Карамельный Прометей

Драконья чешуя тает персиковыми лепестками, оставаясь на коже лишь золотистыми искрами. Лапы, уже ставшие руками, стискивают клинок, шипят, соприкасаясь синим ледяным металлом, не имея сил вытащить его. - Ну тише, тише... - с третьего раза удаётся поднять покарёженное кончиком хвоста забрало, стащить вместе со шлемом с головы, похлопывая по бедру. - Расслабься, я больше не причиню тебе боли. Рычит сквозь губы - от прикусывания тёмные, почти вишнёвые, даже на вид - сладкие. Не верит. И правильно - Роберт и сам не верит тому, что собирается сделать. Он оглядывает тело перед собой - даже в человеческом облике большое, массивное, внушающее.. Не страх, нет, скорее - жадный интерес. Желание проверить, настолько ли оно прекрасно на ощупь, как и на вид. Это в сказках драконы становятся людьми, сняв проклятие. На деле - исцеление в человеческом облике происходит быстрее, да и выживать, набираясь сил для мести - проще. Только к магии уязвимость выше. Скорее всего именно так местный чародей его и получил - нашёл подранком и сковал, даже полную форму не давая принять, чешуйчатым страшилищем охраняя вход в его убежище. Роберт-то и на дело согласился, потому что заказ был на Полоза - полуразумного золотого змея. Но едва увидев глаза, живые гневные рубины, понял, как ошибся. И осознал, что убить - не сможет. Роберт стискивает некогда белые, но уже все в золотой пыли и рубиновой крови латы, опускаясь на одно колено перед ним. Дитя стихий дышит хрипло, всё ещё держась за полупрозрачный ледяной меч, чуть взрыкивая, но Роберт знает, что ему не больно, скорее, неудобно - он умеет бить. Отрубленные пальцы отрастают на глазах, следуя движению Пламени - золотисто-оранжевому, приятно жгучему. Роберт ведёт по нему, внезапно-теплому, не кусающему голую кожу, по кисти, по чужой руке, вниз, перескакивает на приподнятую из-за меча ключицу, ведёт, задевая цепочки на груди, вдоль узкой золотой щели на груди - плотно, до остроты, сомкнутой. Рык становится явственней, но глуше, а затем - и вовсе смолкает, когда дракон дёргает кадыком, откидывая голову и обнажая шею - длинную, мощную, с истёртой до ржавых полос кожей под золотым ошейником. Знак не слабости - смирения, ожидания последнего удара. И теперь уже сам Роберт едва сдерживается от рыка. Наклоняется вплотную, смотря в глаза и цедя: - Повторяю, я не собираюсь тебя убивать! Огненный фыркает, не унижаясь до человеческой речи, отводит в сторону взгляд - в одно мгновение потухший, ослабший. Точно как и хватка на лезвии, скорее, для вида, чтобы не забыть, что надо сопротивляться. Что надо жить. Но сам в это не верит. Роберт жмурится до рези. Много спокойней - сместить клинок, прорезать холодом грудь насквозь, завершить бой, но... Он ему не враг. Больше нет. Наоборот, ему нужно его доверие, а значит... Роберт сглатывает, облизывает внезапно пересохшие губы, и резко ныряет вниз, к шее, аккуратно смыкая губы на коже, едва-едва, намёком, непрошенной лаской, прихватывая губами кадык. С чужих губ срывается звук - не рык, не стон, не всхлип, что-то внезапное и удивлённое. Но узнающее. Роберт размыкает губы, целуя чуть ниже и правее, выдыхая прямо в пульс - участившийся, гудящий, с едва ощутимым эхом, первую руну. Это только в сказках драконы заводят союзы с людьми. В сказках и древних ритуалах, когда Стихии снисходили до того, чтобы наполнить собою через своих детей человеческую кровь. Это просто. Проще, чем кажется, нужно лишь знать - и делать правильно. Демонстрировать намерение явно, царапая кожу широко, шептать свою волю чётко, прямо в кровь, целовать как можно ярче... На третьем поцелуе, в ключицу, другую, пальцы соскальзывают с меча, с губ - стон, а вместе с ним - ответный, немного рыкающий катерн, самым шёпотом. Роберт улыбается, приподнимаясь и вытаскивая меч, нарочно надрезая свою ладонь и прижимая к ране, кровь к крови. Короткий вскрик заглушает поцелуй, сначала - просто губы к губам, но когда он проводит языком, дракон снова вздрагивает и приоткрывает рот, одновременно закрывая глаза. Его губы на вкус - персиковая мякоть и солнечный свет. Мягкие уста в противовес клыкам, за ним скрытым, но их острота - лишь подзуживает, поджигает что-то внутри, усиливая напор и щекотку в заживающем на глазах порезе. Роберт отстраняется, оглядывая сомлевшего, потянувшегося за ним, оперевшись на локти, дракона, улыбается, скользя губами ниже, осыпая поцелуями кромку упрямой челюсти, пока руки обхватывают бёдра. Тянут за концы, расплетая златотканную набедренную повязку, обнажая уже приподнявший ткань пах. От того, что он замирает на несколько секунд снова раздаётся фырканье, но Роберт, быстро переведя взгляд выше, на орихальковую радужку, улыбается ещё шире, по внутренней части бедра спуская одну ладонь ниже. Туда, где прикосновение к рубчику промежности вызывает гудящий рокот и пальцы со стоном окутывает горячечно-тёплое и влажное нутро - наследие змеиного родства. Дракон дышит прерывисто и глухо, выдох паром поднимается ввысь. Роберт целует колено, округло-мраморное, вздрагивающее от ласки, шепча: - Сейчас, сейчас, хороший мой... - стаскивает с себя вивернову кожу зачарованного костюма, обнажаясь, наклоняется, свободной рукой стискивая в кулаке две головки: свою, человеческую, аж покалывающую от тока крови, и драконью - бархатисто-влажную, горячую, с по-звериному удлинённым кончиком. Спину выгибает гребнем - лунево-круглым, и чужой выдох растекается по коже испариной, когда они целуются лбами. Дракон смотрит через глаза в душу - орихальк насыщается алым, ещё немного и Пламя выжжет даже его, оставляя кристаллическую рубиновую чистоту. Роберт улыбается, гладит одной ладонью их, другой - давит на рану, стирая её с кожи. Собственная кровь - серебряные нити в море золота, металлическим инеем клеймит и тело, и душу. Ты его приручил, ты его обуздал. И ныне он - твоя обязанность. Он - твоё сокровище. Кончик носа по шее, внезапно прохладный, выводит из транса, как и в кожу вдуваемое частицами огня и золота - заветное, взрыкивающее, завершающее. Право сильного, право победителя, заверенное побеждённым оседает в костях мифриловой пылью - спаивает воедино. Роберт на выдохе закрывает глаза, чувствуя, как ладони на плечах обрастают когтями и стопы с шелестом скользят по кусочкам обсидиана - извечное, властное стремление обхватить, оплести всем собой, обручами пылающей плоти обретает воплощение в самой мягкой, робко-острой форме. Невидимые крылья укутывают коконом, губы, вишнёво-персиковые, с пузырьками оседающей на язык магии, разламывают душу искренностью. Подушечкой большого пальца - вдоль по выступу, придавливая мягкую вершину до шипения, и ниже, ниже, вдоль по золотистой венке. Ниже, пока когти аккуратно перебирают волосы на затылке, плавно соскальзывая внутрь, выпивая стон с губ - перечно-сладкий, жгучий. Роберт впивается пальцами в бёдра, перенося их вес на себя - ещё плотнее, ещё глубже, до рассекающих рубиновые радужки нитей-зрачков. Огненный прижимается крепче, обнимая плечи, притирается грудь к груди, охает на каждом толчке, сжимается так, что почти больно. Но приятно. Как видеть, как нагретый металл становится текучим, заполняя подготовленную для него форму. Словно он был создан для Роберта. Пальцы танцуют по позвоночнику, давят на ямочки на пояснице, гладят кромку тончайшей треугольной пластины, скрытой под кожей - и основание, и кончик хвоста, даже в человеческом облике до боли чуткие. Всхлипывает, вскидывается - солнечная струна, пока бёдрами движутся поршнями, ещё, ещё, ещё... И взрывается - Роберт чувствует это всем собой: горит, как Пламя, танцующее по радужке, слышит хриплым, уже нечеловеческим стоном, вкушает каплей с прокушенной клыком губы, чувствует опаляющим семенем - снаружи и внутри. Видит ослепительно-сверкающей, ширящейся щелью на чужой груди. Роберт шепчет, укладывая подрагивающего, незнакомого с негой дракона на бок, мажет нежностью и словом по виску. - Тише, тише, всё хорошо, осталось немного... Гладит по груди, в глаза смотрит - исходящие алыми каплями, за миг до того, как ладонь проскальзывает под рёбра, в свет. Пламень драконьего сердца ласково лижет кончики пальцев, готовое ко всему - даже погаснуть в его хватке, но Роберт отстраняется мягко, ощупывает вокруг, пока не касается прохладного, твёрдого, чужеродного, и хватает, одним рывком обламывая окружающие ключ и драконью душу цепи. Роберт падает на колени рядом, дыша глубоко и нервно. Дракон никогда не был его противником, его целью, чудовищем. Лишь человек, что превратил его в стража своего убежища, запертого чужой жизнью. Либо - убить, забрав ключ, либо - завоевать доверие, чтобы его позволили забрать. По бёдрам скользят большие, вопреки когтями аккуратные ладони - не ласка, не укор - поднимая ткань выше, одевая. И вот теперь-то Роберт краснеет, отводит взгляд, впервые чувствуя смущение - от чужой заботы, от понимания в оранжево-золотом взгляде. Он снова обхватывает чужое лицо руками, нежит, обещая в поцелуй: - Я освобожу тебя, как только разберусь с ним. Верь мне. Дракон опускает взгляд, смотрит исподлобья - но лишь миг, рвётся вперёд, целуя сам. И выдыхает, два слова, не в губы даже - в самую суть. Роберт чувствует, видит, как Пламя золотым облаком проносится по его жилам, тёплым огоньком сворачиваясь в сердце. Имя связывает их даже крепче, чем кровь... Роберт садиться ещё до того, как просыпается до конца. Облизывает с губ фруктовый фантом - чёртов персиковый Баркс и вишня, - крепче сводя бёдра и чуть морщась от влаги в белье. Трёт руками лицо со стоном - какого хрена, у него никогда не было настолько красочных фантазий. У него просто нет на это воображения! Но... Ладно, ладно он ещё может сам сон - с учётом того, насколько хорошо выглядит Фламбе, в этом нет ничего удивительного. Но сюжет и антураж?! Роберт аккуратно валится обратно на пол. То ли он начал перенимать чужой сказочный колорит, то ли подсознание упорно пытается ему что-то сказать... Только вот, что?

***

Фламбе завершает мягкие, нарочито медленные перекаты, снова разминает ноги, массируя, и переходит к шпагатам. Сначала продольный, затем - поперечный, и - повторить, уходя в минус на станке. Всё - максимально медленно, плавно, ощущая, как мышцы даже без Пламени нагреваются, тают, растягиваясь всё сильнее, подчиняясь его воле. Фламбе выдыхает, провисая ещё ниже. Опускает одну ладонь на пол, переносит вес на неё, делая опорой. Позвоночник выгибается, подстраиваясь, бёдра начинают дрожать, и Фламбе выдыхает ещё глубже, до рези в рёбрах, опуская и вторую руку, поднимая таз и неспешно, аккуратно сводя ноги вместе, одновременно выпрямляясь вертикально. Несколько секунд фиксации, вытянувшись в струну в стойке на руках, и Фламбе опускается, сдерживая полупьяное, шальное желание уйти в кувырок, чтобы встать. Он садиться по-турецки, на ощупь подтягивая к себе тканевый, обгорелый по краям, свёрток. Разматывает мягко, словно боится разбудить то, что находится внутри - два клинка в костяных ножнах. Слегка изогнутая сабля и такой же кинжал, оба - плавно сужающиеся к концу и едиными, стальными рукоятями-клювами. Вместо классических цветов дамасскую сталь узором изрезали языки пламени - в память о спасении жизни шаха из огня. Пульвар и чурра. Мата рассказывала, что их получил ещё дед её деда в награду за верную службу и подвиг. И каждый мужчина их рода поднимал их, чтобы защитить семью. Но вот уже полвека эти клинки не знали крови. И к лучшему. Фламбе берёт их - пульвар - в левую, целую, чурру - изувеченной, заново привыкая к весу, к тяжести оружия в руках, к потаённому холоду в металле. Единственное наследие, что ему удалось сберечь, единственное, что смерть ему открыла - от удара стена с тайником пала, чуть ли не выплёвывая свёрток с ними ему под ноги. Только Пламя знает, чего ему стоило не перерезать себе ими глотку на месте. Сталь льнёт к коже оковами - добровольными, тяжкими, не дающими ему нанести кому-то вред. Поёт, расходясь вместе с руками в стороны под строгий, безмолвный напев одними губами. Песня - она там, она внутри, вместе с боем барабанов и трелями флейт, рождается, становясь всё громче с каждым шагом по кругу. В его племени Аттан всегда танцевали на пять шагов и с оружием. Пусть кочевники дали ему имя, но суть безымянных веков существования изменить не смогли - больше бой, чем танец, больше рёв, чем песня. И ему... ему очень надо сразиться со своими страхами. Хотя бы так. Шаг - и первый удар, чуррой в обратном хвате, поперёк. Неспешно, чтобы противник точно успел отпрыгнуть или уклониться. Предупреждение - Ты никогда не вкладываешь в первый удар много силы, почему? - он перехватывает за локоть, гася инерцию. - Потому что не хочу, чтобы он стал последним. С моей силой почти любой бой может стать убийством. - отводишь взгляд, совестно. И перед ним, и перед своими желаниями. - Быстро. Слишком быстро. Ответ звучит слишком понимающе: - Поэтому предпочтёшь, чтобы он не начинался вовсе? Второй - прыжком, ставя перекрещенными лезвиями блок. Защита Кулак бессильно ударяет в скрещённые блоком предплечья. - Сконцентрируйся. Ты почти успел. Почти. - Разве это - не бесполезно в принципе? У меня нет ни шанса! - вырывается обиженное, непрошенное, раздражённое. Не собственной слабостью - чужой силой. Это... действительно не имеет смысла - зачем ему ранить тех, кто ему дорог? Того, кого он наоборот, хочет защитить? - Шанс есть всегда. - возражают веско, также, как пальцы хватают опущенный подбородок, заставляя поймать взгляд. - Не важно, насколько он мал, важно - готов ли ты его использовать. Ещё раз. Ты поднимаешься. Конечно же, ты поднимаешься. Ты не можешь его подвести. Туго, до боли в затылке, затянутая коса змеёй рассекает воздух на третьем шаге - в присяде, с резким взмахом сабли наискось, казавшимся невозможным в таком положении. Финт Он задыхается от восторга, закатывая ярко-зеленые глаза, напоследок со стоном прикусывая губу. Как слепец, ведёт кончиками пальцев по лицу, пока ты не перехватываешь его руку, чтобы заклеймить вызолоченные вены губами, пока он шепчет: - Какой же ты красивый... Я так сильно тебя люблю... Будь со мной, Аждархи. Ты отшатываешься первый, обрывая поцелуй, наконец-то понимая, почему на языке такая горечь. Обман. Это всё обман. Чётвертый шаг - и клинки рассекают воздух крыльями. Неровными, неравными, но слаженными, беспощадными в своей скорости. Атака Меч пронзает плоть стремительно, точно небо - молниевый всполох. Боль - незначительна, капля по сравнению с той, что плещется внутри. Но удар что-то ломает: не кости, не плоть, а что-то болезненее и ближе. И доламывает, когда огромная рука обнимает его, бережно, слишком бережно, слишком мягко и заботливо. Непривычно-нежно. Это пронзает сильнее любого меча - нежность голоса под толщей металла. - Вот так, тише, тише... Это - мучительнее любого удара. Пятый - крылья смыкаются коконом, готовые к любому чужому шагу. Парирование Старенький телевизор с трещиной на боку беззвучно рассказывает криминальные события дня, пока руки продолжают монотонную работу: собрать-отсортировать-скрыть-сжечь. Кому, как не тебе, знать, насколько важным не только устраивать пожары - но и убирать после них? То, что могло стать чьим-то спасением и погибелью, не просто рутина, а действительно важное, чертежи, таблицы и шифры скрываются в огнеупорном тубусе. Может быть, ты и разрушил всё, но ты точно не можешь позволить всё уничтожить. Хотя бы из банального уважения к чужому труду и собственным силам. Взгляд сам собой поднимается к экрану, чтобы взгляды, пусть даже так, столкнулись. Он вернётся. Он всегда возвращается. И ты будешь готов к тому, чтобы принять его гнев. Шаг за шагом, круг за кругом, ускоряясь на столько, что даже сердце не поспевает. Миг - и Фламбе замирает перед зеркалом на середине движения, заполошно дыша: пульвар впереди, лезвием к противнику, к зеркалу, чурра - в нём же почти касается обнажённой шеи. Фламбе не закрывает глаз, болезненно-красных, пока не опускает руки. Пока вслепую не отступает назад, к ножнам, не досматривает, как отражение вкладывает в них клинки. Лишь тогда - можно. Можно упереть ладони в пол, чтобы не упасть, можно застонать, выжмуривая слёзы из уголков. Он справился. Он снова справился, победил в себе желание навредить. Только победой это не ощущается.

***

Сеанс у мозголома - как никогда вовремя. Фламбе откупается дорогим кофе и ему позволяют двадцать минут молчать, нервно постукивая в ритме аттана по подлокотнику, пока не выдыхает: - Сегодня... мне снился сон. Связанный с моим пленом. Это не совсем ложь - сны тоже были, хоть он их и не помнит. Но это - безвредно, самое безобидное, что он может сказать вместо правды. Она кивает, тут же спрашивая. - Вам удалось заснуть после? - Да, хоть и не сразу. - кивает Фламбе, продолжая. - Минимальное отклонение от распорядка дня. Ритуалы - неотъемлимая часть его бытия. Не только магические - привычки, обещания, встречи, расписание - тоже своего рода обряды. То, что связывает его с миром, напоминает о том, что он способен контролировать хоть что-то в своей жизни. Он спал шесть с половиной часов - довольно много, учитывая, сколько может обходиться без сна вовсе. Прополол грядки. Потренировался. Принял душ. Приготовил завтрак - не только себе, в качестве усиленного обеда (после ночи кусок в горло не лез и он не стал себя перебарывать в этом), но и Призме с Робертом (тот вчера написал, что как раз закончил с контейнерами и вернёт сегодня, значит, от еды точно не откажется). Вольфрамовые невидимки, крепящие низкий пучок, в который собрана его коса - материальное воплощение самоконтроля. Ритм аттана обрывается, когда она снова поднимает на него взгляд. - Что вы ощущаете сейчас? Дерево под пальцами. Тепло солнечных лучей, льющихся из-за стекла. Упакованное в тончайшую обёртку профессионализма принятие и желание помочь - руку протяни, слово скажи - прорвётся, окутывая защитным жилетом поддержки и безопасности. Слишком много, чтобы чувствовать самого себя. - Нервозность пополам с усталостью. Немного желания убежать - но оно возникает у меня каждый раз, когда я здесь. Она вежливо приподнимает уголки губ, давая понять, что попытка в юмор, в более-менее здравую защитную реакцию, не прошла незамеченной. Как и честность. - Фламбе. Вы - один из сильнейших супергероев, что мне знакомы. В её словах - ни грана фальши, а ведь она знает Блонди Блейзер и с прошлой недели начала курировать Феномачо - они даже согласовывали возможность изменения графика встреч, чтобы увеличить количество сессий у второго. Но и его она тоже знает, с той самой, самой-самой первой, ещё в тюрьме, проверки на присоединение к программе "Феникс". - Подобное не повторится уже потому, что вы - изменились. Даже если вы окажетесь бессильны, рядом с вами есть люди, что смогут помочь. Смогут спасти вас. Откат - одно из самых стабильных, практически обязательных явлений в выздоровлении. Карающая длань баланса. К счастью, у Фламбе они происходят не так часто - всего-то по одному на каждое письмо. И с каждым разом брать себя в руки всё легче. - Вы больше не жертва. Он зажмуривается перед тем, как начинает хохотать. Да. Он - не просто какая-то жертва. Он - куда ценнее.

***

- О мой Бог, Бей, ты выглядишь просто супер! - выдыхает Призма, любуясь. Роберт даже жевать прекращает, на пару секунд, потягиваясь и заглядывая в журнал. Видимо, не зря пятничное задание для Водобоя, Феномачо и Фламбе в итоге обернулось фотосессией - одна из фотографий красуется прямо на обложке. Но внутри - куда интереснее. Роберт смакует, пополам с едой, отведённые ему страницы - чёрно-белые, не считая цвета глаз и Пламени, но и его довольно мало, если не считывать то, что таится внутри самого Флабе. Как и суть - в названии: "Космос. Океан. Пламя." Феномачо, с тёмно-зелёными глазами, выглядит одновременно чуждым и родным, но завораживающим. Так взгляд замирает на родом доме, давно уже потерянном, разрушенном, плывущем в космической пустоте. Герм, изящный и плавный до резкости, с прозрачными аквамариновыми глазами ощущается настолько внушительным и беззащитным, что это сбивает с толку, нечто исконным, даже древним, хтоническим, лишь усиленное молодым обликом - кажется, Роберт начинает понимать, почему Фламбе его опасался. А вот он сам... Никакой грубости, кроме графичной чёткости. Никакой нарочитой пошлости, страстности или китча - только классика, возведённая в монохром дуальности. Фламбе, строгий, точно выведенный мастером каллиграфии, выверенный до последнего полутона, само воплощение самообладания. И это - правильно, потому что Пламя - первая из стихий, прирученная людьми. Роберт даже не знает, хочет ли он расцеловать фотографа или дать ему в морду за то, что теперь все, все могут увидеть Фламбе таким. Нечто внутри него ревниво стёсывает с рёбер металлическую стружку. - Хах, а как иначе? - только и произносит Фламбе, словно дебют в модельном журнале, словно его совершенство на фото - нечто само собой разумеющееся. Роберт скашивает глаза вбок, тут же натыкаясь на взгляд Призмы. Острый локоть укоризненно тыкает его под ребро, но он лишь отрицательно качает головой, задумчиво прикусывая губу - он тоже не знает, что с Фламбе. На вчерашнее, очевидное, это не похоже, точно также, как привычный низкий хвост - на пучок в основании шеи. Фламбе тише, не настолько, чтобы это заметили остальные, но ощутимо, когда он вблизи. Роберт показывает пальцем сначала на себя, затем на Призму, спрашивая без слов, кто будет вести допрос, но получить ответ не успевает - в комнате отдыха появляется Блейзер и незнакомая молодая женщина. - О, отлично, вы все здесь! - преувеличенно бодрым тоном начинает она. - Что ж, команда Зет, поздравляю, и позвольте вас познакомить с... - Полиция Лос-Анджелеса! - широко, чётко, а главное - громко произносит дама, делая шаг вперёд, и Роберт наконец-то замечает значок на её груди. Не проходит и секунды, как Громила восклицает: - Чёрт, копы, валим! Кажется, эти оболтусы никогда не перестанут его удивлять, а всё потому, что вся, буквально вся команда поддаётся панике мгновенно: Феномачо подхватывает самого Громилу, готовясь бросить его подальше, пока Куп рывком скользит к двери, Голем начинает высовываться из окна, чтобы вывалиться наружу, причём, Водобой его подталкивает. Призма начинает троится, и даже Фламбе дёргается - но лишь для того, чтобы сделать подножку Невидиве, с матом падающей на пол. Роберт ещё успевает отметить, что ногу он выставил за несколько секунд до того, как та появилась, когда рявкает: - Стоять! Блять, стойте, идиоты! Никто не собирается вас арестовывать! - Роберт со стоном поворачивается к женщине. - Я ведь прав? Если бы его придурки что-нибудь натворили - он бы узнал об этом одним из первых, а так... - Всё верно. - кивает она, ухмыляясь и явственно наслаждаясь зрелищем. - Полиции Лос-Анджелеса требуется ваша помощь. Снова. - И мы будем рады её оказать! - подхватывает Блонди Блейзер, поворачиваясь к виновнику. - Ведь так, Фламбе? Тот только хмыкает, не отрывая взгляда от женщины, бьёт себя кулаком в грудь, выпрямляясь. - А куда я денусь? Наш долг - защищать и служить. - после чего уже другим тоном спрашивает, протягивая свою ладонь: - Что вам нужно, детектив Морган? - Лейтенант Морган. - поправляет та, и внезапно широко, искренне улыбается - точно как и Фламбе. Морган хватает его ладонь крепко, соприкасая руки до локтя. Роберт щурится - так незнакомцев не касаются, хватка слишком крепкая. Так приветствуют лишь друзей, тех, кто дорог вне зависимости от времени и расстояния - он сам так здоровался с Чейзом. И её, и улыбка Фламбе пропадает, когда она произносит всего одно слово. Одно слово, становящееся проклятьем. Имя. - Мария.