цифра больше, чем вчера, я... Я не могу выйти из комнаты.       — А какая цифра считается «больше»?       Сора назвала. Цифра была маленькой. Очень маленькой. Такой, при которой любой диетолог сказал бы, что нужно срочно набирать вес, а не терять. Но для Соры она была катастрофой.       — Я пытаюсь контролировать, — продолжала она, и голос её дрожал. — Если я съем что-то «опасное», я должна это отработать. Бег. Много бега. Или пропустить следующий приём. Или... — она замолчала, сглатывая.       — Или? — мягко спросила Чхве.       Сора не ответила. Отвернулась к стене. Плечи её вздрогнули.       Джису не настаивала. Она протянула руку к коробке с салфетками, поставила её ближе к младшей. Просто жест. Не «возьми», а «они здесь, если понадобятся».       — Ты очень смелая, что пришла и говоришь об этом, — сказала она тихо. — Я знаю, как это трудно. Говорить вслух о том, что внутри.       Сора всхлипнула. Один раз. Коротко. И замерла, будто запретив себе плакать.       — Вы не понимаете, — выдохнула она. — Все говорят: «просто ешь», «просто не думай об этом». А я не могу. Это как... Как будто внутри сидит кто-то, кто считает. Каждый кусок. Каждую калорию. И если я пропущу день подсчётов, этот кто-то начнёт кричать. Что я слабая. Что я никчёмная. Что я заслуживаю...       Она не договорила.       А Чхве сидела и слушала.       И с каждым словом Соры в её голове что-то щёлкало, складывалось, обретало форму. Потому что это было так знакомо. Так пугающе, до дрожи знакомо.       «Как будто внутри сидит кто-то, кто считает».       Травяной чай вместо завтрака. Одно яблоко на весь день. Взгляд на тарелку в столовой — не голодный, а испуганный.       Рюджин.       Джису вдруг увидела её так ясно, будто та сидела сейчас рядом с Сорой. Её бледное лицо. Её втянутые плечи. Её вечные попытки стать меньше, незаметнее, не занимать места — не только в комнате, но и в мире. Её улыбку, которая появлялась только когда она говорила с дедушкой по телефону. Её ужас перед едой, который все принимали за диету или странные пищевые привычки.       Боже. Как она могла не видеть?       Старшая сидела в «аквариуме», слушала первокурсницу Кан, а перед глазами стояла Рюджин. Та самая Рюджин, которую она считала просто тихой, просто зажатой, просто переживающей из-за ссоры с Йеджи. Та самая Рюджин, чьи проблемы казались такими далёкими на фоне драмы с Йеджи и её токсичным парнем.       А она была прямо здесь. Всё это время. Рядом.       — Джису-онни? — голос Соры выдернул её из мыслей. — Всё хорошо?       Джису моргнула. Первокурсница смотрела на неё с тревогой, и эта тревога была такой живой, такой настоящей, что Джису стало стыдно. Она отвлеклась. Она позволила своим мыслям уйти туда, где им не место, когда перед ней сидит человек, которому нужна помощь здесь и сейчас.       — Всё хорошо, — сказала она, возвращаясь в комнату. — Просто задумалась. Прости. Ты очень важна для меня, Сора. И то, что ты рассказываешь, очень важно.       Она сделала паузу, собираясь.       — Скажи, ты говорила с кем-то об этом? Кроме куратора?       Девушка покачала головой.       — Нет. Я никому не говорю. Думают, что я просто... мало ем. Что это нормально для девушек — сидеть на диетах.       — Это не диета, — мягко, но твёрдо сказала Джису. — Ты это знаешь, да? То, что с тобой происходит — это не про желание похудеть. Это про контроль. Про страх. Про попытку справиться с чем-то большим, зажимая себя в маленькие рамки.       Сора смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы, которые она всё ещё не позволяла себе пролить.       — Я знаю, — прошептала она. — Но я не знаю, как остановиться.       — Тебе не нужно делать это одной, — Чхве наклонилась чуть вперёд. — Здесь, в университете, есть специалисты. Настоящие психологи, не просто волонтёры. Я могу помочь тебе записаться к ним. Они знают, как работать с такими вещами. Это не стыдно, Сора. Это как сходить к врачу, если сломала ногу. Твоя нога не сломана, но внутри у тебя сейчас очень больно. И это можно лечить.       Девушка молчала долго. Потом кивнула. Один раз. Коротко.       — Хорошо.       Джису улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но искренней.       — Ты сильнее, чем думаешь. Знаешь это? То, что ты пришла и сказала — это уже половина пути.       Они поговорили ещё немного. Старшая дала контакты университетского психологического центра, объяснила, как записаться, как не бояться первого визита. Кан слушала, кивала, и к концу разговора в её лице появилось что-то новое. Не облегчение — до облегчения было далеко. Но маленькая, робкая надежда. Крошечный свет в конце туннеля, который она, возможно, впервые позволила себе увидеть.       Когда Сора ушла, Джису ещё долго сидела неподвижно.       В комнате было тихо. Лампы гудели ровно, монотонно. За стеклянной стеной изредка проходили студенты, не глядя внутрь.       Чхве смотрела на пустой стул напротив и думала о Рюджин.       Она вспоминала все те разы, когда видела её на кухне с кружкой травяного чая. Все те разы, когда замечала, как та отодвигает тарелку, почти не притронувшись к еде. Все те разы, когда Рюджин говорила «я не голодна» таким тоном, будто это было не про еду, а про что-то другое.       Как она могла не сложить два и два? Как она, будущий психолог, волонтёр службы поддержки, могла быть такой слепой?       — Потому что это были не чужие, — прошептала она вслух. — Потому что это была Рюджин. Своя.       И это было самое страшное. Она научилась видеть проблемы у незнакомых людей. Научилась сохранять дистанцию, не впутываться, не паниковать. Но когда дело касалось своих — тех, с кем она жила, кого видела каждый день, — её профессиональное зрение отключалось. Включалось личное. Включалась слепота.       Она вспомнила, как легко оправдывала странности Рюджин. «Она просто нервничает из-за учёбы». «Она просто стесняется есть при других». «У неё просто такой метаболизм».       Просто. Просто. Просто.       Ничего не было «просто».       Шин боролась с чем-то, о чём Джису даже не догадывалась. Каждый день. Каждый приём пищи. Каждый раз, когда открывала холодильник и видела там еду, которую не могла позволить себе съесть.       — Чёрт, — выдохнула Чхве, закрывая лицо руками.       Она сидела так несколько минут. Просто дышала. Просто пыталась уложить в голове это новое знание, которое обрушилось на неё в этом тихом кабинете, среди салфеток и плакатов с абстракциями.       Что теперь делать?       Подойти к Рюджин и сказать: «Я знаю»? Это было бы предательством того, что она только что говорила Соре. Никто не обязан рассказывать о своей боли, если не готов. Никто не заслуживает, чтобы его тайну вытащили на свет без спроса.       Молчать и делать вид, что ничего не заметила? Но она заметила. И теперь каждый раз, видя младшую с кружкой чая, она будет видеть не просто странную привычку, а симптом. Болезнь. Крик о помощи, который никто не слышит.       — Чёрт, — повторила она тише.       Она подняла голову, посмотрела на своё отражение в стекле. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами — от недосыпа, от переживаний, от этой проклятой квартиры, где каждый прячет свою боль за разными масками.       Йеджи прячет за холодом и агрессией. Черен прячет за деятельностью и шумом. Рюджин прячет за тишиной и пустой тарелкой.       А она, Джису, пряталась за своей ролью психолога, думая, что если помогает чужим, то и со своими как-нибудь справится.       Не справилась.       Но теперь она хотя бы знала.       И знание это было тяжёлым, почти неподъёмным. Но оно же было и первым шагом. Потому что нельзя помочь тому, кого не видишь. А теперь она видела.       Джису глубоко вздохнула, выдохнула и начала собирать вещи. Смена закончилась. Пора было возвращаться в квартиру, где её ждали четыре девушки, четыре способа не сойти с ума в одиночку.       Она не знала, что скажет Рюджин. Не знала, будет ли вообще говорить. Но одно она знала точно: теперь она будет смотреть внимательнее. Не как психолог на пациентку. А как человек, которому не всё равно.       Это было меньше, чем помощь. Но это было больше, чем ничего.       Комната встретила Йеджи тишиной.       Не той напряжённой, звенящей тишиной, которая висела здесь последние недели, а просто — отсутствием звуков. Рюджин не было. Её половина комнаты пустовала, кровать аккуратно застелена, на столе — стопка учебников и закрытый ноутбук.       Йеджи вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Секунду постояла, закрыв глаза. Коридор, Хёнджин, его рука на плече, её собственный шаг в сторону — всё это ещё пульсировало где-то под кожей, не желая утихать. Она сделала это. Она ушла. Она толкнула его. Слова «мне пора» всё ещё звучали в ушах, и она не могла понять, гордиться ей или бояться.       Она открыла глаза и оттолкнулась от двери.       Нужно было чем-то заняться. Учебники. Конспекты. Подготовка к семинару. Что угодно, лишь бы не думать. Не анализировать. Не спрашивать себя, что теперь будет.       Она подошла к своей половине комнаты, машинально скользнула взглядом по пространству Рюджин — привычка, выработанная неделями войны, проверка территории врага. Всё на месте. Ноутбук закрыт, стул задвинут, на спинке висит та самая потрёпанная толстовка.       Йеджи отвернулась, достала из рюкзака конспект по органической химии, положила на стол. Села. Открыла на первой попавшейся странице. Строчки плыли.       Она смотрела на формулы, но видела другое. Коридор. Рюджин, идущую с подругой. Её улыбку. Живую, настоящую, обращённую не к ней. И почему-то это — не её улыбка, а то, что она была адресована другой — кольнуло сильнее, чем вчерашний разговор у двери.       Она тряхнула головой. Глупость. Какая разница, кому улыбается Шин?       Она попыталась читать дальше. Спирты. Механизмы реакций. Нуклеофильное замещение. Слова были знакомыми, но пустыми. Они не держались в голове, соскальзывали, как вода с масляной поверхности.       В этот момент дверь в комнату приоткрылась.       Йеджи не обернулась. Она знала, кто это мог быть — только один человек входил без стука. Но шагов не было. Вместо этого раздался звук воды в душе — Рюджин, видимо, только что вышла из душа? Или зашла туда? Йеджи не поняла. Главное — её не было в комнате.       Она выдохнула. Не потому что боялась её — просто не хотела сейчас ни с кем разговаривать. Особенно с ней. Особенно после того, что случилось в коридоре. Особенно после того, как Рюджин видела её вчера — прижатую к стене, беспомощную, жалкую.       Вода в душе шумела ровно, монотонно. Йеджи снова уставилась в конспект.       Не читалось.       Она отложила ручку, потёрла переносицу. Мысли скакали, как сумасшедшие. Хёнджин. Его взгляд, когда она уходила. Рюджин. Её улыбка в коридоре. Собственный голос, сказавший «мне пора». Страх. Странное, пугающее чувство свободы.       Она встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна, посмотрела на серое небо. Потом развернулась и снова села за стол.       Бесполезно.       Вода в душе всё лилась.       Хван посмотрела на ноутбук Рюджин. Он стоял закрытый, но провод от зарядки торчал сбоку — видимо, она что-то делала перед душем и не выключила. Индикатор горел зелёным.       Йеджи отвела взгляд. Не её дело. Снова уставилась в конспект. Снова не читалось.       Она встала, подошла к своей полке, взяла первый попавшийся учебник — по физической химии, тяжёлый, в твёрдом переплёте. Вернулась за стол. Открыла.       Формулы. Графики. Уравнения.       Ничего.       Вода лилась.       Йеджи закрыла учебник. Встала. Прошлась. Села обратно. Всё внутри было не на месте, дёргалось, требовало выхода, но выхода не было. Только тишина и шум воды за стеной.       Она снова посмотрела на ноутбук Шин.       Зелёный индикатор горел ровно, спокойно.       Что она там делала? Училась? Смотрела сериал?       Мысль пришла неожиданно и тут же вызвала отвращение к себе. Какая разница? Зачем ей это знать? Она ненавидит Рюджин. Рюджин ненавидит её. Всё просто.       Но взгляд снова упал на ноутбук.       Просто посмотреть, что там? Нет, нельзя. Это личное. Это её пространство. Они и так перешли все возможные границы — пощёчина, крики, взаимные оскорбления. Но это... Это было бы уже слишком.       Йеджи отвернулась. Вода лилась.       Пять минут. Десять. Рюджин всё не выходила. Видимо, мыла голову или просто стояла под горячей водой, как любила делать она сама, когда хотела отключить мозги.       Хван встала. Снова подошла к окну. Отошла. Снова села.       Ноги сами понесли её к столу Рюджин.       Она не понимала, что делает. Тело двигалось отдельно от головы. Рука протянулась к ноутбуку. Пальцы коснулись крышки.       — Это неправильно, — прошептала она вслух.              Но не остановилась.       Она подняла крышку.       Экран вспыхнул, ослепив на секунду. Девушка моргнула, привыкая. И замерла.       Перед ней была открыта программа. Таблицы. Графики. Йеджи не сразу поняла, что это, — интерфейс был незнакомым, какие-то приложения для подсчёта, статистики. Она скользнула взглядом по строкам, пытаясь понять. Завтрак: чай травяной — 0 ккал. Обед: салат зелёный (без заправки) — 45 ккал. Ужин: яблоко — 80 ккал. Перекусы: нет. Итого за день: 125 ккал.       Йеджи смотрела на цифру.       Она не была специалистом по питанию. Она не считала калории никогда в жизни. Но она знала достаточно, чтобы понимать: 125 — это почти ничего. Это даже не полноценный приём пищи. Это... Это смертельно мало.       Она перевела взгляд выше. Дата — сегодняшняя. Значит, Шин заполнила это утром или вчера вечером. Значит, это не случайность, не один плохой день. Это система.       Она посмотрела на предыдущие дни. Вчера: 180. Позавчера: 590. Три дня назад: 95.       Желудок Хван сжался.       Она вспомнила все те разы, когда видела Рюджин на кухне с её травяным чаем. Все те разы, когда та отодвигала тарелку в столовой, почти не притронувшись к еде. Все те разы, когда она думала: «Какая же ты странная», «Что за диета», «Почему нельзя есть нормально?».       Она не думала. Она не видела. Она просто презирала — за слабость, за «неправильность», за то, что та была другой.       А это была не диета. Это была болезнь.       Йеджи смотрела на экран, и внутри неё что-то ломалось. Не та привычная, холодная стена, за которой она пряталась годами. А что-то другое. Более глубокое. Более страшное.       Потому что она узнавала эту цифру.       Не по себе — она никогда не считала калории, у неё были другие способы контролировать боль. Но она узнавала этот механизм. Эту попытку зажать себя в рамки, когда мир вокруг рушится. Этот способ сказать: «Я контролирую хоть что-то. Я могу решать, что входит в моё тело, даже если не могу контролировать остальное».       Она знала это. Она жила с этим. Просто в другой форме.       — Что ты делаешь?       Голос прозвучал как выстрел.       Старшая дёрнулась, но не обернулась сразу. Она застыла, глядя на своё отражение в тёмном экране, где теперь, поверх таблицы с калориями, проступало её собственное лицо — бледное, растерянное, виноватое.       — Я спросила, что ты делаешь?       Рюджин стояла в дверях ванной. Волосы мокрые, рассыпались по плечам, на ней был длинный халат, и в руках — полотенце, которое она сжимала так сильно, что костяшки побелели. Её лицо... Йеджи никогда не видела такого выражения. Не гнев. Не страх. Что-то среднее. Что-то, от чего у неё самой внутри всё оборвалось.       — Я... — Хван попятилась от стола. Руки сами собой поднялись, будто в защитном жесте. — Я не хотела... Я просто...       — Ты просто смотрела мой компьютер, — голос младшей был тихим, но в этой тишине он звучал громче крика. — Ты просто залезла в мои личные вещи. Ты просто...       Она не договорила. Она смотрела на экран, который всё ещё был открыт, на котором всё ещё горели эти цифры. 125. И её лицо менялось. Краска отливала от щёк, оставляя их белыми, как бумага. Глаза расширялись.       — Ты видела, — прошептала она. — Ты всё видела.       Это не было вопросом.       Йеджи хотела сказать, что нет, что она ничего не видела, что она только подошла, только открыла, ничего не успела. Но ложь застряла в горле. Потому что она видела. И Шин знала, что она видела. По её лицу, по её глазам, по тому, как она сжалась, будто её ударили.       — Зачем? — голос Рюджин дрогнул. — Зачем ты это сделала?       — Я не знаю, — выдохнула Йеджи. И это было правдой. Она правда не знала. Ноги сами принесли. Руки сами открыли. Любопытство? Подозрение? Желание найти ещё одно оружие против неё? Она не знала. Она ничего не знала.       — Ты не знаешь? — Рюджин шагнула в комнату, и старшая отступила назад, наткнувшись спиной на свой стол. — Ты всегда всё знаешь, Йеджи! Ты знаешь, как меня бесить, как задеть, как сделать так, чтобы я чувствовала себя ничтожеством! И сейчас ты хочешь сказать, что не знаешь, зачем залезла в мой компьютер?!       — Я правда не знаю! — в голосе Хван впервые за долгое время прорезалась не злость, а что-то похожее на отчаяние. — Я просто... Я не хотела...       — Не хотела чего? — Младшая подошла ближе. Теперь они стояли в метре друг от друга, и воздух между ними вибрировал. — Увидеть, какая я жалкая? Убедиться, что я действительно больная на голову? Получить ещё один повод меня ненавидеть?       — Я тебя не...       — Ненавидишь? — перебила Рюджин. В её глазах блестело что-то похожее на слёзы, но она не плакала. Она кипела. — Да ты меня ненавидишь с первого дня! Ты меня терпеть не можешь! И теперь у тебя есть доказательство! Вот она я! Хван Йеджи, смотри! Жалкая, слабая, с проблемами в голове! Радуйся! Ты победила!       — Я не радуюсь! — Йеджи сама не заметила, как повысила голос. — Я вообще не понимаю, что это! Что это за цифры? Почему ты...       — Не твоё дело! — Шин почти кричала. — Это не твоё дело, понятно?! Ты никто мне! Ты просто соседка, которая меня ненавидит! У тебя нет права лезть в мою жизнь! Нет права смотреть на мои вещи! Нет права...       Она запнулась. Голос сорвался.       И вдруг Хван увидела. Не врага. Не ту, что ударила её в уборной. Не ту, что выставила Хёнджина. А просто девушку. Худую, бледную, с мокрыми волосами и трясущимися руками. Которая стояла сейчас перед ней и из последних сил пыталась не развалиться на части.       Рюджин смотрела на неё, и в её взгляде была такая смесь ярости, страха и отчаяния, что у Йеджи перехватило дыхание.       — Ты... — начала она. И замолчала.       Что она могла сказать? Что ей жаль? Что она не хотела? Что это не её дело? Всё это было правдой, но сейчас, перед лицом этой цифры — 125 — все слова казались пустыми, никчёмными.       Рюджин ждала. Её грудь вздымалась часто, неровно. В комнате было тихо — только их дыхание и отдалённый шум воды, которую она забыла закрыть в душе.       Хван открыла рот.       И закрыла.       Потому что внутри неё происходило что-то странное. Та привычная защита — холод, насмешка, желание ударить в ответ — не включалась. Она смотрела на младшую и видела не врага. Видела ту, кого она, оказывается, совсем не знала. Ту, чья боль была спрятана так глубоко, что даже она, Йеджи, эксперт по прятанию боли, не замечала неделями.       И эта боль... Она была страшнее, чем любая ссора. Она была тихой. Она была в цифрах. В недоеденных яблоках. В травяном чае вместо завтрака.       Йеджи моргнула.       — Я... — снова начала она, и голос её звучал незнакомо — тихо, беззащитно. — Я не знала.       Рюджин смотрела на неё. Её губы дрожали.       — Чего ты не знала?       — Этого, — Йеджи кивнула на экран, даже не глядя. — Всего этого. Я думала... Я думала, ты просто странная. Просто другая. Я не думала, что...       Она замолчала. Слова кончились.       Шин стояла, и её лицо медленно менялось. Ярость уходила, оставляя после себя что-то другое. Усталость. Пустоту. Ту самую, которую Йеджи так хорошо знала по собственному отражению в зеркале.       — Теперь ты знаешь, — тихо сказала Рюджин. Голос её был мёртвым. — Довольна?       И в этом «довольна» не было вопроса. Была горькая, безнадёжная констатация. Будто она уже знала ответ. Будто всё, что дальше произойдёт, было предопределено.       Йеджи смотрела на неё.       И вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот разговор продолжался. Не потому что боится — потому что каждое следующее слово будет делать только больнее. Ей. Рюджин. Обеим.       Она не знала, что сказать. Не знала, как исправить. Не знала, можно ли вообще это исправить.       Она просто кивнула. Один раз. Коротко. Развернулась и вышла из комнаты.       Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. В коридоре было пусто. Старшая прислонилась к стене спиной и закрыла глаза. Внутри неё было пусто. Так пусто, как не было давно.       Цифра 125 горела перед глазами, как клеймо.       Рюджин осталась одна.       Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Её колени дрожали. Руки тряслись. Она не понимала, что только что произошло.       Йеджи ушла. Не огрызнувшись. Не ударив в ответ. Не сказав ни одной гадости. Просто кивнула и ушла.       Это было страшнее, чем любая ссора.       Шин медленно подошла к своему столу, закрыла ноутбук. Экран погас, спрятав цифры. Спрятав доказательство. Спрятав её тайну, которую теперь знал ещё один человек.       Тот самый человек, который должен был использовать это против неё. Который должен был смеяться, унижать, добивать.       Но не сделал ничего.       Рюджин опустилась на свою кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.       В голове было пусто. Только одно слово билось, как птица в клетке:       Почему?       Столовая в обеденный перерыв была привычным адом — шумная, тесная, пропахшая едой, от которой у Йеджи уже давно не текли слюнки. Она просто ела, потому что надо было. Потому что без еды организм отказывался работать, а ей нужно было работать. Учиться. Держаться. Выживать.       Сегодня она пришла позже обычного — лекция по физхимии затянулась, профессор любил поговорить после звонка. Очередь у раздачи уже рассосалась, свободных столиков было много. Йеджи взяла стандартный обед — салат, курицу, воду без газа — и оглядела зал в поисках места.       За столиком у окна сидели её однокурсники. Четыре человека: Оливер, Эмили, Сонхва и Ынби. Те, с кем она сидела на парах, с кем делала лабораторные, с кем иногда перекидывалась парой фраз о преподавателях и дедлайнах. Не друзья — у Йеджи не было друзей на факультете, только знакомые, только полезные связи, только люди, с которыми можно было обсудить экзамены. Но они были её группой. Её территорией.       Она направилась к ним.       Подошла, поставила поднос на край стола.       — Привет. Как дела?       Тишина.       Не та тишина, которая бывает, когда человек просто не слышит вопроса. А та, которая повисает после того, как все услышали, но никто не хочет отвечать.       Хван замерла с подносом в руках.       Сонхва, сидевший ближе всех, уставился в свою тарелку с таким видом, будто изучал там древние иероглифы. Эмили делала вид, что очень занята телефоном — палец бессмысленно скроллил ленту, глаза не двигались. Оливер смотрел в окно, хотя за окном был только серый фасад соседнего корпуса. Ынби — та хотя бы подняла глаза. На секунду. И сразу отвела.       — Я сяду, — сказала Йеджи. Это был не вопрос. Она поставила поднос на свободное место — между Ынби и Сонхвой — и опустилась на стул.       Никто не возразил. Но никто и не поздоровался.       Воздух за столом стал густым, почти осязаемым. Хван чувствовала его кожей — этот липкий, тяжёлый холод, который бывает только в одном случае. Когда о тебе говорят. Когда ты стала темой. Когда твоё присутствие делает всех неловкими.       Она взяла вилку, отломила кусочек курицы. Положила в рот. Прожевала. Еда была безвкусной.       Тишина длилась секунд тридцать. Потом Сонхва, не глядя на неё, сказал Эмили:       — Так что там с лабораторной по аналитической? Ты сделала?       — Ага, — Эмили оживилась, обрадованная возможностью говорить о чём угодно, кроме того, что висело в воздухе. — Там во втором задании коэффициент кривой, я сначала не поняла, но потом...       Они заговорили о лабораторной. Оливер встрял с вопросом о формуле. Ынби добавила что-то про преподавателя. За столом вдруг стало шумно — все говорили, перебивали друг друга, смеялись над какими-то учебными шутками. Все, кроме Йеджи.       Она сидела молча, жевала курицу и слушала этот фальшивый, натужный разговор, который был нужен только для одного — чтобы не говорить с ней. Чтобы не смотреть на неё. Чтобы делать вид, что её здесь нет.       Она могла бы встрять. Сказать что-то про лабораторную — она тоже её делала, у неё были правильные ответы, она могла бы помочь. Но язык не поворачивался. Потому что она знала: её помощь не нужна. Её присутствие терпят. Её просто... Не выгоняют.       Она доела курицу. Отодвинула тарелку. Взяла стакан с водой.       И тогда Ынби, которая сидела справа, вдруг повернулась к ней.       Не резко, не вызывающе. Скорее обречённо, будто её заставили.       — Йеджи, — сказала она тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все. — Слушай... Это, конечно, не моё дело, но...       Она замолчала, подбирая слова. Остальные за столом замерли. Разговор про лабораторную оборвался на полуслове.       — Что? — спросила Хван. Голос звучал ровно. Слишком ровно.       Ынби сглотнула. Посмотрела на Сонхву — тот отвёл взгляд. На Эмили — та уткнулась в телефон. На Оливера — тот изучал потолок.       — В общем, — выдохнула Ынби, решившись. — До нас дошли слухи. Странные. Про тебя и Хёнджина.       Йеджи молчала. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.       — Говорят, — продолжала Ынби, и голос её дрожал, потому что она знала, что делает что-то неправильное, но остановиться уже не могла, — что ты два дня назад пришла к нему пьяная. Ночью. И что-то требовала. А он тебя выставил. А вчера ты при всех его послала. В коридоре. Типа унизила.       Тишина.       Абсолютная, мёртвая тишина за столиком у окна.       Йеджи смотрела на Ынби, и её лицо не выражало ничего. Вообще ничего. Как будто однокурсница говорила на иностранном языке, который она не понимала.       — Что? — выдохнула она наконец. Голос был тихим, но в этой тишине прозвучал как крик.       Ынби пожала плечами — жест, полный неловкости и желания провалиться сквозь землю.       — Я не знаю, правда это или нет. Я просто говорю, что говорят. Ты же знаешь, как у нас... Язык без костей.       Хван медленно перевела взгляд на остальных. Сонхва смотрел в тарелку. Эмили наконец оторвалась от телефона и теперь смотрела куда-то в сторону. Оливер всё ещё изучал потолок, будто там был ответ на все вопросы.       — Это неправда, — сказала Йеджи. Голос её окреп, но внутри всё дрожало. — Ничего этого не было. Я не приходила к нему пьяная. Я вообще не пью. И вчера я просто ушла. Потому что мне нужно было на пару.       Она говорила правду. Абсолютную, чистую правду. Но по тому, как они смотрели — вернее, не смотрели — на неё, она поняла: правда здесь ничего не решает.       — Мы верим, — быстро сказала Эмили, но это было сказано так, что Йеджи сразу поняла: не верят. Просто хотят, чтобы разговор закончился. Чтобы неловкость ушла. Чтобы она ушла.       — Конечно, верим, — поддакнул Оливер, наконец оторвав взгляд от потолка. — Ынби, зачем ты вообще это сказала? Мало ли что болтают.       — Я просто... — начала Ынби, но Хван уже не слушала.       Она смотрела на них — на этих людей, с которыми проучилась два с половиной года. С которыми сидела на одних парах, сдавала одни экзамены, иногда даже обедала. И видела только одно: они уже решили. Не важно, правда это или нет. Важно, что история была сочной, что в ней было «пьяная», «ночью», «послала». Такое любят обсуждать. Такое запоминают. А опровержения — нет.       Хёнджин.       Он сделал это. Он рассказал свою версию. Красивую, удобную для него версию, где она — истеричка, которая к нему ломится, а он — бедный, терпеливый, который её выставляет. А вчерашний уход в коридоре — это она его «послала», унизила при всех. Тоже, видимо, переврано. Или нет? Он мог сказать, что она набросилась, что орала, что угодно. Он умел врать. Он был мастером.       А она... Она просто ушла.       И теперь это называется «публично послала».       Йеджи встала.       Движение было резким, стул скрипнул по полу. Все за столом замерли, глядя на неё. В их взглядах было что-то новое — не просто неловкость. Страх? Ожидание сцены? Она и правда могла бы устроить сцену. Могла бы кричать, доказывать, требовать, чтобы они поверили. Могла бы разнести этот фальшивый столик с этими фальшивыми людьми.       Но сил не было. Совсем.       — Ладно, — сказала она. Одно слово. Короткое. Пустое.       Она взяла поднос с остатками еды — курица съедена, салат почти нет, вода выпита наполовину. Развернулась и пошла к стойке, где оставляли грязную посуду.       Она шла медленно. Слишком медленно. Спина прямая, как струна. Она не оборачивалась, но знала, что они смотрят. Шепчутся. Обсуждают. Видели? Она даже не стала спорить. Значит, правда. А я говорила, что с ней что-то не так.       Она поставила поднос на ленту. Посудомойщица, женщина с усталым лицом, мельком глянула на неё и отвернулась. Ей было всё равно. Она видела сотни таких подносов, сотни таких студентов.       Хван вышла из столовой.       Коридор встретил её гулом голосов, смехом, обычной жизнью. Кто-то спешил на пару, кто-то стоял у расписания, кто-то целовался в углу. Мир не знал, что только что произошло. Миру было всё равно.       Она дошла до лестницы, поднялась на второй этаж. Там было тише — аудитории, где шли лекции по непопулярным предметам. Она зашла в тупиковый коридор, где почти никогда никого не было, и остановилась у окна.       За окном было серо. Обычный лондонский день. Облака, крыши, верхушки деревьев в парке.       Она смотрела на это и пыталась понять, что она чувствует.       Должна была быть злость. На Хёнджина — за то, что переврал всё, что выставил её виноватой. На однокурсников — за то, что поверили, даже не спросив. На себя — за то, что не стала спорить, не стала доказывать, просто ушла.       Но злости не было.       Была только усталость. Глубокая, выматывающая, до костей. Усталость от того, что всё, к чему она прикасается, превращается в грязь. Что её слова ничего не значат. Что правда — просто набор звуков, который тонет в море чужих интерпретаций.       Она вспомнила, как вчера утром, отвечая на паре, говорила механически, безжизненно. Профессор почувствовал это. И сейчас она чувствовала то же самое — внутри неё не осталось жизни. Только пустота.       И в этой пустоте вдруг всплыло другое лицо. Не Хёнджина, не однокурсников. Другое.       Рюджин.       Её лицо, когда она смотрела на неё два дня назад после того, как выставила Хёнджина. Не торжествующее. Не злорадное. Просто... Усталое. И слова: «Дура ты. Страшная дура».       Она была права.       Хван прижалась лбом к холодному стеклу. Глаза защипало. Она зажмурилась.       — Не смей, — прошептала она вслух. — Не смей.       Но слёзы уже текли. Тихо, беззвучно, просто стекали по щекам и падали на подоконник.       Она не помнила, когда плакала в последний раз. Наверное, в детстве. Потом она научилась не плакать. Научилась замораживать всё внутри, превращать боль в лёд, а лёд — в оружие. Но сегодня лёд треснул. Слишком много всего. Хёнджин. Коридор. Однокурсники. Рюджин. Цифра 125 на экране.       Цифра 125.       Почему она думает о ней сейчас? Почему эта цифра, эти калории, эта чужая боль — она застряла в голове и не уходит?       Йеджи не знала. Она просто стояла у окна в пустом коридоре и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал.       Шаги.       Она услышала их за секунду до того, как они приблизились. Резко выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая слёзы. Спина снова стала прямой. Лицо — пустым.       Мимо прошёл какой-то парень с первого курса, с рюкзаком за плечами. Увидел её, замер на секунду.       — Всё хорошо? — спросил он неуверенно.       Девушка посмотрела на него. Чужой. Незнакомый. Не Хёнджин. Не однокурсник. Не враг.       — Да, — сказала она. Голос звучал ровно. Спокойно. Без эмоций. — Спасибо. Всё хорошо.       Парень кивнул, помялся ещё секунду и пошёл дальше. Ему не было дела. Он просто спросил из вежливости.       Хван проводила его взглядом и снова посмотрела в окно.       Слёзы высохли. Осталась только пустота и это странное, новое чувство — будто она только что увидела себя со стороны. Со всей своей ложью, своей броней, своей бесконечной войной с Рюджин, которая на самом деле была войной с самой собой.       — И вправду дура, — прошептала она. — Страшная дура.       И пошла прочь от окна. Навстречу новым парам, новым взглядам, новым слухам. Навстречу дню, который нужно было как-то прожить.       Актовый зал университета в разгар подготовки к Осеннему балу напоминал поле битвы после того, как армии разошлись, но почему-то решили вернуться и продолжить. Повсюду громоздились рулоны ткани, банки с краской, картонные коробки с реквизитом, обрезки проволоки и непонятные конструкции из ПВХ-труб, которые должны были стать то ли деревьями, то ли абстрактными скульптурами, то ли просто помехой на пути.       В центре этого хаоса, как генерал на поле боя, стояла Черен.       Она была в старых джинсах, давно потерявших первоначальный цвет, и футболке, которая помнила примерно пять таких же подготовок. Волосы стянуты в небрежный пучок, из которого выбились пряди, испачканные серебряной краской. На щеке — развод синего, на руках — разноцветные пятна, под ногтями — засохший клей. Она выглядела так, будто только что вылезла из эпицентра красочного взрыва.       И улыбалась.       Впервые за последние недели — по-настоящему, широко, без надрыва. Просто потому что ей здесь нравилось.       — Нет, Чанбин, нет! — крикнула она через весь зал, заметив, как тот пытается приладить тяжёлую деревянную конструкцию к хлипкой опоре. — Ты её сейчас завалишь! Она не выдержит вес!       Чанбин, стоявший на стремянке с видом человека, который только что совершил гениальное открытие и теперь пытается его запатентовать, обернулся к ней.       — Выдержит! Я всё рассчитал!       — Ты рассчитал, как завалить всё к чёртовой матери! — Ли уже бежала к нему, лавируя между коробками. — Слезай давай! Надо переделать крепление, тут нужен другой угол!       Чанбин театрально вздохнул, спустился и уставился на конструкцию с видом оскорблённого гения.       — Угол идеальный. Просто дерево сыроватое.       — Дерево сыроватое, гениальность твоя переоценена, — парировала девушка, хватая моток верёвки. — Держи здесь. А я пойду с той стороны. Зафиксируем по-нормальному.       Они работали молча минут десять. Черен командовала, парень подчинялся — и, что удивительно, делал это без обычного ворчания. В какой-то момент он даже одобрительно хмыкнул, когда конструкция наконец встала ровно.       — А ты неплохо соображаешь, — сказал он, отряхивая руки.       — Ещё бы, — Черен фыркнула. — А ещё у меня руки из нужного места растут, в отличие от некоторых.       — Это ты на кого намекаешь?       — Ты ещё и недогадливый, — усмехнулась младшая.       Она отошла на пару шагов, оглядела конструкцию. Та стояла ровно, внушала доверие. Можно было двигаться дальше.       — Ладно, — сказала девушка, вытирая пот со лба и размазывая краску ещё больше. — Что там у нас по плану?       — Занятие четвёртое: натянуть задник, — Чанбин кивнул на огромный рулон чёрного бархата, лежащий в углу. — Только там вес... Сама понимаешь. Нужна команда.       — Найдём, — отмахнулась Черен. — Сейчас отдых, и соберём народ.       Она плюхнулась на ближайший свободный ящик, вытянула ноги и закрыла глаза на секунду. В зале гудело — кто-то спорил у противоположной стены, кто-то стучал молотком, кто-то смеялся. Знакомый, почти родной шум.       Чанбин присел рядом на корточки, достал из кармана помятую пачку печенья, протянул ей.       — Будешь?       — А оно не отравлено? — приоткрыла один глаз Черен.       — Моими кулинарными способностями? Нет, магазинное.       Она взяла печенье, откусила. Обычное, песочное, чуть сладковатое. Почему-то сейчас оно казалось самым вкусным на свете.       — Слушай, — сказала она, жуя. — А ты почему здесь? Ну, кроме того, что ты на музфаке и там что-то сделать надо с проводкой или что там вообще...       Чанбин пожал плечами.       — Делать нечего. Пары скучные. Дома сидеть надоело. А здесь — движуха, люди, можно что-то руками починить. — Он усмехнулся. — Да и командуют тут хорошо. А к слову, покомандовать мной может только тот, кто реально шарит. А ты, похоже, шаришь.       — Я вообще не шарю, — честно призналась Черен. — Я просто не могу сидеть на месте. Если я дома...       Она замолчала. Не договорила. Но Чанбин, кажется, понял.       — Тяжело там? — спросил он просто, без лишнего сочувствия.       Черен посмотрела на него. Обычно она не любила такие вопросы. Обычно она отмахивалась, переводила тему, делала вид, что всё в порядке. Но сейчас, в этом шумном, пропахшем краской зале, с этим парнем, который не лез в душу, а просто сидел рядом и жевал печенье, почему-то захотелось сказать правду.       — Тяжело, — выдохнула она. — Йеджи и Рюджин спорятся всё время. Ненавидят друг друга. И я ведь ничего не могу сделать. Мне так тяжело на это смотреть. Они этой ненавистью будто только добивают себя...       Она говорила, и слова лились сами, без контроля. Наверное, потому что Чанбин не смотрел на неё с жалостью, не пытался обнять или дать совет. Он просто слушал. Жевал печенье и слушал.       — И дома теперь тишина, — продолжала Ли. — Такая, знаешь, вымороженная. Когда все молчат, потому что сказать нечего, или потому что боишься, что любое слово станет искрой. Я раньше думала, что хуже ссор ничего нет. А теперь знаю: есть. Молчание. Когда люди рядом, но как будто за стеклом.       Она замолчала. Дожевала печенье. Посмотрела на свои руки — разноцветные, в краске и клее.       — А здесь, — она обвела взглядом зал, — здесь шумно. Здесь всё понятно. Если конструкция кривая — ты её переделываешь. Если краска не того цвета — можно смешать другую. Если кто-то спорит — можно прийти и сказать: «Слушайте, а давайте вот так». И это работает. Понимаешь? Здесь всё работает. А дома — нет.       Чанбин молчал долго. Потом кивнул.       — Понимаю.       Он не стал говорить, что всё наладится. Не стал давать пустых обещаний. Просто сидел рядом, и этого было достаточно.       Девушка вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Глупо. Она не плакала уже давно, даже когда было совсем худо. А тут, из-за какого-то печенья и простого человеческого «понимаю», захотелось разреветься.       Она моргнула, прогоняя влагу.       — Слушай, — сказала она, и голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — А хорошо, что есть это. Всё это.       Она повела рукой, показывая на зал, на конструкции, на людей, на хаос.       — Я серьёзно. Я сейчас прихожу сюда и просто... Выдыхаю. Потому что здесь я знаю, что делать. Здесь я нужна. Здесь всё по-настоящему. А то, что дома... — она махнула рукой. — Там я как будто в аквариуме плаваю и стекло не могу разбить. А здесь я руками работаю. И от этого легче.       Парень посмотрел на неё внимательно. В его взгляде не было жалости — было уважение.       — Работай, — сказал он просто. — Тут твой хаос всегда найдёт применение.       Он кивнул на зал, на всё это безумие, которое они создавали вместе.       — Видишь этот бардак? — он усмехнулся. — Это же идеальный мир. Здесь у каждой проблемы есть решение. Провод отсоединился — припаяй. Краска закончилась — сбегай в магазин. Конструкция не держится — придумай другое крепление. Здесь всё можно починить. А люди... — он пожал плечами. — Людей сложнее.       — Людей нельзя починить, — тихо сказала Черен.       — Нельзя, — согласился Чанбин. — Но можно быть рядом. Когда они сами захотят чиниться.       Младшая посмотрела на него долгим взглядом. Он только что сказал то, что она сама чувствовала, но не могла сформулировать.       — Ты философ, оказывается, — сказала она.       — Все музыканты в душе философы. Хотя, смотря на моих некоторых одногруппников, я в этом крайне сомневаюсь.       Черен улыбнулась. Настоящей улыбкой, без надрыва.       — Ладно, философ-музыкант, пошли задник натягивать. А то до бала не успеем.       Они поднялись. Ли отряхнула джинсы, поправила пучок, из которого уже окончательно всё выбилось. Чанбин подхватил моток верёвки.       — Кстати, — сказал он, когда они шли к заднику. — Ты молодец.       — Что?       — Что не сдаёшься. Что ищешь, куда деть энергию. Что не застыла в этом своём молчании. — Он пожал плечами. — Многие бы просто легли и сдохли. А ты — вон, командуешь парадом.       Черен остановилась на секунду. Посмотрела на него.       — Спасибо, — сказала она просто.       И они пошли дальше — в шум, в краску, в работу, в этот спасительный хаос, который не решал проблем, но давал силы их пережить.       Через час задник был натянут. Идеально ровно, без складок, без провисов. Ли стояла в центре зала, уперев руки в боки, и любовалась результатом.       — Красота, — выдохнула она.       Чанбин, стоявший рядом, кивнул.       — Ага. Ты, когда командовала, вся светилась. Прям видно было, что это твоё.       — Что — командовать?       — Ну, создавать порядок из хаоса. Ты это умеешь.       Девушка задумалась. Может, и правда умеет. Может, в этом и есть её способ справляться — не застывать в молчании, а двигаться, делать, строить. Даже если строишь просто декорации для бала.       — Ладно, — сказала она, разворачиваясь. — Что там дальше по списку?       — Освещение. Но это уже не твоя забота. Можешь отдыхать.       — Отдыхать? — Черен усмехнулась. — Я не умею.       — Тогда мешайся под ногами и давай ценные указания, — предложил Чанбин. — Это у тебя отлично получается.       Она засмеялась — звонко, легко, впервые за долгое время.       И пошла за ним — мешаться, указывать, создавать свой маленький порядок в этом большом, шумном, спасительном беспорядке.       Кафе на первом этаже студенческого центра в этот час было набито битком — после пар сюда стекались все, кому не хотелось в столовую или в тишину библиотеки. Пахло кофе, вафлями и усталостью. За столиками сидели студенты с ноутбуками, телефонами, пустыми взглядами и полными кружками.       Рюджин и Минджон заняли крошечный столик в углу, у окна, где едва помещались две кружки и один телефон. Минджон, как всегда, энергично жестикулировала, рассказывая о сегодняшней лекции по биохимии, на которой профессор случайно назвал какой-то термин неправильно и сам же первый засмеялся.       — Я чуть со стула не упала, — хохотала Ким. — Представляешь? Аминоглупость! Я теперь это запомню на всю жизнь. На экзамене напишу: «И тут происходит реакция с аминоглупостью», и пусть потом ставят что хотят.       Рюджин улыбалась. Улыбка была настоящей — Минджон умела заражать своим смехом, своей лёгкостью, своей способностью превращать любой стресс в анекдот. Рядом с ней даже её собственная тревога отступала, забивалась в угол и временно замолкала.       Они сидели, пили чай — Шин опять травяной, Минджон огромную кружку латте с сиропом, — и делали вид, что готовятся к семинару. Учебники лежали открытые, но взгляды то и дело ускользали в телефон, в окно, в пустоту.       — Слушай, — вдруг сказала старшая, отрываясь от чашки. Голос её изменился — стал серьёзнее, тише. — Ты знала, что Йеджи недавно в туалете плакала?       Рюджин замерла.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она физически почувствовала, как кровь отливает от лица, хотя внешне, надеялась, ничего не заметно.       — Что? — переспросила она. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.       — Йеджи, — повторила Ким. — Твоя соседка. Эри мне сегодня рассказала. Ей кто-то с первого курса сказал, что видел её во втором корпусе, на втором этаже, у окна. Стояла и плакала. Тихо так, но видно было.       Шин смотрела на неё и не знала, что сказать. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она вспомнила вчерашний вечер. Компьютер. Цифры. Выход Йеджи. Её молчаливый уход. А сегодня она плакала в туалете.       — И что? — выдавила она наконец. — Подумаешь, человек всплакнул. Со всеми бывает.       — Не с ней, — Минджон покачала головой. — Ты же сама говорила: она ледяная королева. Ничего не чувствует, никого не подпускает. А тут — плачет. При людях. Вернее, не при людях, но в универе, где могут увидеть. Это ж надо было довести до такого.       Младшая молчала. Она смотрела в свою кружку, на травинки, плавающие в мутной жидкости, и думала о том, что видела вчера. Не слёзы — их она не видела. Но пустоту. Ту самую, которая страшнее любых слёз.       — Эри говорит, что слухи пошли, — продолжала Ким, понизив голос. — Про Хёнджина и Йеджи. Типа она к нему ночью пьяная приходила, а он её выставил, а она потом при всех его послала. И теперь он всем рассказывает, какая она истеричка.       Рюджин подняла голову. В её глазах вспыхнуло что-то — Минджон не поняла что, но на секунду ей стало не по себе.       — Что ты сказала? — голос Шин был тихим, но в нём появилась сталь.       — Ну... Слухи, — повторила Ким. — Что она к нему ночью приходила. Пьяная. И что-то требовала. А он её...       — Это ложь, — перебила Рюджин. Коротко. Жёстко.       Минджон замерла с открытым ртом.       — Откуда ты знаешь?       Младшая поняла, что проговорилась. Что сейчас придётся либо врать, либо говорить правду, либо как-то выкручиваться. Но врать Минджон, которая была единственным человеком в этом университете, с кем она могла быть почти настоящей, не хотелось.       — Потому что я была там, — тихо сказала она.       — Где?       — В квартире. Когда он пришёл. Пьяный.       Ким смотрела на неё круглыми глазами. В её голове, видимо, происходило быстрое переосмысление всей известной ей информации о взаимоотношениях Рюджин и Йеджи.       — Он... Пришёл к вам? — переспросила она. — Зачем?       — К Йеджи. Ломился. Был в стельку пьян, орал под дверью, требовал, чтобы она открыла. Она стояла и не знала, что делать. Я вышла и выставила его.       — Ты? — Минджон аж подалась вперёд. — Ты выставила Хёнджина?       — Пригрозила, что позвоню мисс Браун и скажу, что пьяный незнакомец ломится в женскую квартиру. Он ушёл.       Старшая смотрела на неё с таким выражением, будто Рюджин только что призналась, что слетала на Луну.       — Ничего себе, — выдохнула она. — Так это ты его выгнала? А он теперь говорит, что это она к нему приходила?       — Похоже на то, — Шин пожала плечами, но внутри всё кипело. — Он тот ещё тип. Я его видела всего-то пару раз, и то хватило.       Наступила тишина. Ким смотрела на подругу, и в её глазах читался сложный коктейль из удивления, уважения и какого-то нового понимания.       — Слушай, — сказала она наконец. — А ты, получается, её защитила? Ту, которая тебя ненавидит? Да и ты её?       Рюджин вздохнула. Она и сама не знала ответа на этот вопрос.       — Я не защищала, — сказала она устало. — Я просто не могла смотреть, как этот придурок ломится в дверь и орёт. Это было... Невыносимо. И Черен бы расстроилась, если бы скандал случился. И Джису. И Юна. Я не ради неё, я ради... Не знаю. Ради тишины.       — Но ты это сделала, — Минджон покачала головой. — Ты, которую она унижала все эти недели. Ты выставила её парня. А он теперь поливает её грязью. И она плачет в туалете.       Младшая сжала кружку так, что костяшки побелели.       — Откуда ты знаешь, что она плачет из-за этого?       — А из-за чего ещё? — Ким пожала плечами. — Эри сказала, что слухи уже поползли по всему факультету. Что её обсуждают. Что она якобы истеричка, которая к парням ночью ломится. Ты же знаешь, как у нас любят такое перетирать. Даже если неправда, всё равно будут обсуждать.       Рюджин молчала. Перед глазами стояло лицо Хван вчера вечером — когда та смотрела на цифры на экране. Не злое. Не презрительное. Просто... Пустое. А потом сегодня она плакала в туалете.       — А ты что думаешь? — спросила Минджон. — Правда это или нет? Ну, про то, что она к нему приходила?       — Ты серьёзно? — Рюджин посмотрела на неё с лёгким раздражением. — Я тебе только что рассказала, как он к ней ломился пьяный. И после этого ты спрашиваешь, могла ли она к нему прийти?       — Ну, мало ли... — Старшая замялась. — Может, у них там свои разборки...       — Нет, — отрезала девушка. — Не могла. Во-первых, она вообще не пьёт. Я ни разу не видела у неё ничего крепче чая. Во-вторых, если бы она хотела к нему прийти, зачем бы ей было прятаться от него в квартире? Она пару дней назад, когда он ломился, стояла белая, как стена. Она боялась. Ты понимаешь? Она боялась открыть дверь собственному парню.       Минджон слушала, и её лицо становилось всё серьёзнее.       — Да уш... Но, а ты? — Ким вдруг посмотрела на неё очень внимательно.       — Ты теперь что будешь делать? С этим знанием?       Шин пожала плечами.       — Ничего. Это не моё дело. Мы даже не разговариваем.       — Но ты знаешь.       — Знаю.       — И что?       — И ничего. — Рюджин посмотрела в окно. За стеклом шли люди, спешили по своим делам, не знали, что в этом кафе сидит девушка, которая несёт в себе чужую тайну. — Я не могу ей помочь. Она меня ненавидит. Если я подойду и скажу: «Я знаю, что твой парень — козёл и врёт про тебя», она пошлёт меня куда подальше. И будет права. Потому что это не моё дело.       — А если это её дело? — тихо спросила Минджон. — Если ей нужна помощь? Не от тебя, а вообще?       — Тогда пусть обратится к кому-то, кто может помочь. К Джису, например. К психологам. Не ко мне.       — Но ты уже помогла, — напомнила Ким. — Ты выгнала его.       — Это не помощь. Это был случай.       — Случайности не случайны, — философски заметила старшая. — Мой дядя так говорил.       Рюджин не ответила. Она смотрела в окно и думала о том, что теперь каждый раз, видя Йеджи, будет вспоминать не только их ссоры, не только её холодные взгляды, но и эту картинку: она стоит у окна в пустом коридоре и плачет. И никто не знает. Кроме какого-то первокурсника, который случайно прошёл мимо. И теперь ещё пару людей.       Знание было тяжёлым. Оно не давало покоя, царапало изнутри, требовало какого-то действия. Но какого? Что она могла сделать?       — Знаешь, — сказала Минджон, прерывая её мысли. — Ты не обязана ничего делать. Правда. Иногда просто знать — это уже много. Потому что когда знаешь, ты хотя бы не добавляешься к тем, кто верит слухам.       — Я и так не верю.       — Но ты могла бы. Если бы не знала правду. А теперь ты знаешь. И это меняет то, как ты на неё смотришь, да?       Шин кивнула. Меняет. Ещё как меняет.       — Вот, — Минджон откинулась на стуле. — Уже что-то. Ты теперь не враг, который топит, а хотя бы нейтральный наблюдатель, который не топит. Это прогресс.       — Ты странная, — сказала Рюджин, и в её голосе впервые за вечер появилась тень улыбки.       — Я знаю, — довольно кивнула Ким. — Но я твоя подруга. А друзья имеют право быть странными.       Они помолчали. Младшая допила свой чай. Он был уже холодным и горьким.       — А Эри откуда всё это знает? — спросила она вдруг.       — Что именно?       — Про слухи. Про то, что Йеджи плакала.       — А, — Минджон махнула рукой. — Эри всё знает. У неё на курсе есть парень, который дружит с кем-то с первого курса, а тот первокурсник как раз видел Йеджи в коридоре. И рассказал своим. А те — Эри. А Эри — мне. Испорченный телефон, но, как видишь, информация доходит.       — Значит, теперь многие знают, что она плакала?       — Не знаю, — честно сказала Минджон. — Надеюсь, что нет. Но слухи про Хёнджина — те да, те уже гуляют. И в них она виноватая.       Рюджин сжала губы.       — Это несправедливо.       — Жизнь несправедлива, — философски заметила Минджон. — Особенно к таким, как она.       — К каким «таким»?       — К тем, кто слишком гордый, чтобы просить помощи. И слишком сломанный, чтобы помочь себе самому.       Шин посмотрела на подругу долгим взглядом. Иногда Минджон говорила такие вещи, что становилось ясно: за её дурашливостью и вечными шутками прячется кто-то очень взрослый и очень понимающий.       — Ты права, — тихо сказала она.       — Я всегда права, — отмахнулась Ким, но без обычного пафоса. — Ладно, давай хоть учебники откроем, а то совестно уже. Сидим, чай пьём, а нам завтра семинар сдавать.       Она решительно подвинула к себе учебник, но Рюджин видела: её взгляд всё ещё был задумчивым. Она тоже думала о Хван. О несправедливости. О том, как легко разрушить репутацию человека одной ложью.       Рюджин взяла свой учебник, открыла на нужной странице. Буквы плыли. Мысли были не здесь.       Она думала о том, что теперь знает. И что это знание — как камень, который она несёт в кармане. Тяжёлый, неудобный, но выбросить нельзя. Потому что он часть правды. Часть мира, в котором она живёт.       И часть её странных, запутанных отношений с девушкой, которую она должна была ненавидеть.       Но почему-то уже не могла.       Когда через час они вышли из кафе, на улице уже стемнело. Фонари горели жёлтым, сырым светом. Минджон зевнула, прикрывая рот ладошкой.       — Я в общагу, — сказала она. — Джимин заждалась уже, наверное. А ты?       — Домой, — ответила Рюджин. — В смысле, в квартирку, тоже в общагу.       — Ну, удачи, — Минджон чмокнула её в щёку на прощание. — Если что — пиши. Даже если просто поболтать.       — Спасибо.       Они разошлись в разные стороны. Шин шла к общежитию и думала о том, что ждёт её там. Йеджи, скорее всего, уже дома. Или в библиотеке. Или где-то ещё. Неважно.       Важно было то, что она теперь смотрела на эту встречу иначе. Не как на очередной раунд войны. А как на встречу с человеком, о котором знает то, чего не знает никто.       И это знание не давало покоя.       Ночь в квартире 78 была тёмной и тихой. Такая тишина бывает только глубокой ночью, когда даже город за окнами затихает, устав от дневного шума, и остаётся только ровное, едва слышное гудение холодильника, да редкие вздохи ветра в форточку.       Рюджин спала. Вернее, пыталась спать. Сон приходил обрывками — то проваливалась в темноту, то выныривала обратно, разбуженная собственными мыслями. Мысли были липкими, тягучими, как патока. О Йеджи. О цифрах на экране. О том, как та смотрела на неё — не зло, не презрительно, а просто... Пусто. О том, что сказала Минджон: «Она плакала в туалете».       Шин перевернулась на другой бок, зарылась лицом в подушку. Не думать. Надо спать. Завтра будет новый день, полный новых проблем, и если не выспаться, всё станет только хуже.       Она почти провалилась в сон, когда услышала звук.       Тихий. Едва различимый. Но он пробился сквозь дремоту, заставил насторожиться. Звук шагов. Не в коридоре — в комнате. Кто-то вставал.       Рюджин не открывала глаз. Лежала неподвижно, прислушиваясь. Шаги были лёгкими, почти невесомыми — Йеджи старалась не шуметь. Дверь в комнату открылась и закрылась с едва слышным щелчком.       Младшая выдохнула. Просто в туалет пошла. Или на кухню. Ничего страшного.       Она снова попыталась уснуть.       Но что-то не давало покоя. Какая-то мелочь, которая зацепилась за край сознания и не отпускала. Звук. Шаги. Они были слишком осторожными. Слишком крадущимися. Как будто Хван не просто хотела не разбудить соседку, а делала что-то, о чём не хотела, чтобы кто-то знал.       Глупости, подумала Рюджин. У неё паранойя от недосыпа. Йеджи просто пошла в туалет. Люди ходят в туалет по ночам. Это нормально.       Но сон уже ушёл окончательно.       Она лежала, глядя в потолок, и считала про себя. Одна минута. Две. Три. Старшая не возвращалась. В туалете вода не шумела. На кухне — никаких звуков.       Рюджин села на кровати. Сердце билось ровно, но где-то внутри уже зарождалась тревога. Глупая, иррациональная, но от этого не менее реальная.       Она встала. Босиком, стараясь не шуметь, подошла к двери, приоткрыла её.       Коридор был тёмен. Только слабый свет из кухни пробивался сквозь щель под дверью. Но Йеджи там не было. Шин повернула голову в другую сторону.       Дверь в ванную была приоткрыта.       Не закрыта, как обычно, когда кто-то внутри, а именно приоткрыта. Тонкая полоска света падала в коридор.       Рюджин замерла. Это было неправильно. Хван никогда не оставляла дверь открытой — ни в ванную, ни в туалет. Она была помешана на границах, на личном пространстве, на том, чтобы никто не мог случайно увидеть что-то, не предназначенное для чужих глаз.       А тут — приоткрыто.       Младшая сделала шаг в сторону ванной. Потом ещё один. Она не знала, зачем идёт. Может, просто проверить, всё ли в порядке. Может, позвать Йеджи. Может, просто убедиться, что она не права в своей тревоге.       Она подошла к двери. Толкнула её легонько.       Дверь открылась без звука.       И Рюджин увидела.       Ванная была залита жёлтым светом — горела только маленькая лампочка над зеркалом, та, что включали, когда не хотели яркого освещения. Свет падал на белую плитку, на раковину, на край ванны.       Йеджи сидела на полу, спиной к стене, прислонившись к холодному кафелю. Она была в пижаме — простых шортах и футболке. Волосы растрёпаны, лицо бледное, глаза пустые, смотрящие в одну точку.       Она не сразу заметила Шин. Она была не здесь. Она была где-то далеко, в том месте, куда не достаёт свет и где нет никого, кроме неё самой.       А потом Рюджин опустила взгляд.       Рука соседки лежала на колене, развёрнутая ладонью вверх. На внутренней стороне запястья, чуть выше того места, где обычно носят часы, алела свежая полоса. Тонкая, ровная, из которой ещё сочилась кровь — несколько ярких капель, стекающих вниз.       В другой руке она держала маленький предмет. Рюджин не сразу поняла, что это — точилка для перочинных ножей. Маленькая, металлическая, с торчащим лезвием.       Время остановилось.       Рюджин смотрела на эту картину, и мозг отказывался её обрабатывать. Йеджи. Ледяная, неприступная, надменная Хван Йеджи. Сидит на полу в ванной посреди ночи. С порезанным запястьем. С точилкой в руке. С пустыми глазами.       Старшая подняла голову.       Их взгляды встретились.       В глазах Йеджи не было испуга. Не было стыда. Не было даже злости. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, которого застали за чем-то постыдным, но у которого уже нет сил это скрывать.       Они смотрели друг на друга, и секунды тянулись, как резиновые.       Потом Йеджи моргнула. В её взгляде что-то шевельнулось — не страх, нет. Осознание. Осознание того, что её тайна больше не тайна. Что её увидели. Что этот кошмар, который она так долго прятала, теперь принадлежит не только ей.       И тогда в её глазах вспыхнула ярость.       Не та, привычная, холодная, которой она поливала Рюджин все эти недели. Другая. Затравленная. Отчаянная. Ярость загнанного зверя, у которого отобрали последнее убежище.       — Закрой дверь, — сказала она.       Голос был тихим. Почти шёпотом. Но в этом шёпоте звучала такая сила, такая ярость, такое требование, что Шин отшатнулась.       — Я...       — Закрой дверь, — повторила Йеджи. Громче. Жёстче. В её глазах горело что-то, от чего у Рюджин похолодело внутри.       Рука девушки, словно отдельно от сознания, потянулась к ручке. Дверь закрылась с мягким щелчком.       И они остались вдвоём.       В маленьком пространстве ванной, залитой жёлтым светом, с запахом мыла и крови, с тишиной, которая давила на уши.       Они смотрели друг на друга и молчали.       Хван очень медленно разжала пальцы. Точилка упала на пол с тихим металлическим звоном. Звук был оглушительным в этой тишине.       Она снова посмотрела на свою руку. На кровь, которая всё ещё сочилась. На свежую рану. На старые шрамы, которые младшая только сейчас заметила — тонкие белые линии, тянущиеся вдоль запястья, почти незаметные, если не знать, куда смотреть.       — Уходи, — сказала Йеджи. Голос был мёртвым.       Рюджин не двинулась с места.       — Уходи, — повторила Хван. Громче. В голосе появилась дрожь. — Ты не должна была... Уходи. Просто уходи.       Рюджин смотрела на неё. На эту девушку, которую ненавидела все эти недели. Которая сделала её жизнь в этой квартире адом. Которая оскорбляла её, унижала, доводила до слёз.       И сейчас, глядя на неё, сидящую на полу ванной с кровью на запястье, Шин не чувствовала ничего из этого. Ни злости. Ни торжества. Ни желания отомстить.       Только пустоту. И странную, щемящую боль. Не за себя. За неё.       — Ты... — начала Рюджин. И замолчала. Она не знала, что говорить. Какие слова вообще есть для таких моментов?       Йеджи отвернулась. Уткнулась лицом в колени, спряталась. Её плечи вздрагивали — то ли от холода, то ли от беззвучных рыданий, то ли просто от напряжения.       Младшая стояла, не зная, что делать. Уйти? Оставить её здесь, одну, с кровоточащей раной и точилкой на полу? Или остаться? Но что она может сделать? Она не врач. Не психолог. Не подруга. Она — враг. Та, кого Йеджи презирает.       Но сейчас, глядя на сжавшуюся фигуру на полу, Рюджин вдруг поняла: всё это время она видела только маску. Ледяную, неприступную, жестокую. А под маской была вот эта девушка. Сломанная. Одинокая. Которая делает себе больно, потому что не знает другого способа справиться.       Она сделала шаг вперёд.       Хван дёрнулась, услышав движение.       — Не подходи, — прошептала она, не поднимая головы.       Рюджин остановилась.       — У тебя кровь, — сказала она тихо. — Нужно обработать.       — Не твоё дело.       — Знаю. Но она течёт.       Йеджи молчала.       Рюджин сделала ещё шаг. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. Она протянула руку к аптечке, которая висела на стене над раковиной. Открыла. Достала перекись, бинт, пластырь.       — Дай руку, — сказала она.       Старшая подняла голову. В её глазах стояли слёзы, которых она не позволяла себе пролить. И в них было столько боли, столько отчаяния, столько всего, что у Шин перехватило дыхание.       — Зачем? — спросила Йеджи. Голос был хриплым, сломанным. — Зачем тебе это?       Рюджин не знала ответа.       — Не знаю, — честно сказала она. — Просто дай руку.       Секунда. Две. Три.       Йеджи медленно протянула ей руку.       Рюджин взяла её. Ладонь была холодной, пальцы дрожали. Она перевернула руку, открывая запястье. Рана была неглубокой — одна полоса, ровная, аккуратная. Кровь ещё сочилась, но уже не текла.       Девушка смочила ватку перекисью. Прикоснулась к ране.       Хван вздрогнула, но руку не отдёрнула.       — Больно? — спросила Рюджин, не поднимая глаз.       — Нет, — ответила Йеджи. И это, кажется, было правдой. Физическая боль давно стала для неё чем-то привычным. Чем-то, что заглушало другую боль.       Шин обработала рану. Аккуратно, стараясь не сделать больнее. Потом взяла бинт, начала заматывать. Её пальцы тоже слегка дрожали.       — Ты не обязана, — тихо сказала Йеджи.       — Знаю.       — Я тебя ненавижу.       — Знаю.       — Ты меня тоже.       Рюджин подняла глаза. Посмотрела на неё. На это бледное лицо, на эти пустые глаза, на эту сломанную девушку, которая сидела на полу ванной и позволяла врагу перевязывать ей руку.       — Не знаю, — сказала она. — Я уже не знаю.       Йеджи смотрела на неё. В её взгляде было что-то новое. Не злость. Не презрение. А растерянность. Чистая, детская растерянность человека, у которого рухнула вся картина мира.       Младшая закончила перевязку. Завязала бинт узлом. Убрала аптечку на место.       — Воды попей, — сказала она. — И постарайся уснуть.       Она встала. Направилась к двери.       — Рюджин, — остановил её голос. Тихий. Хриплый.       Шин обернулась.       Йеджи смотрела на неё снизу вверх. В её глазах всё ещё были слёзы, но теперь в них появилось что-то ещё. Вопрос. Который она не могла задать вслух.       — Ты никому не скажешь? — спросила она наконец.       Младшая посмотрела на неё долгим взглядом. На эту девушку, которая всю ночь будет бояться, что её тайна станет известна. Которая привыкла, что любая слабость используется против неё. Которая не верит, что можно просто... Молчать.       — Нет, — сказала Рюджин. Просто. Без пафоса. Без обещаний. Просто факт.       Она вышла из ванной, прикрыв за собой дверь.       В коридоре было темно. Шин прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало. Руки тряслись. В голове было пусто.       Она только что перевязывала руку той, которую ненавидела. Той, которая сделала её жизнь невыносимой. Той, которую она ударила в уборной. Той, чью тайну теперь знала.       И самое страшное — она не чувствовала ничего, кроме жалости.       Глухой, тяжёлой, разрывающей жалости к этой сломанной девушке за дверью.       Она постояла ещё минуту, потом пошла в комнату. Легла на кровать, уставилась в потолок.       За стеной было тихо.       Рюджин не спала до утра.       Йеджи осталась одна в ванной.       Она сидела на полу, глядя на замотанное бинтом запястье. Бинт был наложен аккуратно, профессионально. Шин явно умела это делать.       Она поднесла руку к лицу, посмотрела на белую повязку. Потом перевела взгляд на точилку, всё ещё лежащую на полу. Потянулась, взяла её. Сжала в кулаке. Металл холодил ладонь.       Она должна была ненавидеть Рюджин за то, что та увидела. За то, что вторглась в её самое личное, самое постыдное пространство. За то, что теперь знает.       Но ненависти не было.       Была только пустота. И странное, незнакомое чувство, которое она не могла опознать. Может быть, облегчение? Что больше не надо прятаться? Что кто-то знает и не убежал, не закричал, не осудил?       Она не знала.       Она сидела на полу в ванной до тех пор, пока за окном не начало светать. Потом встала, спрятала точилку обратно в тайник, выключила свет и вернулась в комнату.       Рюджин лежала на своей кровати, повёрнутая к стене. Она не спала — Йеджи видела это по дыханию. Но не оборачивалась. Не говорила ничего.       Хван легла на свою кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза.       В комнате было тихо.       Впервые за долгое время — не враждебно тихо. Просто тихо. Как будто после бури.       Она не знала, что будет утром. Не знала, как смотреть на Рюджин. Не знала, что говорить.       Но сейчас, проваливаясь в сон, она вдруг подумала о том, что впервые за долгие годы кто-то увидел её настоящую — и не отвернулся.       И это было страшно и странно.       Она заснула, так и не найдя ответов.       Аудитория 401, где проходила квантовая химия у второго курса, находилась на самом верху главного корпуса. Сюда редко доходил шум с других этажей, и здесь всегда было немного холоднее, чем везде — то ли из-за сквозняков, то ли из-за самого предмета, который леденил душу одним своим названием.       Рюджин сидела на своём обычном месте — третий ряд, у окна. Место было выбрано не случайно: отсюда она видела и доску, и дверь, и могла в любой момент уткнуться взглядом в серое небо за стеклом, если становилось совсем невыносимо.       Сегодня было невыносимо с самого начала.       Она не спала. Вообще. После той ночи в ванной сон не шёл — она лежала, смотрела в потолок и слушала тишину. Думала. Не думать было невозможно. Картинка стояла перед глазами: Йеджи на полу, кровь на запястье, точилка в руке, пустые глаза. И потом — её рука в своей, когда она перевязывала. Тонкое запястье, холодная кожа, дрожащие пальцы.       Она не знала, что теперь делать с этим знанием. Как смотреть на Йеджи. Что говорить. Утром они встретились взглядами на кухне — и обе отвернулись. Ни слова. Ни даже кивка. Просто разошлись, как корабли в море.       Но внутри у Рюджин всё кипело.       — ...и если мы рассматриваем волновую функцию как описание состояния системы, — голос профессора Купера пробивался сквозь вату в ушах, — то принцип неопределённости Гейзенберга говорит нам, что мы не можем одновременно точно знать положение и импульс частицы. Чем точнее мы знаем одно, тем менее точно знаем другое.       Рюджин смотрела на доску, исписанную формулами, и думала о том, как это похоже на людей. Чем лучше она узнавала Йеджи — её боль, её тайны, её сломанность, — тем меньше понимала, кто она на самом деле. Или, может быть, наоборот: чем больше видела её настоящую, тем меньше понимала, за что её ненавидела все эти недели.       — Мисс Шин.       Рюджин вздрогнула. Миссис Купер смотрела прямо на неё поверх очков. Женщина лет пятидесяти, с острым взглядом и репутацией человека, который видит студентов насквозь.       — Повторите, пожалуйста, что я только что сказала.       Студентка замерла. Она не слышала ни слова из последних минут. В голове было пусто, если не считать обрывков мыслей о Йеджи, о крови, о точилке.       — Эм... — она лихорадочно пыталась вспомнить хоть что-то. — Принцип неопределённости?       В аудитории кто-то хихикнул. Профессор Купер медленно сняла очки.       — Принцип неопределённости — это тема прошлой лекции, мисс Шин. Я спрашивала о граничных условиях для уравнения Шрёдингера в случае бесконечной потенциальной ямы.       Рюджин почувствовала, как краснеет. Щёки загорелись, шея покрылась пятнами. Она ненавидела это чувство — когда все смотрят, когда ты оказываешься не на высоте, когда твоя ошибка выставлена на всеобщее обозрение.       — Я... Простите, я не расслышала.       — Не расслышали или не слушали? — голос профессора был ровным, но в нём чувствовался холодок. — Мисс Шин, я понимаю, что квантовая химия — предмет сложный. Но если вы будете витать в облаках на лекции, на зачёте у вас будут проблемы. А зачёт, напоминаю, завтра.       Студентка кивнула, не поднимая глаз.       — Я помню. Я подготовлюсь.       — Надеюсь, — миссис Ли вернула очки на нос и отвернулась к доске. — Итак, продолжим. Граничные условия...       Рюджин уставилась в конспект. Строчки плыли. Она сжимала ручку так сильно, что пальцы побелели. Внутри всё дрожало — от стыда, от усталости, от этого проклятого недосыпа, от мыслей, которые не отпускали ни на секунду.       Зачёт завтра.       Она знала этот материал. Знала на самом деле хорошо — квантовая химия давалась ей легче многих других предметов, потому что в ней была логика, структура, предсказуемость. В отличие от людей. В отличие от жизни. В отличие от всего, что происходило в последние дни.       Но сейчас, в этом состоянии, она не была уверена, что сможет связать два слова.       Лекция тянулась бесконечно. Профессор Купер говорила о потенциальных ямах, о волновых функциях, о квантовых числах. Рюджин записывала механически, не вникая, просто водя ручкой по бумаге. В какой-то момент она поймала себя на том, что выводит на полях не формулы, а имя — «Йеджи». И зачеркнула его так яростно, что порвала страницу.       Сосед слева покосился на неё с недоумением. Шин сделала вид, что ничего не случилось. Она аккуратно оторвала испорченный уголок, скомкала его и спрятала в карман. Мелочь, но почему-то было важно, чтобы никто не увидел.       Она снова уставилась в конспект, заставляя себя слушать. Волновая функция. Операторы. Собственные значения. Слова входили в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь. Мысли всё время сворачивали не туда — в ванную, в желтый свет лампы, в тишину, нарушаемую только её собственным дыханием и каплями крови на кафеле.       Почему она не ушла? Почему осталась? Почему взяла эту чужую руку в свои и перевязывала, хотя могла просто закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела?       Она не знала ответа.       Профессор продолжала вещать. Кто-то сзади задал вопрос — Рюджин не слышала какой. Кто-то ответил. Аудитория жила своей обычной жизнью, пока она сидела здесь, в самом центре этого мира, и чувствовала себя абсолютно чужой.       — ...и запомните, — голос Купер снова пробился сквозь пелену, — на зачёте я буду спрашивать не только формулы, но и понимание. Если кто-то надеется просто зазубрить и сдать — лучше даже не приходите.       Рюджин механически кивнула, хотя профессор обращалась ко всем, не к ней лично. Понимание. У неё было понимание квантовой химии. Но было ли у неё понимание того, что происходит в её собственной жизни?       Она посмотрела в окно. За стеклом было серо, моросил дождь. Капли стекали по стеклу, размывая очертания парка внизу. Всё было размытым. Нечётким. Как в принципе неопределённости — чем больше она знала об одном, тем меньше понимала другое.       Когда прозвенел звонок, девушка собиралась медленно, не спеша, давая потоку студентов схлынуть. Она не хотела ни с кем говорить. Не хотела, чтобы кто-то видел её лицо, на котором, она знала, всё написано.       Последней вышла из аудитории, прижимая к груди учебник. В коридоре было шумно, людно — обычная жизнь после пар. Рюджин пробиралась сквозь толпу, ни на кого не глядя, и думала только об одном: скорее уйти. Спрятаться. Чтобы никто не видел.       Она спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо и остановилась под козырьком, глядя на дождь. Холодные капли падали на асфальт, разбивались, растекались лужами.       Завтра зачёт.       А в голове — только Йеджи. Только та ночь. Только эти пустые глаза и тонкое запястье в её руках.       Шин глубоко вздохнула, подставила лицо ветру и пошла под дождь. Без зонта, без капюшона. Холод отрезвлял. Холод помогал не думать.       Но думать не получалось всё равно.       Библиотека университета в послеобеденные часы напоминала огромный тихий улей — студенты сидели за столами, уткнувшись в ноутбуки, шелестели страницами, изредка перешёптывались. Воздух здесь пах бумагой, пылью и тишиной.       Феликс сидел на своём обычном месте — в самом дальнем углу второго этажа, у окна, откуда открывался вид на парк. Место было выбрано стратегически: отсюда он видел всех, кто входил, и мог вовремя сделать вид, что очень занят, если приближался кто-то нежелательный.       Сегодня он действительно был занят. Перед ним лежал открытый ноутбук с тремя окнами кода, блокнот, исписанный схемами, и пустая кружка из-под кофе, которую он забыл отнести уже час назад.       — Привет.       Он поднял голову. Перед ним стояла Юна. В руках — ноутбук и стопка распечаток. На лице — выражение глубокой сосредоточенности, смешанной с лёгким отчаянием.       — О, — сказал Феликс. — Лингвист пожаловал. Садись.       Девушка опустилась на стул напротив, аккуратно поставила ноутбук на стол и сразу открыла его, даже не поздоровавшись толком. Феликса это не удивило — он уже понял, что она из тех людей, для которых дело важнее этикета.       — Я попробовала сделать то, что ты посоветовал, — начала она без предисловий. — Скрипт для парсинга. Через браузерные расширения.       — И?       — И оно работает. Частично. — Она развернула к нему экран. — Смотри. Я настроила сбор сообщений из чата нашей группы. По ключевым словам. Оно собирает. Но проблема в структуре.       Парень вгляделся в экран. Там был открыт текстовый файл с длинными строками, перемежающимися непонятными символами.       — Что за каша?       — Вот именно — каша, — Шин вздохнула. — Оно собирает всё подряд. Текст, время, имя автора — но вперемешку, без разделения. Мне нужно, чтобы данные были структурированы: отдельно автор, отдельно время, отдельно сообщение. А тут...       — А тут свалка, — закончил за неё Феликс. — Понял.       Он подвинул к себе её ноутбук, начал листать файл, вглядываясь в символы.       — Расширение, которое ты использовала, тупо копирует сырой текст. Оно не знает, что ты хочешь разобрать его на составляющие. Нужно либо другое расширение, либо...       — Либо?       — Либо писать свой скрипт, который будет обрабатывать уже собранные данные. Вычленять паттерны. Смотри, — он ткнул пальцем в экран. — Вот тут у тебя всегда идёт время в квадратных скобках. Потом имя через двоеточие. Потом текст до конца строки. Если задать эти паттерны, можно автоматически разложить всё по полочкам.       Юна смотрела на него, и в её глазах загорался тот самый огонёк, который старший уже замечал раньше — огонёк человека, который увидел решение.       — То есть нужно просто объяснить программе, что квадратные скобки — это граница времени, а двоеточие — граница имени?       — Именно. Регулярные выражения называются. Это как такой... Язык внутри языка. Ты задаёшь шаблон, и программа ищет всё, что под него подходит.       — Язык внутри языка, — повторила Юна, и на её губах появилась тень улыбки. — Это уже интересно.       Феликс хмыкнул.       — Ты странная. Обычно люди слышат «регулярные выражения» и хотят убежать и спрятаться. А ты...       — А я хочу понять, как это работает, — перебила Юна. — Если это язык, значит, в нём есть логика. Грамматика. Синтаксис. Я могу это изучить.       — Ты серьёзно?       — А что тебя удивляет?       Феликс посмотрел на неё долгим взглядом. Девушка перед ним была абсолютно серьезна. В её глазах не было ни капли притворства или бравады. Она действительно хотела понять, как работают регулярные выражения, потому что видела в них инструмент. Инструмент, который можно изучить и применить.       — Ты реально странная, — сказал он наконец.       — Ты уже говорил.       — И повторю. Обычно люди просто просят сделать. Приходят и говорят: «Сделай мне программу, которая сделает то-то». Им плевать, как оно работает внутри. Им важен результат. А ты...       — А я хочу понять, — закончила Юна. — Потому что если я пойму логику, я смогу применить это в другом месте. Не только для этого проекта. Для других задач. Для любых задач, где нужно искать паттерны в тексте. И ты, кстати, это уже говорила. И я говорила.       Феликс молчал. Он смотрел на неё и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Уважение? Восхищение? Просто удивление от того, что есть люди, которые мыслят так же, как он — структурно, алгоритмически, но при этом совершенно в других категориях.       — Знаешь, — сказал он наконец. — Ты первый человек с гуманитарного факультета, который меня не бесит.       Юна моргнула.       — Это комплимент?       — Представь себе, да.       Она усмехнулась — коротко, едва заметно, но Феликс уловил.       — Ладно, — сказала она, возвращаясь к ноутбуку. — Давай к делу. Объясняй свои регулярные выражения. Я хочу это освоить до конца недели.       — До конца недели? — Феликс присвистнул. — Оптимистка.       — Я быстро учусь.       — Ну-ну.       Он развернул её ноутбук к себе, открыл редактор кода и начал печатать.       — Смотри. Вот простейший пример. Если ты хочешь найти все вхождения слова «привет» в тексте, ты пишешь вот так...       Юна подалась вперёд, вглядываясь в экран. Её лицо было сосредоточенным, почти медитативным. Она впитывала информацию, как губка.       — А если слово может быть написано с ошибкой? — спросила она. — Или в разных падежах?       — Для этого есть квантификаторы и группы. Смотри...       Он объяснял. Она слушала, задавала вопросы, иногда перебивала, чтобы уточнить детали. Парень отвечал, и с каждым ответом сам удивлялся тому, как легко ему говорить с ней. Обычно, когда он объяснял что-то техническое не-технарям, приходилось по сто раз повторять одно и то же, упрощать, искать метафоры. С ней было по-другому. Она схватывала на лету, задавала правильные вопросы, и её вопросы были не «а как нажать кнопку», а «а почему это работает так, а не иначе».       — Ты точно лингвист? — спросил он в какой-то момент, отрываясь от экрана.       — А что?       — У тебя мозг программиста. Ты мыслишь структурами.       Юна пожала плечами.       — Язык — это структура. Грамматика — это код. Просто он исполняется не компьютером, а людьми. Разница не такая большая, как кажется.       Феликс смотрел на неё и чувствовал, как в голове что-то щёлкает. Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права.       — Никогда не думал об этом так, — признался он.       — Теперь будешь, — усмехнулась младшая. — Ладно, давай дальше. Про группы не дорассказал.       Он вернулся к объяснению. Через час у неё в блокноте было исписано три страницы схемами и примерами, а на ноутбуке — первый работающий скрипт, который разбирал её «кашу» на аккуратные колонки.       — Смотри, — она развернула к нему экран с гордостью. — Автор. Время. Текст. Всё отдельно. Работает.       Феликс глянул. Работало. Идеально.       — Молодец, — сказал он просто.       Юна улыбнулась — впервые за всё время по-настоящему широко, открыто.       — Спасибо. Без тебя бы не справилась.       — Справилась бы. Просто дольше.       — Может быть. Но спасибо всё равно.       Она закрыла ноутбук, начала собирать вещи. Феликс смотрел, как она аккуратно складывает распечатки, убирает ручки в пенал, застёгивает рюкзак. В её движениях была та же структура, что и в её вопросах — продуманная, логичная, без лишних движений.       — Юна, — окликнул он, когда она уже встала.       Она обернулась.       — Если будут ещё проблемы — пиши. Я помогу.       Она кивнула.       — Спасибо. Обязательно.       И ушла — так же тихо, как появилась, оставив после себя лёгкий запах яблочного шампуня и ощущение, что только что произошло что-то важное.       Феликс остался один. Он смотрел на пустой стул напротив и думал о том, что только что объяснял девушке с лингвистического факультета регулярные выражения, и она поняла их быстрее, чем половина его одногруппников.       — Странная, — пробормотал он себе под нос. Но в этом слове не было прежней иронии. Было что-то другое.       Он вернулся к своему ноутбуку, открыл редактор кода и вдруг понял, что не может сосредоточиться. Мысли утекали куда-то не туда. Он поймал себя на том, что прокручивает в голове их разговор, её вопросы, её улыбку, когда заработал скрипт.       — Чёрт, — сказал он вслух.       И закрыл ноутбук.       На сегодня программирования было достаточно.       Комната Минджон в общежитии была полной противоположностью той стерильной чистоте, к которой привыкла Рюджин в своей квартире. Здесь царил творческий хаос: на столе громоздились стопки книг, перемежающиеся с пустыми кружками и обёртками от печенья, на кровати валялась гитара, которую Минджон брала в руки раз в полгода, но принципиально не убирала, на стене висели постеры групп, названия которых Шин не могла выговорить.       Здесь было тепло, шумно от работающего ноутбука и уютно — настолько, насколько вообще может быть уютно в студенческой комнате, где живёт человек, не признающий понятия «порядок».       Рюджин сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, с учебником по квантовой химии на коленях. Минджон устроилась за столом, периодически отрываясь от своих записей, чтобы бросить взгляд на подругу.       — Ты уже полчаса смотришь в одну страницу, — заметила Ким, не оборачиваясь.       — Я читаю.       — Ты не читаешь. Ты гипнотизируешь эту формулу взглядом. Она уже должна была взорваться от такого внимания.       Младшая промолчала. Минджон была права — она не читала. Она смотрела на буквы и цифры, но мозг отказывался их обрабатывать. Мысли были не здесь. Они были там — в ванной, при жёлтом свете, с запахом мыла и крови.       — Рю, — Минджон развернулась на стуле и уставилась на неё в упор. — Что с тобой?       — Ничего.       — Ты врёшь. И врёшь плохо. У тебя на лице всё написано.       Рюджин подняла глаза. Ким смотрела на неё с той смесью тревоги и решимости, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что подруге нужна помощь.       — Я просто устала, — сказала Шин. — Не выспалась.       — Ты не высыпаешься уже неделю. И выглядишь так, будто призраков видишь. Что случилось?       Рюджин молчала. Она не могла рассказать. Не могла произнести вслух то, что видела. Это была не её тайна. Она обещала — нет, не обещала даже, просто сказала «нет», когда Йеджи спросила, расскажет ли она кому-то. И это «нет» было важнее любого обещания.       — Рю, — старшая подошла и села рядом на пол, прислонившись плечом к её плечу. — Я не лезу. Правда. Но если тебе нужно выговориться — я здесь. И ничего никому не скажу. Даже Джимин.       Шин посмотрела на неё. В глазах Минджон было столько искренней, простой заботы, что у неё защипало в носу.       — Я не могу, — тихо сказала она. — Это не моё.       — Чьё бы оно ни было, оно тяжёлое, — Минджон пожала плечами. — Я вижу. Ты как будто тащишь что-то и не знаешь, куда поставить.       Рюджин кивнула. Это было очень точно. Она тащила. И не знала, куда поставить эту ношу.       — Если бы ты узнала о ком-то что-то... Что не должна была узнать, — медленно проговорила младшая, — что ты бы сделала?       Минджон задумалась. Она теребила край своей футболки, смотрела куда-то в стену, и было видно, как в её голове крутятся шестерёнки.       — Зависит от того, что это, — сказала она наконец. — Если это что-то, что не опасно для человека — может, ничего. Просто забыла бы. Если опасно — тогда, наверное, нужно что-то сделать. Но что?       — А если это... — Рюджин запнулась, подбирая слова. — Если это то, о чём человек сам никому не говорит? И если я скажу — даже из хороших побуждений — это будет предательство?       Ким долго молчала. Потом вздохнула.       — Это сложно. Очень сложно. Потому что, с одной стороны, если человеку нужна помощь, а он не просит — может, надо помочь без спроса. А с другой — если ты влезешь туда, куда тебя не звали, можно всё только усугубить.       — Именно, — Рюджин закрыла глаза. — Именно так я и думаю.       — А этот человек... Он тебе кто? — осторожно спросила Минджон.       Рюджин открыла глаза и посмотрела на неё. Вопрос был прямым. И ответа на него у неё не было.       — Я не знаю, — сказала она. — Не знаю.       — В смысле?       — Раньше я думала, что знаю. Думала, что она — враг. Что я её ненавижу. А теперь...       Она замолчала. Минджон смотрела на неё внимательно, но не торопила.       — А теперь я не знаю кто она, — закончила Шин. — И не знаю, кто я по отношению к ней.       — Это Йеджи, да? — тихо спросила Минджон.       Рюджин не ответила. Но молчание было ответом.       — Я так и думала, — Ким вздохнула. — С того разговора в кафе, когда ты сказала, что выставила её парня... Я подумала, что между вами что-то происходит. Не просто война.       — Ничего не происходит, — быстро сказала младшая. — Мы даже не разговариваем.       — Иногда то, что не говорится, важнее того, что говорится, — философски заметила Минджон. — Мой дядя так говорил. Он вообще много чего говорил.       Рюджин не ответила. Она смотрела в стену, но видела перед собой другое. Йеджи на полу в ванной. Её пустые глаза. Её руку, которую она протянула — не для помощи, а просто потому что попросили.       В этот момент дверь комнаты открылась, и вошла Джимин.       Она была в своём обычном образе — стильная, собранная, с тёплой улыбкой, которая сразу делала комнату светлее. В руках она держала пакет с продуктами.       — О, Рюджин, привет, — сказала она, ставя пакет на стол. — Рада тебя видеть. Вы как, готовитесь?       — Пытаемся, — ответила Минджон за обеих. — Но у Рюджин тут философский кризис.       Ю посмотрела на них, на то, как они сидят на полу, на выражение лица Рюджин, и, кажется, сразу поняла, что дело не в учёбе.       — Я помешала? — спросила она мягко.       — Нет, — Рюджин покачала головой и на секунду поджала губы. — Что ты бы сделала, если узнала о ком-то что-то, что не должна была знать? — Она выпалила всё предложение быстро и на одном дыхании, сама не думая, что вообще это скажет. — Знала бы, что этому человеку больно? Что ты сделала бы?       Улыбка с лица Джимин упала. Она задумалась. Подошла, присела на корточки рядом с ними, и её лицо стало серьёзным.       Старшая помолчала секунду, собираясь с мыслями.       — Знание о чужой боли — это ответственность, — сказала она тихо, но очень чётко. — Ты не обязана её спасать. Ты не обязана всё исправлять. Иногда ты вообще ничего не можешь сделать. Но если ты уже знаешь — ты уже не можешь делать вид, что не знаешь.       Она посмотрела Шин прямо в глаза.       — Вопрос не в том, лезть или нет. Вопрос в том, готова ли ты просто быть рядом. Если однажды она попросит. Не раньше. Не вместо неё. А просто быть, когда придёт время.       Младшая слушала, и каждое слово ложилось куда-то глубоко, в ту самую пустоту, которая образовалась после той ночи.       — А если она не попросит?       — Тогда ты ничего не можешь сделать, — честно ответила Ю. — Это её выбор. Её путь. Ты можешь только быть рядом настолько, насколько тебе позволят. И ждать.       — Ждать — это так трудно, — выдохнула Рюджин.       — Я знаю, — Джимин улыбнулась грустно. — Но иногда это единственное, что можно сделать.       Минджон, которая всё это время молчала, вдруг взяла руку Рюджин и сжала.       — Мы с тобой, — сказала она просто. — Что бы там ни было. Мы рядом.       Рюджин посмотрела на них — на этих двух девушек, таких разных, но таких одинаково тёплых, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.       — Спасибо, — прошептала она. — Вы не представляете, как это... Важно.       — Представляем, — сказала Ким. — Потому что мы тоже люди. И нам тоже бывает нужно, чтобы кто-то был рядом.       Джимин кивнула.       — А теперь, — она встала и хлопнула в ладоши, — я предлагаю сделать перерыв в философии и поесть. Я купила пиццу. И чизкейк. И ещё что-то там, неважно. Давайте просто посидим и поедим, как нормальные люди.       Минджон засмеялась.       — Джимин, ты бы знала, как я тебя люблю.       Они перебрались за стол, разложили пиццу, нарезали чизкейк. Рюджин смотрела на эту обычную, мирную сцену и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Не уходит совсем — оно было слишком глубоким для этого. Но отпускает.       Она откусила кусок пиццы. Сыр тянулся, томатный соус был чуть сладковатым. Обычная еда. Обычный вечер. Обычные люди.       И в этой обычности было что-то очень правильное. Что-то, что помогало дышать.       — Рю, — сказала Минджон с набитым ртом. — Ты завтра на зачёт пойдёшь?       — Да, — Рюджин кивнула. — Куда я денусь?       — Сдашь?       — Попробую.       — Сдашь, — уверенно сказала Джимин. — Ты умная. И подготовленная. Даже если сейчас кажется, что в голове каша — в нужный момент всё соберётся. Так всегда бывает.       Рюджин слабо улыбнулась.       — Спасибо за веру.       — Не за что, — Джимин улыбнулась в ответ. — Это просто знание. Мы в тебя верим.       Они доели пиццу, потом чизкейк, потом пили чай и болтали о всякой ерунде — о преподавателях, о предстоящем бале, о том, как Минджон опять потеряла проездной и пришлось покупать новый. Обычные разговоры. Обычная жизнь.       И когда Рюджин уходила, провожаемая тёплыми объятиями и обещаниями звонить, если что, она вдруг поняла одну вещь.       Она не одна.       Да, в её квартире было сложно. Да, с Йеджи было непонятно. Да, тайна давила на плечи. Но были люди, которые готовы были просто быть рядом. Без вопросов. Без требований. Просто быть.       И это было то, за что стоило держаться.       Она вышла на улицу, глубоко вдохнула сырой вечерний воздух и посмотрела на небо. Тучи расходились, проглядывали звёзды.       — Просто быть рядом, — прошептала она. — Если однажды она попросит.       Она не знала, попросит ли Йеджи когда-нибудь о помощи. Не знала, будут ли они вообще разговаривать. Но одно она знала точно: она больше не враг.       И это знание было самым странным и самым важным из всех.       Йеджи сидела в самом дальнем углу читального зала, за столом, который стоял лицом к стене. Она выбрала это место специально — чтобы никого не видеть, чтобы никто не видел её, чтобы можно было просто сидеть и смотреть в одну точку, не опасаясь, что кто-то подойдёт и спросит, всё ли в порядке.       Перед ней лежал учебник по физической химии. Открыт на середине. Она не читала его уже час.       Она смотрела в стену.       Мыслей не было. Совсем. После той ночи в ванной внутри образовалась странная пустота — не та, выжженная, знакомая, которую она носила в себе годами. Другая. Более глубокая. Более тихая.       Рюджин видела.       Это было главное, что застряло в голове и не отпускало. Шин видела её на полу, с точилкой в руке, с кровью на запястье. Она видела её слабой. Сломанной. Настоящей.       И не отвернулась.       Мало того — она подошла. Взяла её руку. Перевязала. Молча. Без вопросов. Без осуждения. Без «почему ты это делаешь» и «как ты могла».       Просто перевязала.       Хван не понимала этого. Это ломало всю её картину мира, все выстроенные за годы защиты. Люди не подходят просто так. Люди не помогают просто так. Люди используют твою слабость против тебя. Так было всегда. С отцом, который превращал каждую её ошибку в орудие контроля. С Хёнджином, который коллекционировал её провалы, чтобы потом предъявить. С однокурсниками, которые только и ждали, когда она споткнётся, чтобы обсудить это за её спиной.       А Рюджин — та, кого она унижала, оскорбляла, на кого кричала, — просто перевязала её руку и ушла.       И молчала.       Весь день молчала. Не смотрела с намёком, не пыталась заговорить, не делала ничего, что могло бы напомнить о той ночи. Просто жила рядом, как будто ничего не случилось.       Это было невозможно. Неправильно. Так не бывает.       — Йеджи?       Голос выдернул её из оцепенения. Она подняла глаза. Рядом стояла девушка с её курса — кажется, её звали Хлоя. Они никогда толком не общались, но вместе сидели на нескольких парах.       — Ты в порядке? — спросила девушка. В её голосе была вежливая обеспокоенность — та, с которой подходят к незнакомым людям, когда те выглядят странно.       — Да, — ответила Йеджи. Голос прозвучал ровно, автоматически. — Всё хорошо.       Хлоя помедлила секунду, будто не веря, но кивнула и пошла дальше, к своему столу.       Хван снова уставилась в стену.       «Всё хорошо». Она произносила эту фразу столько раз, что она потеряла всякий смысл. Хорошо не было. Не было уже давно. Может быть, никогда не было.       Она машинально опустила взгляд на свою руку. Под длинным рукавом свитера скрывался бинт. Она не снимала его — не потому что рана не зажила, а потому что это было напоминание. О том, что случилось. О том, что кто-то знает. О том, что этот кто-то молчит.       Почему она молчит?       Вопрос сверлил мозг, не давая покоя. Йеджи перебирала варианты, как детектив, ищущий мотив. Может, Рюджин ждёт подходящего момента? Может, собирает доказательства? Может, расскажет кому-то, когда она меньше всего этого ждёт? Может, использует это, чтобы окончательно её добить?       Но нет. Если бы она хотела добить, она бы уже это сделала. Она могла рассказать Черен. Или Джису. Или ещё кому-то. Могла прийти и сказать: «Твоя подруга Йеджи — психованная, она режет себя по ночам». И все бы поверили. Потому что все и так уже считают её странной.       Но она молчит.       Хван сжала руку в кулак под столом. Бинт натянулся, напоминая о себе лёгкой болью.       — Что ты делаешь со мной? — прошептала она одними губами. — Чего ты хочешь?       Ответа не было. Только тишина библиотеки и ровный свет ламп над головой.       Она попыталась вернуться к учебнику. Скоро зачёт. Нужно сдать. Нужно держаться. Нужно делать вид, что всё нормально. Она заставила себя прочитать абзац, потом ещё один. Слова складывались в предложения, но смысл утекал, не задерживаясь. Как вода сквозь пальцы.       Мысли всё время сворачивали не туда. К Рюджин. К той ночи. К прикосновению, которое было таким чужим и таким... Правильным.       Она не знала, что делать с этим знанием. Не знала, как теперь смотреть на Рюджин. Не знала, что говорить, если та заговорит первой.       Она вообще ничего не знала.       Только одно: всё изменилось. Бесповоротно. И назад дороги нет.       Хван закрыла учебник, положила голову на руки и уставилась в стену невидящим взглядом. В библиотеке было тихо. Лампы гудели ровно, монотонно. Где-то вдалеке переворачивали страницы.       Она сидела так долго. Очень долго.       Потому что идти ей было некуда. А возвращаться в квартиру, где её ждала Рюджин, было страшно. Не потому что она боялась её. А потому что не знала, что увидит в её глазах.       И это незнание было самым пугающим.       Комната Джису и Юны в этот вечер была маленьким островком нормальности посреди моря драмы, которое разливалось по всей квартире.       Здесь горел тёплый свет настольной лампы, пахло яблоками и ещё чем-то уютным, неопределимым. На одной кровати сидела старшая, поджав ноги, с ноутбуком на коленях — она проверяла какие-то материалы для волонтёрской работы. Шин устроилась на своей кровати с телефоном, время от времени издавая странные звуки — то ли смех, то ли фырканье.       — Ты чего там? — спросила Чхве, не отрываясь от экрана.       — Мемы, — ответила Юна. — Однокурсник скинул. Ты не представляешь, какие там перлы про нашего профессора по введению в языкознание.       — Давай, показывай.       Младшая подсела к ней, сунула телефон под нос. Джису посмотрела, хмыкнула, потом засмеялась.       — Это ж надо такое придумать. Бедный профессор, он же не знает, что стал звездой интернета.       — Он бы расстроился, — философски заметила Юна. — Он вообще расстраивается, когда студенты смеются не в тех местах. А тут смеются прямо в него.       — В него или над ним?       — Какая разница? Главное, что смеются.       Чхве улыбнулась и вернулась к ноутбуку. Юна ещё немного посидела рядом, потом перетекла обратно на свою кровать.       — Как там твоё волонтёрство? — спросила она, листая ленту.       — Нормально, — Чхве пожала плечами. — Было несколько новых ребят. Один парень с инженерного — у него тревога перед экзаменами. Девушка с первого курса — проблемы с адаптацией. Обычная история.       — Тяжело?       — Не очень. Когда это чужие люди — легче. Не вовлекаешься так сильно.       Юна кивнула, понимающе.       — А у тебя как с проектом? — спросила старшая. — Феликс помог?       — Очень, — в голосе Шин появились тёплые нотки. — Он объяснил мне регулярные выражения. Представляешь, это как язык внутри языка. Ты задаёшь шаблон, а программа ищет всё, что под него подходит. Я теперь могу структурировать данные из чатов.       — Ты это серьёзно? — Джису подняла брови. — Ты врубилась в программирование?       — Не в программирование, а в логику, — поправила Юна. — Если понять логику, можно применить где угодно. Язык — это тоже логика. Просто другая.       — Ты пугаешь меня своими интеллектуальными способностями, — усмехнулась девушка.       — Я сама себя пугаю, — призналась младшая. — Но Феликс сказал, что я странная. В хорошем смысле.       — Феликс — умный парень, — заметила Чхве. — Редко кто с первого курса так быстро находит общий язык со старшими.       — Мы не ищем общий язык, — возразила подруга. — Мы решаем задачи. Это проще.       Джису посмотрела на неё с улыбкой. Юна была удивительной — она не вписывалась ни в какие рамки, не пыталась быть удобной или правильной. Она просто была собой, и этого хватало.       — Слушай, — сказала вдруг Юна, отрываясь от телефона. — А что там у нас вообще происходит? Я имею в виду, в квартире.       Джису вздохнула.       — Сложно, — честно сказала она. — Очень сложно.       — Я заметила, — Юна посмотрела на дверь, за которой был коридор , а потом комната Йеджи и Рюджин. — Они не разговаривают. Совсем. Но раньше хотя бы злились друг на друга. А теперь просто молчат. Это хуже?       — Не знаю, — призналась старшая. — Может, лучше. А может, хуже. Я перестала понимать, что там происходит.       — А Черен?       — Черен вся в бале. Приходит поздно, уходит рано. Она там отдушину нашла. Наверное, это хорошо.       Шин кивнула.       — А ты? — спросила она просто. — Ты как?       Джису посмотрела на неё. В этом простом вопросе было столько искренней заботы, что у неё потеплело внутри.       — Я держусь, — сказала она. — Волонтёрство помогает. И вы все. Даже просто то, что мы тут сидим и болтаем.       — Это хорошо, — Юна улыбнулась. — Потому что я тоже держусь. За вас. Вы моя первая компания здесь, в Лондоне. Если бы не вы, я бы, наверное, сошла с ума.       — Ты слишком самостоятельная, чтобы сходить с ума, — заметила девушка. — Ты бы просто пошла и решила проблему. Как с тем проектом.       — Не все проблемы решаются, — тихо сказала младшая. — Но некоторые — да.       Они помолчали. В комнате было тепло и тихо. За стеной иногда раздавались шаги — кто-то ходил по коридору, но это не нарушало уюта.       — Хочешь чай? — спросила Чхве.       — Хочу.       Джису встала, потянулась и пошла на кухню. Через минуту вернулась с двумя кружками. Протянула одну подруге.       — Спасибо.       — Не за что.       Они пили чай, болтали о всякой ерунде — о преподавателях, о смешных случаях на парах, о том, как Юна чуть не опоздала на лекцию, потому что зачиталась. Обычные разговоры. Обычный вечер.       И в этой обычности было что-то очень правильное. Что-то, что напоминало: жизнь продолжается. Даже когда вокруг всё сложно. Даже когда те, кто рядом, молчат и не разговаривают. Даже когда ты не знаешь, что будет завтра.       Есть здесь и сейчас. Есть чай. Есть друг напротив. Есть тишина, которая не давит, а укутывает.       — Джису-онни, — сказала Юна, когда они допили чай.       — М?       — Спасибо, что ты есть.       Старшая улыбнулась.       — Взаимно, Юна. Взаимно.       Они ещё немного посидели, а потом разошлись по своим делам — кто-то спать, кто-то дочитывать. Но ощущение тепла осталось. Маленький островок нормальности посреди шторма.       Черен влетела в квартиру почти в одиннадцать. От неё пахло краской, клеем и ещё чем-то химическим, чему не было названия. Волосы выбились из пучка и торчали в разные стороны, на щеке красовалось пятно серебряного цвета, джинсы были в таких разводах, что их проще было выбросить, чем отстирать.       В руках она держала пакет с какими-то материалами и выглядела так, будто только что выиграла битву, но не до конца уверена, что битва вообще была.       Она скинула кроссовки в прихожей, бросила пакет у вешалки и пошла на кухню — за водой, за едой, за чем угодно, лишь бы посидеть пять минут.       На кухне горел свет.       За столом, спиной к окну, сидела Рюджин.       Перед ней стояла кружка с травяным чаем — уже холодным, судя по тому, что пар не шёл. Сама Шин смотрела не на чай, а куда-то в стену, и вид у неё был такой, будто она уже час сидит и смотрит туда, не моргая.       Черен замерла в дверях.       — Рю?       Та вздрогнула, моргнула, повернула голову. На лице появилось осмысленное выражение — не сразу, но появилось.       — О, привет, — голос был тихим, чуть хрипловатым. — Ты поздно.       — Сама знаю, — Ли прошла к холодильнику, достала бутылку воды, сделала несколько жадных глотков. — Там этот задник никак не хотел вставать на место. А Чанбин, как назло, ушёл настраивать свет, и я осталась одна с этими... — она махнула рукой, — с этими гениями дизайна, которые считают, что если красиво нарисовать, то само потом построится.       Старшая слушала. Не перебивала, не комментировала, просто слушала. И в этом молчании было что-то такое, отчего Черен захотелось говорить дальше.       — Представляешь, они приклеили часть декорации вверх ногами, — продолжала она, падая на стул напротив подруги. — Вверх ногами! И когда я сказала, что так не пойдёт, они начали спорить, что это «творческое решение». Творческое решение! У них там текст должен читаться, а он вверх ногами!       Она говорила, жестикулировала, возмущалась, и с каждым словом напряжение, которое несла в себе с самого утра, понемногу отпускало. Рюджин сидела напротив и смотрела на неё — не пустым взглядом, как в стену, а живым, заинтересованным.       — И что ты сделала? — спросила она, когда младшая сделала паузу, чтобы перевести дух.       — Заставила переделывать, — Черен усмехнулась. — Сказала, что если они не переклеят, я лично приду на бал и буду показывать пальцем на эту ошибку всем гостям. Пришлось переклеить.       Шин фыркнула — коротко, но вполне искренне.       — Ты жестокая.       — Я справедливая, — поправила девушка. — Есть разница.       Она отхлебнула воды, поставила бутылку на стол и посмотрела на Рюджин внимательнее.       — А ты чего не спишь? Поздно уже.       — Не хочется, — пожала плечами Рюджин. — Решила посидеть.       — О чём думаешь?       Шин помедлила с ответом. Потом сказала:       — О разном. О зачёте завтра. О всяком.       Черен кивнула. Она не стала лезть с расспросами — во-первых, потому что устала, а во-вторых, потому что за те недели, что они жили вместе, поняла: Рюджин не из тех, кто говорит, пока сама не захочет.       — А ты как там? — спросила старшая. — На балу этом? Что там ещё такого?       — О, — Ли оживилась. — Там ад. Полный, абсолютный ад. Но знаешь что? Мне нравится. Правда. Я прихожу туда, и там столько всего, что надо сделать, что я просто перестаю думать. Обо всём. Просто делаю.       — Это хорошо, — тихо сказала Рюджин. — Когда есть чем заняться.       — Ага, — Черен откинулась на спинку стула, задрала голову к потолку. — Чанбин сказал, что у меня талант создавать порядок из хаоса. Представляешь?       — Он прав.       — Наверное. Я никогда об этом не думала. Просто... Когда вокруг хаос, я начинаю его организовывать. Иначе не могу.       Шин смотрела на неё, и в её взгляде было что-то тёплое.       — Ты молодец, Черен, — сказала она просто. — Правда.       Младшая опустила голову, посмотрела на неё удивлённо.       — С чего вдруг?       — Не вдруг. Ты всё это время... Пытаешься нас всех собрать. Подружить. Помирить. Даже когда не получается, ты не сдаёшься. Это дорогого стоит.       Девушка моргнула. К горлу подступил комок — неожиданно, глупо.       — Спасибо, — сказала она хрипловато. — Ты тоже... Ничего. Держишься.       Рюджин улыбнулась — слабо, но искренне.       — Стараюсь.       Они посидели молча. Потом Ли вспомнила ещё одну историю — про то, как они чуть не уронили конструкцию, и как Чанбин матерился так, что даже стены покраснели. Шин слушала и смеялась — негромко, но по-настоящему.       — А он вообще забавный, этот твой Чанбин, — заметила она.       — Он не мой, — фыркнула Черен. — Он просто парень с музфака, который помогает.       — Ну-ну.       — Чего «ну-ну»? — Ли прищурилась.       — Ничего, — Рюджин подняла руки в примирительном жесте. — Просто наблюдаю.       — Наблюдательница, — проворчала младшая, но беззлобно. — Лучше скажи, как твой завтрашний зачёт?       — Сдам, надеюсь.       — Сдашь, — уверенно сказала Черен. — Ты умная. И готовилась. Всё будет хорошо.       — Откуда такая уверенность?       — Оттуда. Я просто знаю.       Старшая посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.       — Ладно. Тогда пойду спать. А то завтра с невыспавшимся лицом идти на экзамен — плохая примета.       — Иди, — Ли махнула рукой. — А я ещё посижу. Воздухом подышу. Краской своей провоняла уже всю квартиру.       Рюджин встала, зачем-то забрала свою кружку, хотя та была пуста, и пошла к двери. У выхода остановилась, обернулась.       — Черен?       — М?       — Спасибо, что ты есть.       Девушка улыбнулась.       — Иди уже, философ.              Шин ушла. А младшая осталась сидеть на кухне, глядя в окно на тёмное небо. На душе было странно — тяжело и легко одновременно. Разговор с Рюджин, такой простой и обычный, вдруг оказался важнее всех грандиозных сцен и драм.       Может быть, потому что в нём не было надрыва. Была просто жизнь. Обычная. Настоящая.       Она посидела ещё немного, допила воду и пошла в душ — смывать с себя краску, клей и усталость долгого дня.       А завтра будет новый день. Новый хаос. Новая возможность создавать порядок.       И это хорошо.       Аудитория 401 встретила Рюджин привычной прохладой и запахом старой бумаги. Сегодня здесь было тише обычного — только шорох листов, скрип стульев и напряжённое дыхание двух десятков человек, которые ждали своей очереди.       Рюджин сидела на предпоследнем ряду, сжимая в руках ручку. Билет лежал перед ней — третий вариант. Задачи по квантовой механике, вопросы по волновым функциям, уравнение Шрёдингера для разных случаев.       Она знала это. Правда знала.       Но голова всё ещё была не здесь. Мысли то и дело ускользали — вчерашний вечер, разговор с Черен, её усталое, но тёплое лицо. И Йеджи. Йеджи, сидевшая на полу в ванне. Йеджи, которая видела те злополучные цифры. Йеджи, с которой они теперь молчали по-новому.       — Время пошло, — сказала профессор Купер, взглянув на часы. — Приступайте.       Рюджин сделала глубокий вдох и начала писать.       Сначала медленно, неуверенно, проверяя каждую цифру. Потом быстрее — формулы потекли сами, как вода, находящая русло. Волновая функция. Граничные условия. Операторы. Собственные значения.       Она писала и чувствовала, как внутри что-то успокаивается. Здесь, в этих строчках, был порядок. Логика. Предсказуемость. Здесь не было места тому хаосу, который творился в её жизни.       Через сорок минут она закончила. Перечитала. Проверила. Всё было правильно.       Она подняла руку. Миссис Купер подошла, взяла лист, пробежала глазами. Её лицо оставалось бесстрастным.       — Подождите у двери, — сказала она. — Я позову.       Шин вышла в коридор. Там уже стояло несколько человек — кто-то бледный, кто-то с облегчённым лицом. Она прислонилась к стене и закрыла глаза.       Минуты тянулись медленно.       — Шин Рюджин.       Она вошла обратно. Профессор Ли сидела за столом, листая её работу.       — Хорошо, — сказала она коротко. — Пять вопросов из теории. Отвечайте.       Рюджин ответила. На все пять. Чётко, по делу, без запинки.       Профессор сняла очки, посмотрела на неё внимательно.       — Вы знаете материал, мисс Шин. Даже лучше, чем ваши однокурсники. — Пауза. — Но на прошлой лекции вы были где-то не здесь. Что случилось?       Рюджин замерла.       — Личные обстоятельства, — сказала она тихо. — Это больше не повторится.       Профессор Ли смотрела на неё долго. Потом кивнула.       — Зачёт. Идите.       Девушка вышла в коридор и выдохнула. Сдала.       В голове было пусто и светло одновременно. Она спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо и подставила лицо серому лондонскому небу. Моросил мелкий дождь — противный, холодный, но сейчас он казался почти приятным.       Она достала телефон. Зашла в чат с Минджон. Минджон

Сдала

Я же говорила! Кто бы сомневался вообще!       Шин убрала телефон в карман и пошла к общежитию. Дождь усиливался, но ей не хотелось ускоряться. Ноги несли её медленно, давая время подумать.       Она сдала. Эта мысль радовала, но в то же время не приносила никаких эмоций. Усталость, которая уже въелась в кости, не давала спокойно порадоваться.       Чай. Она вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Только чай. Травяной, без калорий, без смысла. Организм уже не просил еды — он просто тихо угасал, экономя энергию на самое необходимое. Дышать. Идти. Не упасть.       Она зашла в лифт, нажала кнопку четвёртого этажа. В кабине было зеркало. Она мельком взглянула на себя и отвела глаза. Бледная, с тёмными кругами, осунувшаяся. Не важно. Главное — дойти до комнаты и лечь.       Квартира встретила её тишиной.       Рюджин прислушалась — ни звука. Ни из комнаты Черен, ни из комнаты Джису и Юны. Только привычный гул холодильника на кухне. Она разулась, повесила куртку на крючок и прошла в гостиную.       Там было темно — окна выходили не на солнечную сторону, и серый вечерний свет едва пробивался сквозь стекло. Рюджин не стала включать свет. Она подошла к дивану и опустилась на него, даже не глядя. Тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Голова кружилась — легонько, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: надо посидеть.       Она закрыла глаза. Всего на минуту. Просто перевести дух.       Мысли текли медленно, вязко, как патока. Зачёт. Она ответила на все вопросы. Профессор Купер сказала «хорошо». Надо будет подробнее рассказать Минджон. Потом. Сейчас надо просто посидеть.       Йеджи.       Имя всплыло само собой. Рюджин подумала о ней — о том, как та смотрела на неё утром на кухне. Не враждебно. Не презрительно. Просто смотрела — и отвела глаза первой. Это было странно. Неправильно. Но у Рюджин не было сил анализировать.       Рука, в которой она держала чужое запястье той ночью. Тонкое, холодное, с бинтом под рукавом. Хван не сняла бинт. До сих пор.       Почему она думает об этом сейчас?       Девушка попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми. В комнате стало темнее. Или это у неё в глазах темнеет? Она не понимала. Торшер будто горел, хотя вроде весь свет в гостиной был выключен. Или не горел? Цвета смешались, формы поплыли.       Воздуха стало мало.       Она попыталась вдохнуть глубже, но лёгкие не слушались. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, компенсируя. Голова закружилась сильнее, мир покачнулся, и Рюджин вдруг поняла, что не чувствует своего тела.       Она хотела встать. Отдать приказ ногам — поднимитесь. Но сигнал не дошёл. Ноги не шелохнулись. Руки тоже. Только сознание ещё теплилось где-то, наблюдая, как мир медленно уплывает в темноту.       Последнее, что она увидела, — потолок. Почему-то он оказался совсем близко. Или это она оказалась далеко от него?       А потом — ничего.       Йеджи была в своей комнате.       Она сидела за столом, уставившись в открытый учебник, но не читала. Мысли были не здесь. После утренней встречи на кухне — той самой, где они обе отвели глаза — внутри поселилось странное беспокойство.       Рюджин молчала. Не смотрела с укором, не напоминала о той ночи, не использовала это против неё. Просто молчала. И это молчание было хуже любой войны.       Хван слышала, как хлопнула входная дверь. Рюджин вернулась. Шаги — медленные, тяжёлые — прошли по коридору и затихли где-то в районе гостиной.       Странно. Обычно она сразу шла в комнату.       Старшая прислушалась. Тишина. Ни звука из гостиной. Может, села там? Или просто стоит?       Прошло пять минут. Десять. Тишина.       Что-то было не так.       Йеджи встала, сама не зная зачем. Ноги понесли её к двери. Она открыла, вышла в коридор. Из гостиной не доносилось ни звука — даже дыхания не было слышно.       Она подошла к двери, заглянула внутрь.       В гостиной было темно. Только серый свет из окна падал на диван, и на этом диване она увидела силуэт. Рюджин сидела, откинув голову назад, и не двигалась. Совсем.       — Рюджин? — позвала Йеджи негромко.       Тишина.       Она шагнула в комнату, подошла ближе. Теперь она видела лицо. Оно было белым. Не бледным — белым. Как бумага. Губы посерели. Глаза закрыты.       — Рюджин, — позвала она громче.       Никакой реакции.       Хван наклонилась, коснулась её плеча. Плечо было холодным — не прохладным, а именно холодным, как будто кровь не грела кожу.       — Рюджин!       И в этот момент тело на диване качнулось.       Медленно, будто во сне, младшая начала заваливаться на бок. Безвольная, тяжёлая, не контролирующая себя. Йеджи не думала — вообще ни секунды не думала. Тело среагировало быстрее мозга. Она рванулась вперёд и подхватила её, не давая упасть на пол.       Рюджин была лёгкой.       Эта мысль ударила сильнее, чем всё остальное. Она была лёгкой, как пушинка. Как ребёнок. Как будто внутри неё ничего не было — ни мышц, ни веса, ни жизни. Хван держала её в руках и чувствовала, как острые лопатки упираются ей в ладони, как тонкие запястья безвольно свисают вниз.       — Рюджин! — в голосе появились панические нотки. — Рюджин, очнись!       Ничего. Глаза не открывались. Дыхание было — слабое, едва заметное — но она не приходила в себя.       Старшая опустила её обратно на диван, придерживая голову, чтобы не ударилась. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В голове было пусто — ни одной мысли, только животный страх, который затопил всё.       Что делать? Что делать? Что делать?       Она не знала. Она никогда не знала, что делать в таких ситуациях. Всю жизнь, когда случалось что-то страшное, она застывала. Замирала. Позволяла событию случиться с ней, потому что так было безопасно. Так было привычно.       Но сейчас нельзя было застывать.       — Рюджин, — она похлопала её по щеке. Слабо, неуверенно. Потом сильнее, почти с раздражением. — Рюджин, очнись! Ну же!       Никакой реакции.       Голова закружилась от страха. Йеджи огляделась, ища телефон. Её телефон был в комнате. Некогда бежать. Нужно что-то делать сейчас.       В голове всплыли обрывки знаний. Первая помощь. Она учила это когда-то на курсах? Или в школе? Обморок. Что делать при обмороке?       Ноги выше головы.       Да. Точно. Нужно поднять ноги, чтобы кровь прилила к голове.       Она подхватила ноги Рюджин, приподняла их, уложила на спинку дивана. Сама села рядом, придерживая её голову, чтобы та не скатилась. Одной рукой она держала голову, второй нащупала пульс на шее.       Пульс был. Слабый, нитевидный, но был.       — Дыши, — шептала девушка. — Пожалуйста, дыши. Пожалуйста.       Она не знала, к кому обращается. К Рюджин? К себе? К вселенной? Просто слова лились сами, без контроля.       Шин дышала. Слабо, едва заметно, но дышала.       Хван сидела, прижимая её голову к своим коленям, и смотрела на это бледное лицо. Вблизи оно было ещё страшнее. Тонкие черты, заострившиеся скулы, тёмные круги, которые вблизи оказались не просто тенями, а настоящими синяками. Губы потрескались. Кожа была сухой, почти прозрачной.       Худая. Слишком худая.       Цифры на экране всплыли в памяти с фотографической чёткостью. 125 калорий. 95. 180. Голод. Систематический, сознательный голод. Она морила себя голодом. День за днём. Неделя за неделей.       А она, Йеджи, думала, что это просто диета. Просто странные пищевые привычки. Просто «неправильность», которую можно презирать.       Она смотрела на это лицо — лицо своей заклятой врагини, той, кого ненавидела все эти недели, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается.       — Дура, — прошептала она. И не знала, кого имеет в виду — Рюджин или себя.       Минуты тянулись бесконечно. Старшая сидела, не двигаясь, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение может нарушить этот хрупкий баланс между сном и обмороком, между жизнью и чем-то страшным. Одна рука придерживала голову Рюджин, вторая лежала на её плече — просто чтобы чувствовать, что она здесь, что она дышит, что она жива.       В гостиной было тихо. Только их дыхание — одно ровное, спокойное, принадлежавшие Шин, и другое Йеджи — частое, сбитое. Да шум дождя за окном.       Хван смотрела на младшую и думала о том, как странно устроен мир. Неделю назад она ненавидела эту девушку так сильно, что готова была ударить. Пару дней назад она орала на неё в уборной, готовая разорвать на части. А сейчас сидела, держа её голову на коленях, и молилась, хотя никогда не верила в Бога, чтобы она открыла глаза.       Почему?       Она не знала ответа.       Потом Рюджин шевельнулась.       Сначала дрогнули веки. Потом пальцы — чуть-чуть, едва заметно. Потом она попыталась вздохнуть глубже и закашлялась — слабо, сухо.       Йеджи замерла. Шин открыла глаза.       Они были мутными, невидящими. Она смотрела куда-то сквозь старшей, сквозь потолок, сквозь весь мир, пытаясь понять, где находится и что случилось.       — Ты в обморок упала, — сказала Йеджи. Голос был хриплым, чужим — она не узнавала его. — Не вставай. Лежи.       Рюджин моргнула. Один раз. Второй. Взгляд начал фокусироваться. Она увидела лицо Йеджи прямо над собой. Поняла, что лежит у неё на коленях. И в её глазах появилось такое изумление, такое полное непонимание происходящего, что Хван на секунду захотелось рассмеяться. Или заплакать.       — Что... — голос Шин был слабым, едва слышным, как шёпот.       — Ты упала в обморок, — повторила девушка. — Я сейчас. Лежи. Не двигайся.       Она осторожно опустила её голову на диван — так осторожно, будто та была из стекла — и встала. Ноги дрожали. Руки тряслись. Всё тело было ватным, не слушалось. Она дошла до кухни, держась за стены, налила воды в стакан. Рука дрожала так, что половина пролилась мимо. Она вытерла, налила заново. На полке увидела крекеры. Взяла всю пачку.       Вернулась в гостиную. Рюджин лежала, не двигаясь, но глаза были открыты. Она смотрела в потолок, и в этом взгляде было что-то такое потерянное, что у Йеджи сжалось сердце.       Она поставила воду и крекеры на столик рядом с диваном. Села на корточки, чтобы быть на одном уровне.       — Попей, — сказала она. Голос звучал ровнее, чем она себя чувствовала. — Медленно. Маленькими глотками.       Шин посмотрела на неё. В её взгляде было столько всего — изумление, страх, недоверие, и ещё что-то, чему Йеджи не знала названия. Она смотрела на Хван так, будто видела её впервые. Будто та была пришельцем из другого мира.       — Ты... — начала младшая.       — Молчи, — перебила Йеджи. — Пей давай.       Рюджин послушно взяла стакан. Руки дрожали — она пролила немного себе на футболку, но сделала глоток. Потом ещё один. Вода текла по подбородку, но она пила, и с каждым глотком краска чуть-чуть возвращалась на её лицо.       Йеджи смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Эта девушка, которую она ненавидела, которую оскорбляла, на которую кричала, которую готова была ударить в уборной, лежала сейчас перед ней — слабая, бледная, едва живая от голода. И она, Йеджи, сидела рядом и держала её голову всего несколько минут назад.       — Ты не ела, — сказала она. Это был не вопрос.       Шин молчала. Опустила глаза.       — Я видела твой компьютер, — напомнила старшая. Голос был тихим, но в нём появилась твёрдость. — Цифры. Я знаю.       Рюджин закрыла глаза. Её лицо исказилось — не от боли, а от чего-то другого. Стыда? Страха? Облегчения?       — Не надо, — прошептала она.       — Надо, — отрезала Хван. И сама удивилась своей твёрдости. — Ты сейчас чуть не отключилась. Если бы я не вышла из комнаты...       Она не договорила. Страшно было даже думать о том, что могло бы случиться, если бы она не пошла проверить. Если бы осталась в своей комнате.       — Но ты вышла, — тихо сказала Рюджин. Открыла глаза и посмотрела на неё. Прямо. Впервые за долгое время — прямо и без защиты.       Йеджи смотрела на неё и не знала, что сказать. В голове был хаос. Чувства, которым не было названия. Страх, который только начал отпускать. И что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать слова.       — Скоро придёт Джису, — сказала она наконец. — Или Черен. Или Юна. Кто-то из них. Они скоро будут. Ты одна не останешься.       Младшая молчала. Просто смотрела на неё.       Хван почувствовала, что больше не может выдерживать этот взгляд. Слишком много всего. Слишком. Она встала, попятилась к двери.       — Вода на столе, — сказала она, не глядя на Рюджин. — И крекеры. Не траву свою, а нормальную еду. Если не съешь — я...       Она замолчала. Что «я»? Что она могла сделать? Ничего. Это не её дело. Это никогда не было её делом.       — Короче, не моё дело, — закончила она и вышла.       В коридоре прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Всё тело было мокрым от пота, хотя в квартире было прохладно.       Она стояла так минуту. Две. Три. Слушала тишину за дверью гостиной. Рюджин не звала её. Не окликала. Может, это и к лучшему.       Девушка открыла глаза и посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые всего несколько минут назад держали голову Шин. Она вспомнила руки Рюджин, которые перевязывали её запястье той ночью. Которые минут десять назад просто висели вдоль тела, бессильные и пустые.       — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Она не знала, что это было. Не знала, что теперь будет. Не знала, как смотреть на Рюджин после этого.       Но одно она знала точно: всё изменилось. Окончательно и бесповоротно.       Она оттолкнулась от стены и пошла в свою комнату. Нужно было лечь. Закрыть глаза. Перестать думать.       Но думать не получалось. Перед глазами всё время стояло это бледное лицо и эти глаза, смотревшие на неё без защиты. Впервые.