The reason is you

      В университетской лаборатории царила атмосфера сосредоточенного гула, лишь изредка нарушаемая деликатным перезвоном стекла и перешёптыванием. В воздухе витали сложные ароматы: резкий запах аммиака сплетался со сладковатым дыханием спирта и сухой пылью реактивов, образуя почти осязаемый гобелен запахов. Рюджин, расположившись у окна за своим рабочим столом, отчаянно пыталась удержать ускользающее внимание. За окном, мир, размытый пеленой беспросветного дождя, напоминал печальную акварель, и эта тоска проникла внутрь неё, поселившись тяжёлым бременем где-то под рёбрами.       Она словно зачаровывала простую установку для перегонки, но пальцы, словно чужие, отказывались повиноваться, а мысли путались в хаотичном танце. Нужно было заново проверить расчёты, убедиться в надёжности соединений… Вторая попытка собрать всё правильно. Преподаватель находился в другом конце зала. Шин, стиснув зубы, с маниакальным усердием, словно от этого зависела вся её академическая судьба, поправила холодильник и уже потянулась к круглодонной колбе, как вдруг ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.       У прохода, напротив её стола, застыла Йеджи. Она стояла, чуть склонив голову набок, и её холодные, оценивающие глаза скользнули по хрупкой конструкции Рюджин, по её напряжённой фигуре. И в тот момент, когда в лаборатории на мгновение воцарилась тишина, Хван отчётливо, чуть громче, чем требовалось, бросила через стол, чтобы её услышали все:       — Колбу на выходе холодильника давно пора заменить. Там уже образовалась микротрещина. Или ты предпочитаешь эффектное зрелище разлетающегося стекла и неконтролируемой реакции?       В её голосе, ровном и почти менторском, сквозила ядовитая нотка насмешки, прикрытая маской дельного совета. Слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Несколько пар любопытных глаз немедленно устремились на Шин и её злополучную установку. Кто-то сдержанно фыркнул. Чей-то сосед что-то прошептал. Жгучая волна стыда мгновенно захлестнула лицо девушки, окрашивая огнём кончики ушей и шею. Она машинально взглянула на колбу – да, крошечная, почти невидимая трещинка действительно была там. Её собственные, тщательно всё проверявшие пальцы, упустили её из виду.       Но дело было не в трещине. Дело было в том, как это было произнесено. Громко. Свысока. С уничтожающей снисходительностью опытной третьекурсницы к неумелой Шин. Это был не совет, а публичная порка. Старшая не стремилась помочь. Она желала продемонстрировать всем, и в первую очередь Рюджин, её истинное место. Её некомпетентность. Беспомощность. Доказать, что даже в лаборатории, в единственном месте, где младшая чувствовала себя хоть немного уверенно, она всё делает неправильно.       Рюджин не нашла, что ответить. Горло сдавил болезненный спазм. Она лишь кивнула, отвернулась и, дрожащими руками, начала откручивать бракованную колбу, ощущая, как каждое её движение теперь рассматривается под невидимым, но всевидящим микроскопом. Йеджи, не изменив выражения лица, медленно поплыла дальше, к своему опыту. Её миссия была выполнена.       Рой тревожных мыслей ещё сильнее закружился в голове Шин. В памяти всплывали недавние ссоры. И ведь знакомы они не были от силы и двух недель. Каждый день Хван находила к чему придраться. Будь то беспорядок, щёлканье ручкой или даже громкое дыхание. Рюджин, конечно же, уже не молчала, как в самый первый день, поэтому обстановка только накалялась.       Столовая в полдень гудела, подобно огромному, сытому улью. Воздух был насыщен ароматами всевозможных яств: пряного карри, аппетитно поджаренной курицы, нежных сливочных соусов, свежей выпечки. Для Рюджин каждый из этих запахов был отдельным испытанием, тонкой иглой, глубоко проникающей в сознание и пробуждающей тревожную бурю расчётов — калории, жиры, углеводы, «можно» или «нельзя», «стоит» или «наказать себя».       Она стояла в очереди у раздачи, чувствуя, как ладони слегка покрываются испариной. Впереди неё студентка радостно смеялась, выбирая между шоколадным пудингом и душистым яблочным пирогом. Шин наблюдала за ней с внутренней дрожью, словно за игроком, безрассудно забавляющимся с огнём.       — Что будете, дорогая? — приветливо поинтересовалась повариха, женщина с добрым, но утомлённым лицом.       Взгляд Рюджин беспокойно скользнул по ярким, «опасным» блюдам. Золотистые, манящие ломтики картофеля фри лежали, как смертный грех. Паста в сливочном соусе казалась неподъёмной ношей. Её внутренний голос звучал чётко и безжалостно: «Безопасно. Только безопасное. Минимум. Тебе это не нужно. Ты и так…»       — Рис… — прошептала она. — И… брокколи. Только, пожалуйста, без соуса. Совсем.       Повариха на мгновение замерла, её брови удивлённо поползли вверх. «Рис и брокколи? Без всего? Дитя, это же не еда, это какое-то самоистязание», — читалось в её взгляде. Но она лишь кивнула и положила на тарелку аккуратную горку белого, безвкусного риса и несколько бледных, безжизненных соцветий брокколи на пару. Тарелка выглядела пустой, сиротливой и вызывающе «диетической» на фоне царящего вокруг гастрономического изобилия.       Рюджин заплатила за свой «скудный выбор», взяла поднос, и её тарелка звенела на нём с невыносимой громкостью, словно намеренно выставляя напоказ её скрытую патологию. Она выбрала столик в углу, подальше от посторонних взглядов, но её планам не суждено было сбыться — она увидела знакомые лица. Черен радостно махала ей рукой, приглашая присоединиться. Рядом с ней сидел Феликс, с видимым удовольствием уничтожавший внушительную порцию жареной рыбы с картофелем. Она подошла к ним, поставила поднос, и её тарелка с унылым рисом и брокколи легла на стол, словно чужеродный, печальный артефакт.       — О, рисовая аскеза, — незлобно фыркнул Феликс. — Сила воли, однако.       Шин натянула слабую улыбку и села, стараясь не смотреть на свои брокколи, которые на фоне его сочной жареной картошки казались особенно жалкими.       Случайный взгляд Рюджин упал на вход в столовую, и она увидела вошедшую Йеджи. Она была не одна — её сопровождали две девушки с её же, третьего курса химического факультета, и какой-то молодой человек, который, судя по всему, обучался на другом факультете. Они оживлённо что-то обсуждали. Даже издалека было видно, что Хван говорила уверенно, сопровождая свои слова энергичными, выразительными жестами. На её лице играла лёгкая, умная улыбка. Она выглядела именно так, как и должна выглядеть успешная старшекурсница: в своей стихии, в компании своих, всеми уважаемая.       Их взгляды встретились. Йеджи на мгновение умолкла. Её глаза, живые и заинтересованные, внезапно стали холодными и непроницаемыми, словно стекло. Они скользнули по Рюджин, по её втянутым плечам, по её лицу, а затем — вниз. На тарелку. Рис. Брокколи. Без ничего.       Уголок губ Хван едва заметно дрогнул. Не в улыбке. В едва уловимой, но невероятно красноречивой гримасе – смесь презрения и тайного триумфа? Словно этот жалкий обед был неопровержимым доказательством всего, что она думала о Рюджин: слабая, неконтролируемая, жалкая. Она отвела взгляд, что-то сказала своим однокурсницам, и те захихикали. Шин почувствовала, как краска стыда заливает её лицо до самых корней волос.       — Что ты такая хмурая, Рю? — обеспокоенно спросил Ли. — Он посмотрел в ту сторону, куда смотрела младшая, и лишь покачал головой, словно что-то понял.       — Я правда не понимаю, почему она так ко мне относится. Со всеми остальными она добрая, милая Йеджи, а как дело касается меня… — она осеклась. — Видите ли, я слишком громко дышу, когда сплю. — Феликс невольно усмехнулся. — Я серьёзно. Сегодня утром она мне это высказала.       Черен устало вздохнула и тоже взглянула на Хван, которая уже сидела за своим столом и что-то оживлённо обсуждала со своими однокурсниками.       — Я не знаю, почему она такая с тобой. Все эти две недели я пыталась найти ей хоть какое-то оправдание, но так и не смогла. Убеждала себя, что она, может, просто устала после каникул. Или ей надо привыкнуть к новой обстановке. Но это всё полная чушь. Она и вправду ведёт себя так только с тобой. Я не понимаю почему, правда… — младшая подняла свой грустный взгляд на Рюджин.       Этот взгляд, полный сочувствия, был для Шин почти важнее, чем слова. Наконец-то кто-то видел. Наконец-то кто-то признавал абсурдность происходящего.       И вдруг, словно в противовес мрачной атмосфере, к столику подлетел незнакомый Рюджин парень, будто излучавший солнечный свет.       — Привет всем! О, новое лицо! — он одарил Рюджин открытой, искренней улыбкой, и на мгновение в ней исчезла тоска, про холодный зал она сразу же забыла.       — Рюджин, — она улыбнулась в ответ.       — Отлично! Я Чанбин! С музфака. Четвёртый курс.       Черен невольно приподняла уголки губ, а Рюджин лишь тихо усмехнулась.       — Химфак, второй курс.       Завязалась оживлённая беседа между Феликсом и Чанбином, обсуждавшими какого-то преподавателя. Рюджин взглянула на часы и внезапно вспомнила, что ей необходимо подойти к научному руководителю.       — Ладно, мне пора, — она улыбнулась и быстро направилась к выходу. — Мне нужно к научному руководителю. До встречи.       — А обед? — Черен нахмурилась, но Шин уже скрылась в толпе студентов.       — Ну знаешь, я бы тоже не стал есть брокколи. — сказал Феликс и получил злой взгляд младшей.       Словно по волшебству, в этот момент из-за своего столика поднялась Йеджи, доевшая свой обед. Проходя мимо Черен, Чанбина и Феликса, она на секунду остановилась. Её взгляд упал на оставленную Рюджин тарелку. Рис. Брокколи. Холодные, нетронутые.       — Жалкое зрелище, — тихо, но отчетливо произнесла она, обращаясь, казалось, к пустоте, но её слова повисли в воздухе прямо над столом.       Черен вздрогнула и резко подняла на неё глаза:       — Йеджи, это жестоко.       Хван холодно посмотрела на неё. В её глазах не было ни злости, ни раскаяния. Только странная, мрачная убеждённость.       — Правда редко бывает доброй, Черен, — холодно ответила она и пошла дальше, оставив после себя тяжёлое, тягостное молчание.       — Рад, что я не на химфаке, — попытался пошутить Феликс, но тут же получил пинок от Ли.       Вечер в квартире 78 был отчаянной попыткой Черен создать хоть какой-то островок нормальности в море напряжения и взаимного недовольства. С упорством циркового дрессировщика она уговаривала всех собраться в гостиной — небольшой комнатке с потёртым диваном, двумя креслами-мешками и пожилым телевизором.       — Йеджи, ну пожалуйста! Всего один фильм! — Черен ходила за ней по пятам, пока та пыталась устроиться с учебником на кухне. — Мы же раньше всегда смотрели что-нибудь вечерами по пятницам!       — Раньше не было незваных гостей, которые врывались в комнату и орали в телефон, — резко ответила Хван, не поднимая головы. Но в её голосе не было привычной ледяной злобы, скорее усталое раздражение.       — Это была случайность! И она уже извинилась. Давай просто… забудем об этом. Как раньше.       В итоге, под натиском Черен и тихих, полных надежды взглядов Джису и Юны, Йеджи сдалась. Она скользнула в гостиную последней, словно мученица, обреченно шествующая к плахе, и заняла одинокое кресло в самом дальнем углу, намеренно отгородившись от манящего уюта дивана. Рюджин, уже устроившаяся на другом его конце, почувствовала, как воздух вокруг сгустился, словно перед грозой.       Выбор пал на свежую голливудскую комедию о злоключениях друзей-неудачников. Черен погасила свет, и комната погрузилась в синеватый полумрак, оживленный мерцанием экрана. Заиграла бодрая музыка, в которой сразу стало ощущаться фальшь.       Первые десять минут Хван сидела неподвижно, устремив невидящий взгляд в экран. Затем едва заметно сменила позу. Еще через пять минут раздался тихий, но отчетливый вздох. Это был не просто вздох, а стон глубокого, почти осязаемого страдания. На экране герой комично плюхался в лужу под закадровый хохот. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Черен нервно хихикнула, словно пытаясь разрядить обстановку. Чхве мягко улыбнулась, излучая понимание. Юна смотрела на экран с любопытством. Рюджин, тщетно пытаясь вникнуть в сумбурный сюжет, незаметно погрузилась в собственные раздумья.       На двадцатой минуте, когда на экране развернулась нелепая сцена пьяной драки в костюмах тако, Йеджи резко поднялась. Кресло-мешок протестующе зашипело, освобождаясь от её веса.       — Всё. Эта примитивная клоунада не для меня, — отрезала она ровным, ледяным тоном, словно констатируя факт. — У меня есть дела поважнее.       — Йеджи, ты серьезно? — возмутилась Ли и нажала на паузу.       — В другой раз, — фыркнула старшая и, не прощаясь, скрылась в своей комнате.       У Черен не было сил на споры, поэтому она лишь устало вздохнула. Джису ободряюще положила ей руку на плечо, будто без слов говоря: «Я тоже не понимаю её, но не стоит тратить нервы, успокойся». Ли благодарно кивнула, будто Чхве и вправду озвучила её мысли. Она возобновила просмотр фильма. Старшая Шин лишь сильнее поджала колени, ощущая укол вины. Рюджин не сомневалась, что Йеджи ушла из-за неё, и наверняка остальные расстроены. Юна, заметив её подавленное состояние, нежно склонила голову ей на плечо. Рюджин слабо улыбнулась, чувствуя, как напряжение постепенно отступает.       Суббота окутала квартиру ленивой, тягучей тишиной. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь окно в коридоре, сонно играли в пылинках, словно в застывшем танце. Черен безмятежно досыпала за все недоспанные ночи недели, запершись в своей комнате, словно в крепости. Из-за прикрытой двери комнаты Джису и Юны доносился приглушенный девичий смех и шелест страниц – они, похоже, углубились в изучение каких-то трудов по психологии и лингвистике, устроив себе импровизированный «спокойный клуб».       Рюджин, оставшись наедине со своими мыслями, стояла у окна на кухне, согревая ладони о кружку с горячим травяным чаем, который постепенно вытеснял из её жизни полноценный завтрак. Его травяной, с легкой горчинкой, вкус был предсказуемым и безопасным.       Внезапно её отвлек звук – четкие, уверенные шаги за дверью. Не грубые и торопливые, как у курьера, и не легкие, как у юных студенток. Шаги человека, который точно знает, куда идет. Затем – два коротких, настойчивых звонка в дверь.       Рюджин нахмурилась. Кто бы это мог быть? Почтальон? В субботу? С опаской подойдя к двери, она заглянула в глазок.       На пороге стоял парень. Тот самый, который вчера в столовой был вместе с Хван. Высокий, безупречно одетый в явно дорогие брюки и легкую куртку от известного бренда. Волосы уложены с небрежной, но дорогой точностью. Симметричное лицо с высокими скулами и губами, сложенными в едва уловимую полуулыбку, казалось, стало его визитной карточкой. В руках он держал два бумажных стаканчика кофе с логотипом модной кофейни.       Шин, слегка помедлив, повернула ключ и открыла дверь.       Парень, не теряя ни секунды, оценивающе окинул её взглядом с головы до ног – быстрый, профессиональный взгляд, словно определяя её "стоимость". Полуулыбка не покинула его губы.       — Привет, — произнес он бархатистым, хорошо поставленным голосом. — Йеджи дома?       — Эм… — Рюджин растерялась. Она непроизвольно бросила взгляд на закрытую дверь комнаты Хван. – Кажется, да. Она… у себя.       — Отлично, — он без лишних церемоний переступил порог, ловко снял дорогие кроссовки и поставил их аккуратнее, чем она ставила свои. Его движения были плавными, уверенными. Он явно чувствовал себя здесь если не хозяином, то, по крайней мере, постоянным гостем. — Я Хёнджин. А ты… новая соседка, да? О которой Йеджи почему-то умолчала.       Шин вскинула брови от наглости незнакомца. Врываться в чужую квартиру было совершенно неприлично.       Он одарил её более широкой улыбкой, в которой чувствовалась какая-то приторная сладость. Он протянул ей один из стаканчиков.       — Держи. Капучино. Не откажешься, надеюсь.       Рюджин еще сильнее нахмурилась. Перед ней стоял практически незнакомец, который бесцеремонно вошёл в чужую квартиру и предложил кофе. Вдобавок ко всему, он еще и дружок Йеджи.       — Откажусь, — отрезала она и, гордо вскинув голову, скрылась в глубине квартиры.       В этот момент дверь комнаты открылась. Йеджи вышла, уже готовая к выходу – элегантные брюки, легкий свитер, сумка через плечо. Её лицо, когда она увидела Хёнджина, не отразило ни радости, ни удивления. Оно стало совершенно гладким. Нейтральным. Маской.       — Ты уже здесь, — произнесла она ровным голосом.       — Конечно, принцесса. Не мог заставить тебя ждать, — Хёнджин легко подошёл к ней, обнял одной рукой за талию и наклонился, словно собираясь поцеловать в щеку. Он остановился в сантиметре от ее кожи. Это был театральный, демонстративный жест. — Привез тебе твой любимый латте. И познакомился с твоей соседкой. Она ничего такая.       Йеджи бросила мимолетный взгляд на Шин, на лице которой читалось неприкрытое возмущение. Глаза Хван, секунду назад нейтральные, сузились. В них промелькнула едва уловимая, но жгучая вспышка чего-то – не ревности, а скорее раздражения.       — Пошли уже, — сказала Йеджи бесцветным голосом.       — Конечно, конечно, — он отпустил её, но перед тем как выйти за дверь, обернулся к младшей. Его полуулыбка снова играла на губах. — Было приятно познакомиться. Надеюсь, еще увидимся. Йеджи редко знакомит меня со своими друзьями.       Он сделал многозначительную паузу, вкладывая в последнее слово какой-то двусмысленный, игривый смысл, и вышел. Хван последовала за ним, не оглянувшись и не проронив ни слова прощания. Дверь захлопнулась.       Шин стояла одна в прихожей, глядя на запертую дверь. Тишина в ушах гудела, заглушая все остальные звуки, за исключением бешеного биения её собственного сердца. Запах дорогого парфюма Хёнджина и кофе ещё витал в воздухе. Она с досадой фыркнула.       И тут дверь комнаты Черен со скрипом отворилась. На пороге появилась сама Ли, с растрёпанными волосами и следами сна на лице. Она смотрела на входную дверь с таким выражением, будто увидела привидение.       — Этот козёл опять здесь был? — её голос был хриплым от сна, но наполненным неприкрытой неприязнью.       Рюджин кивнула, всё ещё не находя слов.       — Они встречаются?       Ли тяжело вздохнула, потирая лицо.       — Встречаются… это слишком громко сказано. Он – ее личное проклятие. Токсичный, самовлюбленный красавчик-архитектор, который считает Йеджи своим трофеем. А она… — Черен махнула рукой в отчаянии, — она почему-то это терпит. Уже почти два года. Мы все его ненавидим. Джису говорит, это какая-то психологическая травма из детства, бла-бла-бла… Я просто считаю, что он конченный мерзавец.       В этот момент появились Джису и Юна, привлеченные громким разговором.       — Кто мерзавец? — невинно спросила младшая.       — Хёнджин, парень Йеджи, — мрачно пояснила Чхве. Она с тревогой посмотрела на растерянное лицо старшей Шин. — С тобой все в порядке, Рюджин? Он тебя не обидел?       — Он действительно какой-то невыносимый тип. Наглый сверх всякой меры. Ввалился сюда, как к себе домой, — Ли возмущенно фыркнула, а Джису закатила глаза. Юна смотрела с нескрываемым интересом, пытаясь уловить суть происходящего. — Сказал, что я ничего такая. И смотрел так… Мне даже стало жаль Йеджи, если честно. Как она может с таким идиотом встречаться?       — О, он всегда такой был и так делал! — воскликнула Черен. — Строит из себя галантного кавалера, а на самом деле – пустой нарцисс с огромным эго. Смотри, чтобы он к тебе не начал клеиться. Он обожает новых "зрителей" для своих грязных спектаклей.       Рюджин снова бросила взгляд на дверь. Образ равнодушной Йеджи, уходящей с этим Хёнджином, сложился в её голове в общую картину с каким-то новым, тревожным смыслом. Она лишь тихо вздохнула и ушла допивать свой остывший чай.       Кафе, в которое повел её Хёнджин, было именно тем местом, которое она больше всего ненавидела – слишком помпезное, слишком шумное, слишком много стекла и бездушного света. Но он обожал его. Говорил, что "здесь собираются нужные люди".       Он выбрал столик на возвышении, у окна, словно выставляя их напоказ. Первым делом достал свой телефон и сфотографировал свой кофе с идеальной пенкой и их сцепленные руки на столе. Она позволила ему сделать это. Ее рука в его ладони лежала безвольно, словно бездушный предмет.       — Выглядишь уставшей, — начал он, отложив телефон и внимательно изучая ее лицо. В его тоне не было ни капли заботы – лишь ворчливое наблюдение. — Под глазами синяки. Опять зубрила всю ночь? Я же говорил тебе, девушкам не нужно перегружать мозг, это совершенно несексуально.       Йеджи ничего не ответила. Она делала вид, что изучает меню, хотя знала его наизусть, как свои пять пальцев.       — Я закажу тебе салат с лососем, — заявил он, не спрашивая её мнения. — И зеленый смузи. Тебе нужно скинуть пару килограммов.       Она почувствовала, как внутри что-то противно сжимается. Но её лицо оставалось бесстрастным.       — У меня аллергия на лосося, — напомнила она ровным голосом. Она говорила ему об этом сотни раз.       — Глупости. Это всего лишь психосоматика. Нужно просто перебороть себя. Тебе нужен белок, а не эти твои углеводные завтраки. — Он подозвал официанта и сделал заказ, ни разу не взглянув на неё.       Когда принесли еду, он внимательно наблюдал за тем, как она ест. Не с интересом, а с принудительной требовательностью.       — Ешь медленнее, — сказал он, когда она поднесла ко рту первую вилку салата. — Ты ешь, как голодный подросток. Научись получать удовольствие от еды. Посмотри на меня.       Он откусил от своего стейка с преувеличенным удовольствием, и его взгляд словно требовал восхищения. Йеджи заставила себя проглотить кусок безвкусного для нее лосося. Он напоминал ей вареную бумагу.       — Как там твоя новая соседка? — внезапно спросил он, откладывая нож. В его глазах загорелся знакомый, неприятный блеск любопытства. — Симпатичная, в каком-то смысле. Жалкая и высокомерная одновременно, на мой взгляд, правда. Чем она занимается?       Йеджи на мгновение замерла, застыв с вилкой в руке. Его интерес к Рюджин кольнул её, будто острой булавкой.       — Тоже химический факультет, второй курс, — отрезала она, стараясь говорить непринужденно.       — Химия? Да ладно? — он скривил губы в усмешке. — Невероятно. На вид – хрупкий цветок, словно порыв ветра сдует. И что, теперь она тоже целыми днями просиживает в вашей каморке? Неужто у вас там образовалось тайное общество взаимной неприязни?       Он бросил это, казалось бы, в шутку, но слова резанули своей ядовитой точностью. Йеджи почувствовала, как внутри поднимается волна ярости – не к нему, а к глупости ситуации, к этой насмешке над её личным кошмаром.       — Мы не общаемся, — процедила она сквозь зубы.       — И правильно делаешь. Не стоит опускаться до её уровня. В её глазах – печать неудачницы. Не дай бог, заразишься этой аурой, — он снова принялся за стейк, довольный своим проницательным анализом. — Кстати, насчет твоего отца. Он звонил мне вчера.       Йеджи вскинула на него взгляд. Это был подлый, низкий удар.       — Зачем?       — Просто поинтересовался, как твои дела. Я заверил его, что все замечательно, что ты в числе лучших на факультете, — Хёнджин расплылся в самодовольной улыбке. Он обожал эти игры, эту роль посредника между ней и её отцом. Это давало ему иллюзию власти. — Он был явно доволен. Только поинтересовался, не слишком ли ты увлеклась «этим своим женским обществом». Я заверил его, что держу руку на пульсе.       Он говорил, а она остро чувствовала, как стены кафе медленно смыкаются вокруг неё. Её отец. Хёнджин. Давление. Контроль. Еда, которую она не хотела есть. Разговор, превратившийся в допрос. Йеджи смотрела на его красивые, уверенные жесты, на его самодовольную улыбку, и её переполняла такая всепоглощающая усталость, что ей безумно захотелось просто положить голову на холодную столешницу и больше никогда не поднимать.       — Я устала, — тихо произнесла она, отодвигая тарелку. Салат был съеден ровно наполовину. Ровно столько, сколько он считал позволительным.       — Уже? Мы же только начали, — на его лице промелькнуло раздражение. — Ладно. Но в следующий раз постарайся быть повеселее. Мне не нравится, когда ты ходишь как на похороны. Это портит мне настроение.       Он расплатился, не поинтересовавшись её мнением о счете, и вышел из кафе, придержав для неё дверь с подчеркнутой галантностью. На улице он взял её за руку, его пальцы сжали ее запястье чуть сильнее, чем следовало.       — До встречи в понедельник, принцесса, — произнес он, слегка коснувшись её щеки губами. Его поцелуй был холодным и бесцветным. — И приведи себя в порядок.       Он ушёл, уверенно зашагав по улице, оставив её одну стоять на тротуаре. Вечерний ветерок играл в её волосах. Она стояла, глядя ему вслед, и чувствовала не ненависть, а тяжелую, давящую пустоту. Её рука, которую он только что держал, немела. В желудке всё скручивалось болезненным узлом от недоеденной еды и накопившегося стресса.       Она внезапно вспомнила его слова: «В её глазах – печать неудачницы». И почему-то именно в этот момент образ Рюджин с её тихим отчаянием, с её рисом и брокколи предстал перед ней не жалким, а честным. Она казалась свободной от этой показной игры, от этой навязчивой необходимости быть правильной, успешной, трофейной куклой для своего отца и для Хёнджина.       Она медленно побрела к автобусной остановке. Ей было грустно. Не сентиментально-слезливо, а глубинно, костно грустно. Как будто всё внутри необратимо выцвело. Она отчаянно старалась не показывать этого, держа спину прямо и гордо, но внутренне ощущала себя разбитой на мелкие осколки. И самое страшное заключалось в том, что ей не с кем было поделиться этим чувством. Даже с подругами. Особенно с подругами. Потому что они попросту не смогли бы понять, почему она до сих пор не ушла. Она и сама не находила ответа на этот вопрос.       Возвращение в комнату после свидания с Хёнджином всегда было для Йеджи болезненным переходом из одного мучительного состояния в другое. Сегодня это ощущение обострилось до предела. Каждый его язвительный намек на ее «недостаточную сексуальность», каждое сравнение с «бесцветной тенью» застряли в её сознании, словно занозы.       Она чувствовала себя разобранной на части, выставленной на безжалостную оценку и снова собранной с ощущением непоправимого брака.       Дверь в их комнату отворилась с глухим стуком. Она вошла, небрежно бросила сумку на пол и замерла в нерешительности.       Комната была залита мягким вечерним светом от настольной лампы. Её половина комнаты – безупречна. Книги на полке выстроились ровным строем, поверхность стола сияет от чистоты, одежда аккуратно сложена на стуле. Идиллия самоконтроля.       Но внезапно её взгляд упал на противоположную половину.       Там царил не просто хаос. Это было хуже. Это было безжалостное вторжение в её святой порядок. На половинке стола, которая принадлежала Шин, одиноко стоял неопрятный стакан, рядом – небрежно брошенные учебники, еле державшиеся друг на друге. У самой кровати валялся одинокий кроссовок, словно сброшенный в порыве раздражения. А на спинке стула висела та самая, слегка поношенная, толстовка Рюджин, почти касаясь пола своим длинным рукавом.       И что-то внутри Йеджи сломалось. Не просто раздражение. Это была та самая последняя капля, которая с грохотом переполнила чашу её терпения, уже до краев наполненную унизительными намеками Хёнджина, изнуряющей усталостью от учебы и этим постоянным, давящим чувством, что её собственная жизнь – это вовсе не её жизнь.       — Довольно! — истошный крик сорвался с её губ неожиданно даже для неё самой. Он сорвал ту идеальную, ледяную маску, за которой она так тщательно пряталась. — Я больше не могу это видеть!       Рюджин, которая уютно устроилась на кровати, слушая музыку в наушниках и просматривая что-то в своем телефоне, вздрогнула так сильно, что телефон выпал у неё из рук. Она быстро вытащила наушники, её глаза, широко распахнутые от испуга и непонимания, уставились на Йеджи.       — Что? — устало прошептала она.       — Это! — Йеджи с яростным жестом указала на стол, на брошенный кроссовок, на висящую толстовку. Её лицо исказилось гримасой неподдельной ярости. — Невозможно так жить! Ты что, совсем разучилась убираться?!       — Я сейчас уберу, успокойся, — с трудом выговорила младшая и взяла свою толстовку, перекинув её небрежно через плечо.       — Как ты вообще умудряешься учиться, если не способна даже сделать уборку в своей комнате?! Ты просто невероятно тупая и бесполезная!       Последние слова болезненно ранили Шин. Она поджала губы, и её лицо мгновенно помрачнело.       — Кто тебе дал право не убираться?! Это ведь не только твоя комната! — каждое её слово звучало всё яростнее и громче. — Ты просто невыносимая, совершенно никому не нужная неряха!       Молчание, наступившее после этих слов, было оглушительным. Оно повисло в комнате тяжелым, ядовитым туманом. Рюджин смотрела на Йеджи, и что-то навсегда надломилось в её взгляде. Не просто обида. Что-то гораздо глубже.       — А кому нужна ты? — теперь уже младшая сорвалась на крик. — Своему мажористому дружку, который без зазрения совести заглядывается на каждую юбку? Да ладно, Хван?! Открой глаза!       Йеджи отшатнулась назад, словно получив пощечину.       — Замолчи, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней силы, только нарастающая паническая ярость. — Ты совершенно ничего не знаешь.       — Я знаю, какой ты возвращаешься после встреч с ним! — голос Рюджин окреп, наполнился какой-то странной, сочувственной горечью и яростью. — Ты входишь сюда, и с тебя словно стекает грязь! Грязь его слов, его похотливых взглядов! И ты приносишь её сюда и с остервенением выливаешь на меня! Потому что ты не можешь сорваться на нём, да?! Потому что он важный архитектор, а я всего лишь твоя жалкая соседка, которую ты можешь пинать, как старую тряпку?! И ты всерьез думаешь, убрав свои кроссовки, я смогу отмыть всю твою грязь?!       Их яростные крики, давно переросшие в душераздирающую драму, без труда проникали сквозь тонкую дверь. В гостиной замерли Черен и Джису. Они только что мирно пили чай, когда услышали первый оглушительный взрыв.       Ли вскочила с места, её лицо исказилось от тревоги.       — Боже мой, они же сейчас поубивают друг друга! — она бросилась к двери, ведущей в комнату орущих.       Но ее остановила твердая рука Чхве. Та встала, преграждая ей путь. На её лице не было паники, только глубокая, серьезная сосредоточенность и тихая грусть.       — Черен, не надо.       — Что значит «не надо»?! — она попыталась обойти её. — Ты вообще слышишь, что там происходит?!       — Слышу, — тихо ответила Чхве, но не сдвинулась с места. — И именно поэтому не надо.       — Они же уничтожат друг друга! Йеджи совсем сошла с ума! А Рюджин… мне кажется, она тоже тронулась!       — Возможно, — старшая пристально посмотрела в глаза подруге. В её взгляде не было ничего психологического, только усталая человеческая мудрость. — Но если мы сейчас ворвемся туда, это будет лишь грубое вторжение в их личную войну. Это унизит их обеих. Они ведь не маленькие дети, которых нужно разнимать. Они две взрослые, очень сильно травмированные девушки, которые выговариваются. Пусть даже и на повышенных тонах.       — Выговариваются?! Это не разговор, это настоящая бойня! — Ли указала на дверь, за которой все ещё слышался сдавленный, надрывный голос Рюджин. — Джису, ты у нас будущий психолог! Ты должна понимать, что это совершенно нездорово!       — Я именно потому и понимаю, что это необходимо! — в голосе Джису впервые прозвучало отчаяние. — Просто давай подождем, пока они сами не успокоятся. Пожалуйста.       Ли сердито фыркнула и села обратно. Крики всё ещё доносились из комнаты, но уже не такие громкие, более глухие и уставшие.       Утро после бурной ссоры в квартирке наступило хрупкое и зыбкое, как тонкий лед, нависший над черной бездной. Тишина в квартире затаилась тревожная, взрывоопасная, насыщенная вчерашними недосказанными словами и гневными взглядами-ножами.       Йеджи проснулась первой. Ее сон был коротким и беспокойным, тело ломило так, словно она всю ночь провела в ожесточенной драке. Она лежала, невидящим взглядом устремившись в потолок, прислушиваясь к ровному, тихому дыханию Рюджин, доносившемуся с другой стороны комнаты. Та, казалось, спокойно спала. Или просто умело притворялась. Хван ненавидела эту мучительную неопределенность почти так же сильно, как и сам факт её присутствия.       И тут внезапно зазвонил телефон. Не обычный звонок, а та особенная, леденящая душу трель, которую она предусмотрительно назначила только одному контакту. Отцу.       Сердце девушки болезненно оборвалось, а потом забилось с такой бешеной силой, что отдавалось в висках. Она судорожно схватила телефон с тумбочки, чуть не выронив его из рук, и, сделав глубокий, беззвучный вдох, поднесла к уху. Быстро выскользнула из комнаты в ещё темный коридор, бесшумно прикрыв за собой дверь.       — Алло, — её голос прозвучал ровно, уверенно, без единой эмоциональной трещинки.       Голос в трубке был таким же, каким она помнила его с самого раннего детства – властным и пронизывающим насквозь, лишенным малейшего тепла, как сталь на лютом морозе.       — Йеджи. Ты получила перевод? — Ни приветствия, ни банального «как дела». Только суть.       — Да, отец. Получила ещё вчера. Спасибо.       — Благодарности не требуются. Это выгодная инвестиция в твоё будущее. Отчетность? — Он говорил о её успеваемости, но слово «отчетность» превращало её жизнь в бездушный филиал его процветающей компании.       — Все в полном порядке. Сессия уже совсем скоро, я усиленно готовлюсь. Всё ещё надеюсь быть в топе.       — «Надеюсь» — это вовсе не значит «буду». Покажи достойный результат. — Последовала короткая, напряженная пауза. Йеджи так сильно сжала телефон в руке, что костяшки её пальцев побелели. — И ещё. Твоя мать говорит, что ты выглядела… измученной на последних фотографиях. Что с тобой происходит? Проблемы с Хёнджином?       Её мать. Конечно. Она всегда была его всевидящими глазами и чуткими ушами.       — С Хёнджином всё в полном порядке. Я просто немного устала от учебы. Ничего серьезного.       — Усталость есть сестра слабости, а слабость — предвестница неудачи. "Неудачники" — слово, которое не должно звучать в стенах нашей семьи. Ты понимаешь меня, Йеджи? — Голос его не дрогнул ни на децибел, но каждое слово, словно осколок льда, опалило душу.       Хван закрыла глаза, знакомая, давящая волна — смесь страха, стыда и безмолвной ярости — поднялась к горлу, отравляя каждый вдох.       — Да, отец. Я понимаю.       — Превосходно. Жду развернутый отчёт после сессии. И не разочаруй меня, Йеджи. Не позволь усомниться в ценности моих вложений.       Короткий щелчок. Разговор оборвался так же внезапно, как и начался.       Она осталась стоять в сумраке коридора, прижавшись лбом к холодной стене. Слова продолжали звенеть в ушах, наслаиваясь на эхо вчерашней ссоры: «слабость», «неудачники», «инвестиции» переплетались с отчаянным криком Рюджин: «Ты приносишь сюда грязь и выливаешь её на меня!»       Волна тошноты сдавила горло, глаза обожгли непролитые слёзы — коктейль гнева и всепоглощающей беспомощности. Ей нужен был глоток воды, кристальная капля, чтобы смыть горечь.       Едва передвигая ноги, она вошла на кухню. Хотя время было раннее, там уже горел свет, а за столом, укутавшись в огромные пижамные штаны, сидела Джису, с головой погруженная в учебник. Подняв на Йеджи понимающий взгляд, полный сочувствия, она наполнила и без того угнетенное сердце девушки невыносимой тяжестью.       Игнорируя подругу, Йеджи наполнила стакан водой, ощущая предательскую дрожь в руках.       — Йеджи… — мягко начала Чхве, отодвигая учебник. — Как ты? Вчера был тяжёлый день.       Девушка промолчала, сделав большой глоток. Вода показалась безвкусной, словно утратила способность утолять жажду, как и всё остальное в этом мире.       — Послушай, — Джису подошла ближе, осторожно, как к раненому зверю. — Я вижу, как тебе тяжело — с Хёнджином, с отцом… с Рюджин. Может, поговорим? Без упреков, без суждений. Просто так. Я ведь очень за тебя переживаю.       Искренность Чхве должна была тронуть даже самое чёрствое сердце, но в Йеджи вспыхнула лишь ярость. Всё, что копилось в ней и мучило, требовало немедленного выхода. Избрав целью Джису с её сочувствием, она выплеснет всё то, что так давно отравляло ей жизнь.       Обернувшись, она бросила на Джису полный жгучей ненависти взгляд и выкрикнула:       — Оставь меня в покое! Мне не нужны ни твои пустые соболезнования, ни дурацкие советы!       Подруга отшатнулась, словно получив пощёчину, а на её добром лице застыло выражение шока и грусти.       — Я просто хотела поддержать…       — Знаю, что ты «просто хотела»! — оборвала её Хван, наступая на Джису. — Ты всегда хочешь показать свое превосходство! Заглянуть в душу, препарировать на части, а затем смотреть своими всезнающими глазами. Но ты ничего не знаешь! — дрожащими руками она швырнула стакан в раковину, разбив его на сотни осколков.       Йеджи задышала часто-часто, глядя на осколки, потом на побледневшую, неподвижную Чхве. На секунду в её глазах мелькнуло что-то вроде ужаса от содеянного. Но тут же нахлынула новая волна ярости — теперь уже на саму себя. Она резко развернулась и, не сказав больше ни слова, выбежала с кухни, громко хлопнув дверью в свою комнату.       Джису осталась стоять одна посреди кухни. Её губы дрожали. Она медленно опустила взгляд на осколки разбитой кружки, на лужу воды на полу. А потом подняла глаза на закрытую дверь. В её обычно тёплых, понимающих глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы обиды на подругу. Это были слёзы острой, беспомощной боли за неё. И слёзы горького разочарования в самой себе — ведь она, будущий психолог, не смогла помочь. Не смогла даже просто быть рядом, не спровоцировав взрыв.       Она медленно, будто в тумане, взяла тряпку и совок, чтобы убрать осколки. Каждый мелкий кусочек стекла, который она собирала, звенел в тишине, как эхо того крика. Эхо той страшной, одинокой боли, которая разъедала её подругу изнутри, и до которой она, со всеми своими знаниями, не могла дотянуться.       День после взрыва на кухне тянулся вяло и неровно. В квартире царила осторожная тишина, будто все ходили по тонкому стеклу, оставшемуся от той разбитой кружки. Джису почти не выходила из комнаты, Черен ходила мрачнее тучи, а из комнаты Йеджи и Рюджин не доносилось ни звука.       Старшая Шин сидела на кухне одна. Перед ней на столе лежало одно-единственное зелёное яблоко. Она купила его вчера, внушая себе, что это «здоровая, правильная еда». Но сейчас оно лежало перед ней как обвинение, как неподъёмная задача. Её желудок был пуст и сводил от голода, но мысль о том, чтобы откусить, жевать, проглотить, вызывала приступ тошноты.       И будто по злому наитию, в этот момент зазвонил телефон. На экране мерцало: «мама?».       Сердце Рюджин ёкнуло, но не от радости. Она сделала глубокий вдох, выдох и нажала на ответ.       — Алло, мама.       — Рюджин, наконец-то. Почему не звонишь? — голос матери звучал ровно, без теплоты, деловито. — Мы волнуемся. — Девушка вздохнула. Она знала, что это не волнение, а контроль.       — Всё хорошо, мама. Учусь. Осваиваюсь.       — Осваиваешься? — в голосе матери послышалась лёгкая, но ядовитая ирония. — А с жильём проблем нет? С соседями? Ты же знаешь, как бываешь… необщительна. Не создавай проблем людям.       Шин почувствовала, как сжимается горло. Она посмотрела на яблоко, его яркая кожура казалась ей сейчас назойливой и фальшивой.       — Нет, проблем нет. Всё нормально.       — Нормально? — мама не отступала. — А как успехи? На первой же сессии не подведи, а то переводили тебя не для того, чтобы ты на троечки тянула. Минсу вот на прошлой неделе отлично за зачёт получил. А ты? Хоть лабораторную какую сдала?       Каждое слово было как укол маленькой, острой иглой. Минсу. Всегда Минсу. Идеальный сын, на фоне которого её существование казалось ошибкой.       — Я стараюсь, мама. Тут программа сложнее.       — Не ищи оправданий. И ешь нормально, — вдруг сменила тему мать, будто прочитав её мысли через спутник. — На последнем фото ты как скелет. Не позорь нас. Люди подумают, мы тебя не кормим.       Это было последней каплей. Голос Рюджин дрогнул, когда она ответила:       — Я ем, мама. Всё в порядке.       — Ладно. Звони, если что. И не подводи.       Щелчок. Диалог длился три минуты, но оставил после себя опустошение, сравнимое с часовой битвой. Девушка опустила телефон на стол и посмотрела на яблоко. Оно было красивым, идеальным. Символ здоровья, которого от неё ждали. Но для неё оно было просто очередным испытанием, ещё одним способом доказать, что она недостаточно хороша, недостаточно сильна, чтобы даже просто съесть что-то.       Она медленно подняла руку, взяла яблоко. Оно было холодным и твёрдым. Она поднесла его ко рту, даже прикоснулась гладкой кожурой к губам. Внутри всё сжалось в протесте. Горло перехватило спазмом. Она не могла.       Шин опустила яблоко обратно на стол. Оно покатилось, ударилось об её телефон и замерло. Бесполезный, несъеденный плод. Доказательство её несостоятельности. И в этот момент тишину кухни нарушил лёгкий скрип. Рюджин вздрогнула и обернулась.       В дверном проёме кухни стояла Йеджи. Неясно, как долго. Она была бледной, глаза припухшие, будто не спала. Но в них не было сегодняшней ярости или вчерашнего презрения. В них было что-то другое. Что-то усталое и наблюдающее.       Её взгляд скользнул по лицу младшей, задержался на следах невыплаканных слёз, потом упал на стол. На телефон с только что завершённым вызовом. И на яблоко. На идеальное, нетронутое зелёное яблоко.       Они молча смотрели друг на друга через кухню. Ни слова не было сказано, но в воздухе повисло тяжёлое, общее понимание. Понимание того, что у них у обеих есть телефоны, звонки, которые ломают что-то внутри. Что у них у обеих есть еда, которая не приносит облегчения, а становится оружием — против себя или против других.       Хван ничего не сказала. Она просто отвернулась, налила себе воды в пластиковый стакан и вышла так же бесшумно, как и появилась.       Глубокой ночью, когда цифры на электронных часах показывали без пятнадцати три, квартира погрузилась в ту особенную, густую тишину, что наступает только когда все битвы дня окончены, а новые ещё не начались. Даже Лондон за окном притих, лишь изредка доносясь отдалённым гулом.       Йеджи не спала. Она лежала на спине, уставившись в потолок, который в темноте казался бесконечным чёрным полотном. В ушах, под кожей, в каждой клетке гудело. Гул был составлен из обрывков: холодный голос отца, сладковато-прилипчивый тон Хёнджина, хруст разбитой кружки, безмолвный, полный понимания взгляд Рюджин на кухне, и её собственный крик, который всё ещё отдавался в костях. Этот внутренний гул был невыносим. Он был похож на стаю разъярённых ос, жужжащих в герметично запечатанной банке её черепа. Нужно было выпустить их. Или заглушить. Или почувствовать что-то другое, что-то ясное, острое, реальное.       Она затаила дыхание, слушая. С другой стороны комнаты доносилось ровное, неглубокое дыхание Рюджин. Казалось, та спала. Хван осторожно, сантиметр за сантиметром, откинула одеяло. Холодный воздух комнаты коснулся её кожи, покрытой мурашками. Она встала, её ноги были ватными, но движения — выверенными, точными, будто она повторяла заученный ритуал.       Босиком, неслышно, как тень, она пересекла комнату и выскользнула в коридор. Дверь в ванную закрылась за ней с едва слышным щелчком. Она не включила основной свет — только маленькую, тусклую лампочку над зеркалом, которая отбрасывала жёлтые, дрожащие тени.       Ванная была её святилищем и её камерой пыток одновременно. Здесь, в этой кафельной клетке, она могла быть собой. Вернее, тем, что от неё оставалось.       Сначала она подошла к раковине, открыла кран. Струя холодной воды зашумела, заглушая любой случайный звук снаружи. Звук воды был успокаивающим, он маскировал, он омывал. Она умыла лицо, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Лицо в полумраке казалось чужим: слишком бледное, с тёмными тенями под глазами, которые выглядели как синяки. «Выглядишь уставшей», — сказал бы Хёнджин. «Напряжённой», — заметила бы мать. «Жалкое зрелище», — прошипела бы она сама себе, но эти слова были уже адресованы Рюджин.       Она отвернулась от зеркала. Её руки, всё ещё влажные, потянулись не к полотенцу, а к маленькой, потайной коробочке с тампонами на полочке под раковиной. Там, за пластиковыми упаковками, лежало её сокровище и её проклятие. Маленькая, изящная точилка для перочинного ножа, купленная когда-то для художественных нужд. Лезвие в ней было тонким, острым и безжалостно честным.       Йеджи села на край ванны, спина её упиралась в холодный кафель. Она закатала левый рукав пижамы. Кожа на внутренней стороне предплечья, от локтя до запястья, была бледной, почти прозрачной, с тонкой сеткой голубых вен. И на ней, как тайные надписи на незнакомом языке, лежали старые шрамы. Одни — тонкие, белые, почти невидимые, другие — розоватые, ещё не до конца зажившие. География её боли.       Она взяла точилку. Металл был холодным и успокаивающе тяжёлым в руке. Она прижала остриё к коже, чуть выше запястья, там, где начиналась свежая, нетронутая территория. Первый контакт — просто холодок, давление.       Потом — движение. Быстрое, чёткое, решительное.       Острая, яркая, ясная боль вспыхнула на коже, как молния в темноте. Не тупая, размытая боль от слов или взглядов. А чистая, физическая, контролируемая. Она вдохнула, и этот вдох казался ей первым за целый день. Внутренний гул ос затих, заглушённый этим одним, чистым сигналом. Мир сузился до этой линии огня на коже, до алой капли, которая выступила и повисла, дрожа, прежде чем скатиться вниз.       За ней — вторая линия. Параллельная первой. Ещё одна волна ясности, ещё один глоток воздуха. Третья. Каждое движение лезвия было как пунктуация в бесконечном, бессмысленном предложении её дня. Точка. Запятая. Тире. Здесь она была автором. Здесь она контролировала боль. Здесь она могла видеть причину и следствие, а не абстрактное чувство вины или стыда.       Кровь выступала маленькими, аккуратными бусинками, сливаясь в тонкие, алые дорожки. Она наблюдала за этим с холодным, почти клиническим интересом. Это было доказательство. Доказательство того, что она что-то чувствует. Доказательство того, что она может что-то изменить. Доказательство её собственного существования за всеми масками — хорошей студентки, примерной девушки, холодной стервы.       Из-за двери, сквозь шум воды, ей почудился лёгкий шорох в коридоре. Она замерла, лезвие остановилось в миллиметре от кожи. Сердце колотилось. Это Черен? Джису? Юна? Или… она?       Тишина. Ничего. Просто скрип.       Хван выдохнула, но напряжение не ушло. Ритуал был нарушен. Волшебство рассеялось. Боль из ясной и чистой снова стала просто болью — тупой, жгучей, стыдной. Она посмотрела на свежие, алые полосы. Они казались ей теперь не освобождением, а ещё одним поражением. Ещё одной слабостью, которую нужно было скрывать.       Она быстро, почти лихорадочно, промыла ранки холодной водой, шипя от нового приступа жгучей боли. Потом достала из той же потайной коробочки маленький тюбик антисептика и пластыри — специальные, телесного цвета, широкие. Аккуратно, с тем же хирургическим спокойствием, обработала и заклеила новые шрамы, скрыв их от любопытных глаз. Рукав был опущен.       Она вытерла начисто лезвие, спрятала точилку на место, убедившись, что ни капли крови не осталось нигде. Проверила себя в зеркало. Лицо было бледным, но выражение — привычно собранным, пустым. Только глаза... в них на миг, прежде чем она с силой моргнула, читалась глубокая, всепоглощающая усталость и одиночество, настолько огромные, что их не могли бы вместить даже все океаны мира.       Она выключила воду. Внезапно наступившая тишина оказалась оглушительной. Она прислушалась. В квартире по-прежнему было тихо. Никто не вставал, никто не видел.       Йеджи открыла дверь и бесшумно вернулась в комнату. Рюджин лежала на боку, повёрнутая к стене, одеяло подтянуто до самого подбородка. Казалось, она не шелохнулась.       Хван скользнула под своё одеяло, повернулась на бок спиной к соседке и закрыла глаза. Под рукавом пижамы пластыри жгли кожу напоминанием. Физическая боль постепенно утихала, превращаясь в глухую пульсацию. Но внутренний гул — гул голосов, ожиданий, разочарований — уже возвращался, набирая силу, готовясь к новому дню.       Преодолев тягостные выходные, Рюджин брела на утреннюю лекцию по общей химии, словно несла на плечах хрупкий груз из битого стекла. Каждый осколок — отголоски вчерашних взглядов, недоеденного яблока, эхо резких слов и обжигающего молчания. В аудитории она предпочла место у дальней стены, возле окна, надеясь остаться незамеченной в этом людском водовороте.       Зал постепенно наполнялся. И вдруг, рядом с ней, с тихим вздохом облегчения, опустилась на стул девушка с копной густых, слегка растрёпанных тёмных волос. Её укрывал огромный, уютный кардиган, из кармана которого выглядывали три разноцветные ручки и пачка жевательной резинки. На обложке блокнота красовалась наклейка с сердитым зайцем, сжимающим пробирку.       Незнакомка что-то бормотала себе под нос, торопливо листая конспект.       — Нет, нет, нет… Он обязательно спросит про этот проклятый закон… как его… закон действующих масс? Или всё-таки Гульдберга и Вааге… Чёрт, всё перепуталось!       Рюджин невольно прислушалась. Её собственная папка с безупречными, но пугающе сложными записями лежала закрытой.       — Вы… готовитесь к теме о константах равновесия? — тихо спросила она, не поворачивая головы.       Девушка вздрогнула, словно её застали за чем-то предосудительным, и резко обернулась к Рюджин.       — О, ты тоже попала в этот кошмар? — её глаза широко распахнулись. — Я Ким Минджон, второй курс, биохимия. А ты?       — Шин Рюджин, просто химия, — представилась она, внезапно почувствовав лёгкое головокружение от такой непосредственной открытости.       — Рюджин, слушай, ты разбираешься в этом? — Минджон ткнула пальцем в страницу, испещрённую пометками и стрелками. — Я честно пыталась, но после лекций Смита в голове остаётся лишь каша. Он читает так, словно зачитывает смертный приговор. Я слышала, как в прошлом году он до слёз довел бедную первокурсницу у доски из-за какой-то ерунды с коэффициентами!       В её голосе звучало такое искреннее, неподдельное негодование по поводу преподавателя, что Рюджин невольно улыбнулась уголком губ. Это была не просто жалоба, а живое, настоящее возмущение.       — Он и правда строг, — согласилась Шин. — А с коэффициентами, вот смотри, — она осторожно открыла свою папку и нашла чистый лист. — Тут главное понять логику. Не зубрить, а представить, как всё находится в равновесии.       Она начала рисовать простую схему реакции, методично объясняя каждый шаг. Минджон слушала, склонившись над её конспектом, и время от времени восторженно восклицала: «О, так вот оно что!» или «Блин, а я и не знала!». Её реакция была настолько живой и благодарной, что Рюджин впервые за долгое время ощутила не тревогу, а лёгкую, щемящую радость от осознания собственной значимости. Она знала это. И её знание было кому-то полезно.       В этот момент в аудиторию вошёл профессор Смит. Атмосфера мгновенно наэлектризовалась. Минджон прошептала: «Всё, сейчас умрём. Но хотя бы вместе».       Лекция началась. Смит говорил монотонно, но каждое его замечание звучало как болезненный укол. В середине пары он вызвал к доске какого-то студента, который потерпел сокрушительное фиаско при выводе формулы. Профессор обрушился на него с такой критикой, что у бедняги задрожали руки. Ким в ужасе ухватила Рюджин за рукав.       — Видишь? Видишь? Это же средневековая пытка! — прошипела она.       Шин кивнула, чувствуя, как её собственная тревога вновь поднимает голову. Но теперь она была не одна. Рядом сидел такой же напуганный, но бунтующий единомышленник.       Когда лекция наконец завершилась и они вышли в коридор, Минджон с облегчением выдохнула.       — Фух! Выжили. Слушай, Рюджин, ты так классно объясняешь. У меня после этого монстра вообще ничего в голове не остаётся. Может, будем иногда… ну, типа, готовиться вместе? В библиотеке или ещё где. Я принесу печенье! Ну, или что ты там ешь… — она внезапно смутилась, словно осознав, что может показаться навязчивой.       Предложение повисло в воздухе. Рюджин колебалась. Привычный страх — «Я буду в тягость», «Я не справлюсь», «Она пожалеет» — тут же поднял голову. Но она посмотрела на Ким — на её искреннее, немного взъерошенное лицо, на сердитого зайца на блокноте. Эта девушка не ждала от неё совершенства. Она просто хотела выжить в общем кошмаре под названием «Смит». И в этом было что-то невероятно простое и честное.       — Я буду рада, — наконец сказала Рюджин, и её голос звучал увереннее, чем она ожидала. — Мне тоже нелегко даётся.       — Отлично! — Минджон сияла. — Тогда встречаемся завтра после пар в библиотеке? На втором этаже, у окна с видом на город, там самые удобные столы. Договорились?       — Договорились.       Они обменялись контактами. Минджон, весело бормоча себе под нос о том, что теперь у неё есть «личный репетитор по выживанию», скрылась за поворотом коридора.       Шин осталась стоять на месте, слегка ошеломлённая. В её телефоне появился новый контакт. Не родственник, не вынужденный сосед. А потенциальный… друг? Или просто союзник по несчастью. Не важно. Важно было то, что кто-то увидел в ней не бремя, не объект для насмешек или жалости, а ресурс. Кто-то нуждался в её помощи. И это чувство — быть полезной, ощущать ценность своих знаний — было таким новым и целительным, что на мгновение перевесило всю вчерашнюю тяжесть.       Вечер понедельника застал Джису одну в их с Юной комнате. Младшая ушла на какое-то собрание лингвистического клуба, оставив после себя лёгкий аромат яблочного шампуня и тягучее чувство тишины. Джису лежала на кровати, устремив взгляд в потолок, и вместо белой штукатурки видела отблески вчерашних событий.       Перед глазами стоял образ разбитой кружки, разлетающейся на острые осколки прямо в раковине. И лицо Йеджи — искажённое не просто злостью, а каким-то животным, паническим ужасом и болью. Она, Джису, считавшая, что понимает людей, стремившаяся помогать, оказалась совершенно беспомощной. Хуже того — она стала тем самым триггером, мишенью для выплеска той чудовищной боли, что таилась в душе её подруги.       А ещё была Черен. Ли, бросившая на неё после ссоры немой укор: «Я же говорила, надо было вмешаться». Их тихий, но острый спор в гостиной оставил между ними невидимую трещину. Черен — человек действия, импульсивный и прямолинейный. Джису — созерцатель, аналитик, верящий в силу диалога и соблюдение личных границ. И сейчас их подходы столкнулись в смертельном поединке за благополучие общего друга, и обе чувствовали себя проигравшими.       Чхве повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Глаза жгло от невыплаканных слез. Она не рыдала в голос, но её плечи слегка вздрагивали. Всё, чему её учили на психологии — об эмпатии, об установлении контакта, об активном слушании — разбилось о реальность, о живую, израненную и оттого неимоверно агрессивную человеческую душу. Она чувствовала себя самозванкой. Студенткой, играющей во врача, когда перед ней — настоящая, кровоточащая рана.       Тихо скрипнула дверь. В комнату на цыпочках вошла Юна. Заметив неподвижную фигуру Джису на кровати, замерла.       — Онни? — её голос прозвучал неуверенно. — Ты спишь?       Джису сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять голос.       — Нет, не сплю.       Младшая подошла ближе и присела на край своей кровати, прямо напротив. В полумраке комнаты её глаза казались огромными и тёмными.       — Ты, — она с шумом сглотнула, — расстроена. Из-за вчерашнего?       Джису кивнула, не в силах говорить. Юна молча наблюдала за ней несколько мгновений, её лицо выражало сосредоточенность, словно она решала сложную лингвистическую задачу.       — Они… Йеджи-онни и Черен-онни… они обе тебя любят, — наконец сказала Шин. Её слова были простыми, без заумных терминов. — Просто их любовь сейчас похожа на два камня, которые бьются друг о друга. А ты оказалась между ними.       Старшая подняла глаза и встретилась взглядом с подругой. Эта простая, почти наивная метафора внезапно показалась ей невероятно точной и проникновенной.       — Я не знаю, как их остановить, Юна, — прошептала Чхве, и её голос, наконец, дрогнул. — Я не знаю, как помочь. Я всё делаю неправильно. Пыталась дать им личное пространство, а только усугубила ситуацию. Черен злится на меня, а Йеджи, кажется, сейчас ненавидит весь мир, и меня в первую очередь.       Юна отрицательно покачала головой.       — Она не ненавидит. Ей, наверное, безумно больно. Боль настолько сильна, что ей кажется, будто весь мир причиняет эту боль. И когда ты подошла, ты стала частью этого мира. Самой нежной его частью, поэтому боль и ударила в тебя.       Она замолчала, а затем добавила тихим голосом:       — Моя бабушка всегда говорила: «Когда ранен тигр, он рычит даже на того, кто несёт ему воду». Йеджи сейчас — раненый тигр. А ты принесла ей воду.       Старшая внимательно посмотрела на Шин — на эту девушку, которая умела видеть суть вещей, не замутнённую сложными теориями. Её слова не снимали с Джису чувства вины, но добавляли к нему понимание. Не оправдание, а необходимый контекст.       — И что же делать с этим тигром? — спросила старшая, почти не надеясь услышать ответ.       — Думаю… ждать, — просто ответила младшая, пожимая плечами. — Ждать, пока боль немного утихнет. И продолжать приносить воду. Но ставить её рядом, а не пытаться влить силой в его пасть. И беречь свои руки от его зубов. Это тоже очень важно, — уголки её губ тронула мимолетная усмешка, которую она тут же смущенно подавила.       Затем Юна встала, подошла к своему столику и принесла Джису пачку влажных салфеток с яркой клубничной картинкой — забавных, почти детских.       — Вот. Бабушка ещё говорила, что слезы нужно вытирать. Иначе лицо будет солёным и неприятно щипать.       Чхве благодарно улыбнулась, ощущая, как болезненный ком в горле начинает медленно таять. Она взяла салфетку.       — Спасибо, Юна.       — Я, честно говоря, совсем не понимаю, что на самом деле происходит, — откровенно призналась Юна, возвращаясь на свою кровать. — Поэтому вижу только, что вам всем очень больно. И что все вы — хорошие люди. Даже Йеджи-онни, когда она не кричит. Я видела, как на прошлой неделе она тайком кормила бездомного котенка у ворот общежития, чтобы никто не заметил. Она добрая. Просто её доброта сейчас вся в синяках.       Джису вытерла лицо салфеткой, пахнущей клубникой, и слабо улыбнулась.       Вечер понедельника обволакивал комнату 216 вязким, неподвижным воздухом. Йеджи сидела за своей половиной рабочего стола, её спина была прямой и напряжённой, а взгляд врезался в экран ноутбука. Рюджин расположилась на своей кровати, прислонившись к стене, с телефоном в руке, но смотрела в пустоту. Тишина здесь была не просто отсутствием звуков, а густой, как смола, пропитанная неделями накопленных обид, обжигающих взглядов и отзвуками криков, которые по-прежнему эхом отдавались в их сердцах.       Эту гнетущую тишину нарушила Черен. Она вошла без стука, держа в руках поднос. На нём стояли три кружки. Пышные клубы пара поднимались над ними, а сладкий, обволакивающий аромат горячего шоколада со взбитыми сливками мгновенно заполнил пространство, становясь чужеродным и навязчивым.       — Всем пить, — проговорила Ли, в её голосе звучал не столько призыв, сколько приказ, рождённый отчаянием. Она поставила одну кружку на стол, рядом с мышкой Йеджи. Вторую — на тумбочку возле Рюджин.       Старшая медленно отвела взгляд от экрана и перевела его на кружку. Её лицо застыло в безэмоциональной маске.       — Забери это.       — Нет, — Черен скрестила руки на груди, её взгляд отчаянно метался между двумя молчащими фигурами. — Я больше так не могу. Я больше не могу смотреть, как вы топите друг друга в этом молчании. Выпейте. Хотя бы это. Просто чтобы… чтобы здесь не было так тихо.       Рюджин равнодушно взглянула на свою кружку. Её рука не потянулась к ней. Хван отодвинула кружку от себя чётким, небрежным движением.       — Твои психологические эксперименты меня совершенно не привлекают, Черен. Убирайся отсюда.       — Это не эксперимент! — сорвался, наконец, голос младшей, выдавая всю её беспомощность. — Это моя последняя попытка! Я хочу вернуть свою подругу! Я хочу, чтобы в этой комнате снова стало возможно дышать! А вы просто сидите здесь и убиваете друг друга взглядами! — её палец указал на пространство между кроватью и рабочим столом.       Йеджи медленно поднялась со своего места. Её движения были вялыми, лишенными прежней энергии и резкости.       — Прости, но твоей подруги больше нет. Вместо неё есть посторонний человек, из-за которого она и исчезла. — она не смотрела на Рюджин, но и так было понятно, что говорит именно о ней.       В ответ на эту уже привычную и заезженную пластинку Шин не вздрогнула и даже не нахмурилась. Она просто тихо, с нескрываемым раздражением, фыркнула. Короткий презрительный звук, выражавший глухое, усталое отвращение к этой надоевшей пластинке, словно отрезающий её от всего происходящего.       Старшую это даже не удивило. Она даже не повернула голову. Она знала, что Рюджин больше не боится её, как в первые дни их знакомства. И в этом, как раз, и заключалась вся проблема. Именно это бесстрашие, эта тихая, упрямая неприступность сводили её с ума гораздо сильнее, чем обычная паника.       Но для Ли этот звук оказался последней каплей.       — Опять?! — её голос сорвался на визгливую ноту. — Йеджи, да она уже даже не злится! Она просто смеётся над тобой! Над всей этой твоей жалкой войной! Потому что всё это — не война! Это твой собственный личный ад, в который ты тащишь всех нас! Мы отчаянно пытаемся вытащить тебя, а ты только глубже в него зарываешься и кричишь, что мы тебе мешаем!       Хван резко обернулась к ней. На её лице не было ни злобы, ни обиды. Только безграничная, космическая усталость.       — Вытащить? — она повторила это слово так, словно слышала его впервые. — Меня совершенно не нужно вытаскивать, Черен. Меня нужно просто оставить. В покое. Окончательно. Потому что всё, что вы делаете — эти кружки, эти бессмысленные разговоры, — это совершенно не помощь. Это лишь постоянное напоминание о том, какой я должна быть. А я больше не могу. Понимаешь? Просто не могу.       Она задумчиво посмотрела на кружку, стоящую на её столе, на пар, который почти рассеялся.       — И я так устала от всего этого. Устала от тебя. Устала от всех ваших ожиданий. От всего.       Произнеся эти слова, она отвернулась, взяла с вешалки свой халат и вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней с мягким, но неумолимым щелчком.       Младшая замерла на месте. Её дыхание стало быстрым и поверхностным. Она окинула взглядом комнату – нетронутый шоколад, безучастное лицо Рюджин, пустое кресло Йеджи. Всё, что она принесла сюда — тепло, заботу и надежду, — разбилось о каменную стену чужой боли и развеялось в никуда.       Она резко развернулась и вышла из комнаты, даже не взглянув на Шин. Дверь в коридор хлопнула намного громче.       Рюджин осталась в полном одиночестве. Она сидела на своей кровати, и теперь её голова бессильно опустилась. Не от горя и не от страха. А от усталости. Глухой, всепроникающей усталости, которая оказалась тяжелее любого другого чувства. Она прислушалась к отголоскам двух щелкнувших замков — один слева, где-то в ванной или на кухне, другой — в комнате Черен. Она осталась — одна в самом центре комнаты, в окружении немых вещей и двух кружек остывающего, никому не нужного шоколада.