Карамельный Прометей

Лезвия беспощадно разрезают плоть - ощущения очень сильно смазаны, лишь невнятный, вызванный не температурой, а самим фактом увиденного холод, когда пласт кожи и мышц с груди сдвигают в сторону, открывая путь к рёбрам. - Уверен, что не хочешь общий наркоз? - уточняет, пока иглы проникают дальше, орошая тело онемением сильнее. Это походит на сон, только не ума, а тела, постепенно отдающего себя чужой воле. Ты сглатываешь, отводя взгляд от грудины в сторону. - Дело не в том, хочу или нет - мне нельзя спать. Пока я в сознании, Пламя не будет считать происходящее угрозой. Ему и так не слишком нравится твоя боль, кто бы или чтобы её не вызвало, но твоя беспомощность - и вовсе выводит стихию из себя, как половодье - реку из берегов. Только вместо реки - волны яростного, всепожирающего огня. Пирофлегетон, сорвавшийся с поводка. Слышится хмык, а затем ты видишь, как локоть (чтобы не замарать перчатки) аккуратно касается колка, и динамики оживают, делясь абсурдно задорным битом и слогом: - Его называли героем В стране свобод Но не сдержал он слова Меня обида жжёт. Я взялся за пушку Чтобы его убить Не человек, а гнилушка Я смог его победить. Если ты боишься за меня - Мне наплевать, что лжёт толпа Берегись, малыш, настанет час - Маскарад с ума сведёт всех нас! И стихнет пламя... Ещё пару секунд ты слушаешь рефрен, а затем начинаешь хохотать так, что даже койка дёргается и недовольно скрипят ремни. - Фламбе! - устад вскидывает руки со скальпелем вверх, но лукавства в его голосе куда больше, чем недовольства. - Ты бы ещё меня под Элвиса решил резать! - это сон, это точно сон, потому что такой сюрреализм возможен только во сне или приступе бреда. И это... успокаивает сильнее любого транквилизатора. Потому что сколько бы ты ни встречал Тишину, скольких бы она не забирала - она, как любая дама, предпочитает показывать тебе свой траурный лик, а не нелепый. - Это классика! Не Уитни же мне ставить! - о, Пламя, если бы не скальпель, он бы точно упёр руки в бока, нависая над тобой укоряющей громадой. - И правда... Смех затихает, рёбра перестают ходить ходуном, натягивая плёночки между собой, даже Пламя под ними клокочет скорее заинтересованно, чем возмущённо. Он заглядывает тебе в глаза, спрашивая серьёзно, строго и бережно: - Успокоился? Ты делаешь вдох, выдох, а затем киваешь, опуская веки, вслушиваясь в следующую песню. - Тогда продолжим. Он делает музыку ещё громче, когда дело доходит до пилы, заглушая её, но ты продолжаешь держать глаза закрытыми. Ты доверяешь наставнику, больше, куда больше, чем себе. Твоё сердце продолжает мерно биться в его руках, даже когда скальпель перерезает артерии...

***

- Я выбралась! - Отлично, ты молодец, возвращайся. - произносит Роберт совершенно машинально, затем снимает с головы наушники, откладывает их в сторону и запускает руки в волосы, стискивая. Сквозь мерный, разрывающий виски писк слышится скрип ручек и приглушённая ругань - Блейзер, Морган и половина спешно вызванного юротдела в соседнем зале уже с час ругаются с представителями департамента полиции, ответственного за чудом не сорванную двойную операцию. Чудом, в глаза которому Роберт всё ещё не знает, как смотреть. Малевола поднимает взгляд от отчётов, услышав стон, но Роберт просто проводит одной рукой по лицу, второй взмахивает, успокаивая демоницу, и та, помедлив, возвращается к заполнению бумаг. В воздухе ещё пахнет улуном, но термос давно опустел. Так давно, что Роберт даже не пытается сглотнуть - нечем, только глотка скрипит заржавевшей жестью. Нечто царапает стол их ногтями, с отчётливым металлическим дребезгом выпрямляет колени, поднимая их тело в вертикальное положение. Задача выполнена. Работа закончена. Ущерб уже нанесён, и он хочет, нет, ему нужно поговорить. У двери другой знакомой переговорной обнаруживаются Купе и Призма - в первую секунду Роберту кажется, что та, наплевав на технику безопасности, курит прямо в здании, но стоит сделать шаг ближе, как становится понятно - не курит. Но держит вейп у самых губ - грызёт горлышко, как нерадивый школьник карандаш на контрольной, к которой совершенно не готов. И лицо почти такое же - напряжённое и обиженно на весь мир на границе с нервной тошнотой. - Сволочь, хоть бы предупредил, что... - она осеклась, выдыхая в сторону, по визору пробежал раздражённый сизый блик. Купе, стоявшая по другую сторону от двери, прислонив стопу к стене и выставив вперёд согнутое колено, ухмыльнулась, говоря: - Вряд ли он знал, что так выйдет. Никто не знает, что именно передастся. Тем более, сильно сомневаюсь, что остальное сильно приятнее.. - Куп поморщилась, после чего мгновенно перевела взгляд на диспетчера. Роберт не обольщался - наверняка его услышали, едва он оказался в коридоре. Значит, услышать ему позволили. - Как он? Призма фыркнула, снова обхватывая горлышко зубами до скрипа и махнула рукой, раздражённо рассыпая цветные искры по воздуху. Белые точки зрачков за визором гневно заострились. - Физически, конечно, уже в норме. А так - естественно психует! А что, проверить хочешь? Роберт кивает, и девушки снова переглядываются, пока Куп не выпрямляется одним быстрым, как всполох стальной ленты, движением, потягиваясь. - Ну раз так... разгонять не буду. Удачи. Призма снова фыркает, смотрит колко, но уходит вслед за ней, и Роберт, на секунду дольше держать за ручку двери, открывает её. О. Так "разгонять" было не про него... Тьма милостиво выделила льющемуся из коридора свету ровный прямоугольник в два фута. За ним - лишь бархатная, живая, полная шелеста перьев и шкур чернота, разбавляемая редкими драгоценными искрами и плавным, на грани инфразвука, ритмом. И двумя огнями ярко-зелёных глаз. Роберт замирает в проёме, даже не думая о том, чтобы потянуться к выключателю - нечто внутри тихонько шелестит, что это всё равно не поможет. И тем более, будет невежливо по отношению к чужому логову, хоть и временному. Поэтому, он делает шаг вперёд и закрывает за собой дверь одновременно с глазами. Несколько секунд и беспросветная тьма обращается тусклой инверсией. Роберт моргает, начиная различать блёклые линии неона - больше воображение, чем настоящее зрение, выстраивающие помещение по памяти. Вот рядом с ним, в паре шагов, стол, на столе - ровная сетка бархатистых холмиков - коробочки с тусклой золотистой вязью ювелирного названия, почему-то смутно знакомого. Нечто делает крестик-зарубку когтем на нервном узле памяти - точно не забыть. Но Роберт поднимает взгляд выше - к глазам, что стали чуть ближе, но всё ещё там, в темноте, за невидимой, но куда более явственной границей, чем между светом и тенью. - Ты как, Фламбе? Смешок, сиплый, больше похожий на треск хвороста в костре, рассыпается по нутру искрами - короткими, бессильными, но обнадёживающими. - Смутно. - и голос, ещё не его, не полностью, но уже - и не Мария. - Это... нелегко мне даётся. Роберт поджимает губы, делая к нему шаг. - Быть кем-то другим? - Быть человеком. Настоящим человеком очень трудно быть... Последнее - не его слова, но он сделал их своими. Как фраза из книги или фильма, что слишком чётко ударила по больному - по душе. - А что по поводу твоих ран? Ты в порядке? Мария умудрился вывести их всех, всю Токсикову шайку прямо из лап облавы. Цена, правда, оказалась кусачей - несколько пуль, пара из которых оказались в его теле, но и это контрабандист вывернул себе на пользу, затащив бандитов к знакомому целителю, тем самым дав команде время для перегруппировки и нового плана. В итоге им удалось найти ещё одно, хоть и не основное логово Красного Кольца и узнать, что Мария пока вне подозрений. Фламбе двинулся - атлас зашелестел, идя зелёной волной. Нет, не ткань, ошибся - зелёный блик, прямо под кожей, точно недовольный светляк, передвинулся, снова занимая место у рваного солнца рубца под ключицей, тут же накрытого ладонью. - Чешется, зараза. Можно было бы увернуться, но тогда бы точно себя выдал. - А... не знаю, выпустить его нельзя? - растерянно тянет Роберт. Фламбе фыркает, царапает кожу заново (Роберт почти видит раздражённые оранжевые полосы на коже от ногтей, тут же гаснущие), но машет рукой. - Жизнь упряма. Пока не выгорит - не отпустит. Роберт вздыхает. - Ты точно чувствуешь себя хорошо? Я помню, сколько там было крови... Столько, что даже на камеры попало. И Роберт не был уверен, что это была только кровь бандитов. Фламбе хмыкает. Зелёные радужки кренятся, точно тот склоняет голову к плечу, а затем блекло-бирюзовая линия его руки ведёт над столом, словно ищет что-то, пока не стискивает в ладони перьевую ручку и он спрашивает: - Ты знаешь, почему боги требуют крови? - Чего?! Звучит знакомо, но не до боли, нет, - та приходит миг спустя, когда Фламбе с улыбкой пронзает наконечником пера ладонь насквозь. - Фламбе, чёрт! - Роберт подбегает ближе, пытаясь схватить его за руку, но Фламе поднимает её выше, вытаскивая металл из плоти. Зелень под кожей вспыхивает сильнее, тут же устремляясь к ране, но её мало, слишком мало, и гаснет слишком быстро. Поэтому, ей взамен приходит Пламя. Оно разом охватывает кисть до манжет, вспыхивает разом, разгоняя пискнувшие тени по углам. На секунду Тьма отступает, и Роберт видит, как Фламбе, с распущенными волосами, смотрит на Пламя, слизывающее с его руки кровь вместе с раной, но затем оно затихает, и Фламе позволяет его рукам взять его ладонь, ощупывая, пока он произносит: - Потому что у богов нет крови. Роберту очень, очень хочется дать ему подзатыльник, но это вряд ли поможет: если человек придурок - это надолго. Ритм мелодии становится плавнее, виновато ластится к нейронам, и кожа под его пальцами - целая, без намёка на ранение. А ещё, он так близко, что снова чувствует запах, но теперь наконец-то различает последнюю ноту, венец аромата - целомудренный и благоговейный ладан. Роберт выдыхает, переплетая с Фламбе пальцы, стискивая его руку. - Окей, я понял тебя, Тулио. Но можно было без наглядной демонстрации. Он смеётся - роза вспыхивает острее, но затем заминается, как и речь. - Хорошо... Чел? - Серьёзно!? - Роберт поднимает бровь. - Я - Чел?! Они же с Мигелем изначально пара и химии между ними куда больше! Тот даже его ревновал! - Да, но именно с Чел Тулио... - ... переспал? - подсказывает Роберт, на полступни оказываясь ближе, вплотную. Странно, но запах здесь слабее - точно Фламбе нанёс его лишь на руки, хоть так стараясь сохранить дистанцию от Марии. Это почему-то радует. Так сильно, что Нечто внутри мурлычет, позволяя индиговой нити неона расцвести вдоль по корпусу. - ... остался в итоге. - тактично произносит Фламбе, склоняя голову, и Роберт с восторгом замечает, что Пламя вернулось - рубиновыми точками горит вместо зрачков, готовое в любой миг выжечь чуждую зелень. Роберт поглаживает подушечками чужие фаланги, и Нечто урчит громче, замечая атомарно-точную косую нить шрама на них от плазменного резака. Он только что видел, как его возлюбленный за секунду избавился от проникающей раны, неужели тот не мог избавиться от этого следа? Значит... не захотел? Погодите, возлюбленный?! Вот чёрт... Он очень, очень надеется, что Тьма не даст Фламбе увидеть, насколько широки его зрачки, не позволит заметить, как хищно дрожат уголки губ и вес переносится на кончики стоп, готовясь поднять его выше. Роберту страшно. За Фламбе страшно, как остаток той тревоги, что он испытал, когда операция пошла не по плану, так и нового, только открывшегося ему ужаса. Он влюбился. Он влюбился в Фламбе. И... Роберт не знает, когда одержимость поглотит его с головой. И кто из них в итоге от неё пострадает. - В твоём деле нет ни слова об ускоренной регенерации. - Это... не является моей силой. Просто хорошо развитый навык. Роберт хмурится, гладит Фламбе, вспоминая вместе с ним, когда и как это могло произойти. А затем - тянет кисть на себя, выгибая, наклоняет голову, касаясь тыльной стороны ладони в поцелуе. Кожа нагревается мгновенно, и Роберт ухмыляется, почти готовый слизывать огонь с губ языком, но жар не причиняет боли и он выдыхает блаженно: - Я рад, что сейчас с тобой всё хорошо. Фламбе прикрывает глаза веками, смущённо посмеивается, но руку не убирает, только признаёт режуще-честно: - Ещё не до конца, но скоро будет... Роберт кивает, целует снова, быстро, спешно, хмурясь в поцелуй, вспомнив о второй пули. А затем - ещё сильнее, когда память напоминает, почему и как тот был ранен. И теперь хочется не поцеловать, а укусить. Неужели Фламбе.... Алые искры становятся больше, кружевом язычков начиная поглощать радужку. Фламбе смотрит, словно вслушивается, а затем делает шаг назад и перехватывает руку, направляя её иначе. - Вот. - ткань шуршит, поднимаясь выше, по другой руке, заново заставляя тени посторониться, возвращая воздуху цвета, пляшет Пламя, и Роберт видит, как Фламбе, задрав рубашку, прижимает к своему боку, прямо к шраму - слишком гладкому, уж точно фальшивому. - Чувствуешь? - Что? - Надави. Чувствуешь металл? Роберт пытается. Честно пытается, и мышцы даже поддаются, прогинаясь под пальцами. Кажется, он понимает - нет ничего... чужеродного, слишком плотного, только плоть. Он ведёт выше, одновременно поднимая взгляд, чтобы поймать чужой, пока Фламбе тарабанит: - ... пойдём в медпункт, чтобы меня обследовали и сразу выдали тебе результаты. Хотя, у меня в принципе не может быть аугментаций - Пламя ревниво, оно не терпит в моём теле ничего постороннего. - Правда? - хмыкает Роберт, и его пальцы мгновенно оказываются выше, щёлкая по соску. - А это что? Он накрывает его ладонью, голодно замечая, как тот мгновенно становится твёрже, а Фламбе дрожит, издавая такой звук, что Роберт слышит, как внутри схлопывается пневматика. Всё. Теперь - точно всё. Он не сможет его отпустить. Грудь поднимается на вдохе, таком сладко-дрожащем, что Роберт тянется, чтобы слизать эту сладость с чужой шеи, обрываясь лишь на середине движения, на словах: - А ты потяни. Ну всё... Фламбе сам напросился, сам виноват. Роберт тут же запускает под рубашку вторую ладонь, стискивает чужую грудь, вызывая очередную медовую дрожь, а затем, нащупав навершия штанг, тянет в разные стороны. Легко. Слишком легко тянется, а затем - и вовсе звучит щелчок, оставляя штанги в его пальцах. Фламбе, всё ещё тяжело дыша, одной рукой с очередным щелчком стягивает с уха кольца. - Клипсы. Дело не только в регенерации - я иногда разогреваюсь до двух тысяч градусов, а то и выше, большая часть металлов и сплавов не выдерживает такого жара. Призма как-то наспор заставила меня проколоть бровь - пирсинг расплавился едва мастер отдёрнул руку с пистолетом, ещё и в глаз протёк, еле выплакал. Это настолько абсурдно, логично и в духе Фламбе, что Роберта начинает трясти от смеха, и он упирается макушкой Фламбе куда-то под ключицу, переживая приступ нервного веселья. По лопаткам почти сразу начинают ползти тепло - Фламбе обнимает его, аккуратно, едва-едва, как первые солнечные лучи весной плавят поцелуями снежную корку. Роберт выдыхает, прижимаясь к его груди щекой, вслушивается - никакого электрического стрёкота или металлического скрежета, только ровный звук биения и гул Пламени, столь же неотделимого от Фламбе, как человеческое сердце - от грудной клетки. Роберту хочется слышать это вечность. Прямо так, вжимаясь в чужую кожу всем собой, убеждаясь, что Фламбе принадлежит только ему. - Значит, ты не... Он вздыхает, уже с толикой раздражения, но безмерным пониманием, а затем Роберт слышит: - Я никогда не работал с Красным Кольцом, Пламенем клянусь. - миг - и на левой руке, той, что к сердцу ближе, снова огонь. - Видишь? Я сказал, что... - Я слышал, что ты сказал. - Роберт не глядя накрывает руку, гася пламя, в глаза заглядывает. Там - оно лишь разгорается, и радужки - лимонные, динамическое равновесие между зелёным и жёлтым. Идеальный баланс, как в клинке с ртутью внутри - лишь в движении. И зрачки движутся, словно разглядывают, пристально-пристально, уже его, выискивая что-то. Но Фламбе опускает веки быстрее, чем Роберт успевает понять, успели ли, и дёргает снова, драконит, не даёт скрыть. - Расскажи мне. Фламбе отрывисто кивает, размыкая руки. Отступает на шаг, присаживаясь прямо на стол, словно невзначай забирая клипсы из его рук, чтобы сложить в ещё одной коробочке. - Я не работал с Красным Кольцом. А вот Мария - да. В своё время, в юности, я... Я сделал больше плохого, чем написано в деле и сотрудничал с контрабандистами. Один из них был парень с позывным Мария. - он смеётся, вспоминая. - Обожал Рики Мартина, а тогда повсюду крутили его новую песню, "Мария". Роберт моргает, заново вспоминая чужой облик. Кожа, атласная рубашка, испанский акцент... Пазл потихоньку складывается. - В итоге, дошло до того, что о нём узнали... сам понимаешь кто. Но Мария был только рад этому, более того - он хотел этого. Обычная медицина не могла помочь ему со здоровьем, а так... он смог продолжать жить. - А что было потом? - Он оплатил свой долг, переехал в другой штат, вышел замуж за своего парня и выучился на психолога. Сейчас живёт в Неваде, практикует и периодически вместе с мужем участвует в мероприятиях B.A.C.A.. - Фламбе зашипел, когда телефон замерцал экраном, тусклее, чем должен был, выключил музыку и после пары нажатий передал его Роберту с открытой лентой аккаунта в соцсети. На фото и на автарке был... Мария, это угадывалось сразу. Но другой. Чуть старше и в кудрях уже виднелась седина. Морщин - тоже больше, особенно в уголках глаз и вместо непривычной для Фламбе щетины - настоящая бородка. Чуть ниже, менее мускулистый, с немного другими чертами лица и менее яркими глазами, но стиль в одежде и ощущения от него были теми же, что передавал сегодня Фламбе, разве что чуть мягче из-за нежности, с которой он смотрел на своего супруга. - Это.. - Роберт растерянно протянул, и Фламбе проницательно подхватил, хитро щурясь. -... не то, что ты ожидал? Думал, будет типичная трагичная предыстория нпс? Ну... нет. - он отвёл в сторону взгляд, поглаживая собственную шею. - Иногда, но встречаются люди, которые, которые остаются собой, как бы низко не пали. - протянул он даже с какой-то завистью. - Мария сам был не в восторге от того, что делал, хоть и делал это хорошо. Просто у него не было другого выхода для выживания. - Кроме как помогать преступникам? - Роберт положил телефон на стол, скрещивая руки на груди. Голос, против воли, стал строже. Нет. Не голос. Просто говорил не он, а Мехамен. - Хэй. Я не оправдываю, ни его, ни их, ни тем более себя, но... - Фламбе вздохнул, чуть мягче замечая. - Я знаю, какого это - быть вне системы, как трудно быть её частью, и как трудно найти выход, если даже она помочь не может. В Америке и так можно свихнуться или разориться из-за медицины, а если в вопросы выживания вмешивается этика... - он закатил глаза. - Очень много людей страдает из-за того, что у законного лечения нет средств и возможности их спасти. Ещё больше тех, кто не хочет связываться с официальной медициной потому что это сделает только хуже. Роберт открыл было рот, чтобы ответить, но тут же захлопнул - ага, кто бы говорил... Сколько лет он сам жил без страховки, обходясь с ранами лишь собственными силами? Сколько раз взламывал аптечную базу, чтобы обеспечить себя рецептами на нужные лекарства? Потому что приём у врача - долго и дорого. Да и, рано или поздно, кто-то мог заметить, как простой нормис Роберт Робертсон получает различные опасные травмы, одновременно с тем, как Мехамен побеждает очередного врага. Фламбе прав. И не потому ли Мехамен столько лет действовал в одиночку, потому что сам не мог стать частью чёртовой системы? Она жала и давила, тянула и стискивала, не хуже звенящего в висках на грани обморока "вставай". Он хотел помогать людям. И он помогал. Но - лишь так, как считал правильным сам. - Он не сгорел - поэтому и "Феникс" ему не понадобился, но... как видишь, он всё равно пытается исправить то, что натворил. Как и я. - То есть, ты выбрал его лишь из сходства и знания? Огоньки погасли - Фламбе зажмурился, и даже сквозь тени Роберт различил, как тот прикусил губу, выдавливая из себя. - ... не совсем. Скажем так, его образ был слишком удобен, потому что уже был записан у меня на подкорке. - Но почему? - Потому что я был в него влюблён. И более того - был виновен перед ним. - он взъерошил волосы, поворачиваясь к Роберту лицом. - Повторюсь, Роберт, но я... не такой уж и хороший человек. А раньше - был ещё хуже, творя то, что даже контролировать не мог. Нет, не так - даже не осознавая, что именно сделал. Даже до вампиризма опускался. Помнишь клуб? А теперь представь, что вместо толпы - один человек. Роберт представил - может быть, даже слишком легко, ощущая, как Фламбе на него воздействует прямо сейчас. Нечто внутри заклокотало дымом, зашипело смогом, шепча, чтобы он не обольщался - как бы ни было легко оправдать свою одержимость этим, Фламбе, честному настолько, что притворство кем-то другим забирало у него все силы, просто бы не пришло в голову подобное. В отличии от самого Роберта. - То есть, ты... Фламбе вскинул ладони. - Ничего не произошло! Ничего не успело произойти. Как только я понял, что это не он, что это не его слова, а моей силы внутри него... - он вздохнул, приглаживая чёлку назад. - Вырубил его и побежал за помощью, а затем схлопотал нервный срыв. Как успокоился, рассказал всё сначала его парню, заслуженно получил по морде, потом ему и он меня простил. Я... я был для него кем-то вроде младшего брата, так что, он не мог меня не простить. И, совсем тихо, на грани слышимости, добавил. - А вот себя я прощал куда дольше. Роберт подошёл к столу, опираясь о него бедром, накрыл ладонь своей. - Сколько тебе было? - Семнадцать. - Чудесно. Идеальный возраст, чтобы совершать глупости. - кивнул Робертсон. Чёрт, он и сам залез в консервный гроб в том же возрасте, зная, как управлять им лишь в теории! Он понимал. Он честно понимал, и будучи с собой честным признавал - случись такое с ним, с парнем, что нравился ему до одури, вряд ли бы он смог поступить также правильно. Даже он, вскормленный ими с детства, не сразу выстроил свои принципы. Фламбе грустно рассмеялся. - Ага. Только я натворил их столько... - выдох обжёг губы. Роберт выпрямился, потянувшись к нему, но Фламбе, то ли стыдясь, то ли испугавшись искренности, отпрянул. Встал, отступая, заметался по комнате, пока не замер, снова смотря на Роберта. Глаза опять изменили цвет, едва уловимо, но Роберту почудилось - точно небо перед рассветом, на той кромке, где тусклое золото ещё немного и станет луневой синевой. - Я выбрал Марию, потому что мне он нравился. Не потому, что он мне до сих пор нравится, а потому что мне нравилось быть им. Честным с собой, игривым, понимающим то, что он хочет и не боящегося своих желаний. Он перевёл дух, продолжая стыдливо: - А ещё... Мне нравится быть Фламбе. Точно Пламя стало человеком - такой самодовольный и гордый, словно в мире нет ничего, что может остановить его на пути к цели, кроме его самого. Искренний, импульсивный, просто очаровательно пустоголовый, потому что в его мире нет вопросов сложнее, чем что приготовить на ужин или как одеться, чтобы и все слюной изошли, и прилично было. Но... - ... ты не можешь быть только им. - Роберт кивнул, стискивая зубы. Быть Мехаменом было просто. Было самым правильным, что он делал, и Роберт был им так долго и так много, что почти поверил, что его самого уже не осталось. Вспоминать, что есть ещё и Роберт, было больно. Больнее, чем взрыв, чем кома и все её последствия. Знакомиться с собственным отражением без маски, осознавать, что на самом деле держало его в строю так долго. Вместо доблестной бдительности - изувеченная паранойя. Вместо благородного призвания - искарёженное упрямство, запретное дитя осла и медоеда. И вместо героя, которым он так старался быть, - чудовище, которое слишком хорошо выдрессировали, чтобы оно помнило о том, что никогда не было человеком. С остальными своими тараканами Роберт только знакомился, чтобы их перечислить так просто. Хотя, нет, ещё была одержимость до людей, которым не повезло не только оказаться на его пути, но и которым он умудрился понравится. Именно он, Роберт, а не Мехамен. Это было редко. Это было странно. И это было пиздец как приятно. - ... да... - согласился с ним со стоном возлюбленный, словно подтверждая мысли Роберта, но нет - если бы тот ещё и мысли читал, то давным-давно либо сжёг его, либо сбежал. Даже странно, что он до сих пор не догадался о том, что... Его костяшки ласково провели по щеке Роберта. Не Фламбе - человека, который был за ним, как Роберт - за пультом Мехамена. Почти незнакомый, но уже близкий и любимый. - Я скучный. На самом деле скучный, типичный тревожник, который даже толком успокоится не может, пока не доведёт хоть какое-то дело до идеала. У меня всё не расписано на пару месяцев вперёд лишь потому, что я не доверяю бумаге, а мои близкие - взбалмошные календарные катастрофы, которым может внезапно прийти в голову что угодно, особенно с моим участием. Я быстро привязываюсь, но долго привыкаю и не могу отказаться от того, что мне важно. Я могу вспыхнуть из-за пустяка, буквально, потому что этот пустяк - то немногое, что я в силах контролировать в своей чокнутой жизни. А ещё - я зануда. - Прекрасно. - без всякой лести и обмана протянул Роберт, зеркаля ласку, привставая, чтобы приблизиться к лицу Фламбе. - Обожаю трудоголиков, тревожников и зануд. Сам такой. Он замедлился, давая Фламбе выбор, но в этот раз, тот хоть рассмеялся, но не сбежал, позволяя себя поцеловать. Только вот... Роберт высунул язык, стирая пальцами с него странный маслянистый привкус. - У тебя что, помада на губах? - Эм... почти. Тинт. И, возможно, бронзатор - Призма, кажется, его везде нанесла, сказала, что так будет натуральнее. - Фламбе страдальчески простонал. - Я, наверное, смывать его буду часа четыре. - То есть, прямо до нашего свидания? - рассмеялся Роберт, приобнимая его за талию, поглаживая по бедру. Фламбе задышал глубже, а затем и вовсе уронил своё лицо в ямку между плечом и шеей. - ... наверное. Так что, если опоздаю, ты знаешь кого винить. - Твой перфекционизм? Фламбе обнял его крепче, фыркая в шею, из-за чего Нечто механически заурчало ещё громче, перебивая мысли. - Уж кто бы говорил, а, Робертсон?