Карамельный Прометей

Призма сидит на стуле и настолько выразительно и звонко клацает каблуком об пол, что Фламбе слышит, как Свет хрустит стекольной крошкой. Но, он был бы плохим другом, если бы не знал, как справиться с чужой обидой. Фламбе садится рядом и нарочито медленно вытаскивает из сумки сначала термос, а затем - стеклянный контейнер, от которого, стоило только снять крышку, на всю комнату распространяется убойный запах сливок, фисташек и розовой воды. Ноздри Призмы голодно дёргаются, но она лишь сильнее поджимает губы, начиная стучать вдвое чаще. Однако Фламбе лишь улыбается, открывая термос и наполняя кружку-крышку, дополняя сливочную сладость ароматом очень, очень хорошо сваренного кофе. - Ой, да иди ты! - Призма тянется вперёд, забирая из его рук вилку и кружку, сначала накалывая кусочек обсыпанного ореховой крошкой десерта, поглощая его со стоном, а потом с тем же стоном делая первый глоток. Биин-го! Против его пир шара у Лучика нет шансов. - Он тёплый. - Фламбе не понимает, как Призма успевает есть, прожигать его возмущённым взглядом и говорить с ним не создавая двойников, но ей удаётся. - Ты что... - Ну да. - он кивает, подтверждая её догадку. - Встал пораньше и приготовил его специально. Для тебя. Призма делает ещё один укус и сердито тычет ему вилкой в лицо. - Даже не думай, что это изменит то, что ты - скотина. - Я не надеялся. - совершенно честно фыркает он. - А вот неделя готовых домашних обедов... Призма сглатывает. Пусть она уже и поглотила половину контейнера, но она знает, насколько хорош Фламбе в готовке. - Хэй, вообще-то я уже получила свой мешочек счастья вчера, так что.... - она задирает нос, но Фламбе улыбается ещё шире. -... его хватит тебе только на выходные. - Фламбе знает, что он слишком много готовит на их четверговые посиделки, но это отдельная радость - отдавать еду гостям с собой, зная, что она может порадовать их позже или они могут разделить её с другими. А уж Призма никогда не уходит обделённой - он подозревает, что Айша считает её слишком худенькой, но зато теперь у неё ещё две тушки, которые нужно основательно подкармливать. Призма раздражённо цыкает, а Фламбе продолжает соблазнять. - Да ладно, только представь, всю неделю домашние обеды любой кухни мира, что пожелаешь, от джамбалайи до крепов, от суши до фиш-енд-чипс. Она представляет - Фламбе чувствует это по тому, как Свет трепещет, рассыпается искрами и собирается вновь воедино, предвкушая вкус. У него есть подозрение, что он мог бы просто по очереди называть блюда, пока Призма не захлебнётся слюной и не простит его.. Призма всё ещё подозрительно зыркает из-под чёлки, сгребая к себе ближе контейнер и термос, но ест медленнее и произносит спокойнее. - Две недели. И не забудь про кофе. - Хорошо. - они пожимают руки, и затем Призма фыркает, возвращая на лицо самодовольную улыбку. - Но, хэй, я поверить не могу, что ты втюрился в нашего доходягу! Фламбе улыбается одним уголком рта, спокойно (о, Пламя, кто бы знал, чего ему это спокойствие стоило!) замечая. - Призм, ни слова. Я не готов это с кем-либо обсуждать. Даже с тобой. И Роберта - тоже не доставай. И всё равно, как бы он ни старался, Призма давиться от удивления. После кашля, её ладонь всё ещё прижата к груди, когда она хрипло выдыхает. - О, нет... - Свет вспыхивает тревожно-голубым. - Всё настолько серьёзно? Фламбе склоняет голову, двумя руками вцепляясь в затылок и стонет. - Лууучик! Всё что мог - я уже сказал. Хотя, стоп, нет. - он выпрямляется, смотря ей в глаза. - Я же хотел поговорить с тобой. Не о Роберте, а о тебе. - Фламбе замедляется, делая несколько вдохов, перед тем, как подобрать слова. - Я знаю, что ты чувствуешь обиду и растерянность, что ты уязвлена тем, как мало времени в последнее время мы проводим вместе. - Призма уже готова вспылить, он чувствует, как её Свет ощетинивается искрами, готовясь уколоть, и накрывает ладонь своей, передавая через Пламя всю ту тоску и боль, всю признательность и вину за то, что он заставил её это испытать, и она замирает. - Я извиняюсь за это. Что бы ни произошло, не происходило, ты - важный для меня человек, и единственные причины, по которым я молчу о чём-либо - я либо хочу тебя защитить, либо хочу быть уверенным в том, что скажу тебе. Прости меня. Призма прикусывает губу, сдирая с неё помаду и рычит. - Чел, ты!!! Ты, сволочь, ты же понимаешь, что после такого я не могу тебя не простить?! Фламбе фыркает, тянет вторую руку, чтобы провести поверх её кос, поглаживая и тянет лукаво. - На это и был расчёт. Призма фыркает, но накрывает его руку своей ладонью, заставляя гладить интенсивнее и прикрывает глаза от ласки, точно требовательный кот. - Ну ты и мерзавец...

***

- Так... - Фламбе щиплет переносицу, размышляя. - Ну не кляп же на него надевать? Марид возмущённо булькнул, отлетая от плеча замершего Водобоя, начав мельтешить перед его лицом, но Фламбе лишь отодвинул его подальше ладонью, искрами передавая, что не собирается вредить воднику. Он же не дурак! - Или, может, он просто будет дышать ртом? - Ты забыл о том, что он может дышать под водой? - напомнила Куп, и Фламбе чертыхается шёпотом. - Точно... а как тогда? Как ты сама с этим справлялась? - спрашивает он, но Куп лишь жмёт плечом. - Никак. У меня была тень, и у всех вокруг - тоже. У меня не было нужды её... извергать. Вот ты, как прекратил дышать огнём? Быть стихией - также естественно, как дышать. Иногда, наравне, потому что зачастую те, кто использую её неосознанно, предпочитают пути, придуманные природой - например, через рот, как это было у Водобоя. - Не помню. - Фламбе машет рукой. - Я был совсем маленьким, но точно знаю, что это прекратилось до того, как я... О, точно... Фламбе резко повернулся к Водобою, который ожидал, что они решат, и, схватив его за плечи, немного безумно приказал: - Пой! - Что?! - взвизгнул тот, и Фламбе, тряхнув его, пояснил: - Пой! Пока ты поёшь, твой рот не может быть занят водой! Ну, давай! - Фламбе отпустил его, напоследок хлопнув по плечу, но Водобой залепетал. - А-а что петь? - Что угодно! Главное, даже не думай затыкаться, пока я тебе не скажу, ясно? Водобой кивнул, а затем, зажмурившись, немного зажато и не в такт, начал напевать. - Снова слышу этот шепот прибоя. Кто я, где моё сердце - знает лишь одна вода... - Чёртов Дисней... - прошипел Фламбе сквозь зубы, но затем выдохнул полноценно. У Лейлы только-только закончилась фаза Холодного сердца и он ещё не до конца отошёл от травмы. - Ладно, ладно, я сам сказал, что угодно. - он обернулся на Водобоя, что стал петь чуть громче и признал: - Хотя, если бы он запел "Отпусти и забудь", я бы его придушил. Он снова повернулся к Водобою, зыркнул, напоминая, чтобы тот не прекращал петь и поднял его руки выше, снимая перчатки и подсказывая: - А теперь - призови Воду. Через руки. У тебя получится, чёрт возьми, у тебя есть кожа, в ней сотни дырок-пор! Водобой, как мог, кивнул, его ладони затряслись, пока он пел: - Каждый новый шаг, каждый поворот. Каждый след и знак вновь меня ведёт. В мир больших ветров и бездонных вод. Я хочу уплыть… Фламбе аккуратно обошёл его полукругом, вставая рядом, плечом к плечу, нарочито мягко, подражая, позвал Пламя, медленно воплощая его на кончиках пальцев вытянутых вперёд ладоней. - Смотри, вот так. Смотри и повторяй. - Только сердце мне не про то поёт. Что не так со мной? Он чувствовал, как Волна прибывала, разбивалась, как о скалы, о тонкую кожу дрожащих ладоней изнутри, запертая в хрупкой человеческой оболочке, и её вибрирующий гул нарастал, усиливая тремор. Водобой на миг прикусил губу, набирая воздух перед куплетом, по его коже начал течь от упорства пот, и Фламбе, не сдержался: закрыл глаза, сосредотачиваясь и прося Пламя подсобить. И то мурлыкнуло треском хвороста, а затем он почувствовал, как Водобой дрогнул, охая, отступая на пару шагов из-за напора, и Фламбе улыбнулся. Получилось. Водобой, себе не веря, пропел со смехом: - Вижу солнечный путь на волнах хрустальных. Он за собой меня ведёт. И я знаю, что он хочет мне открыть свои тайны. Ну так вперёд! Сделай первый шаг, побори свой страх! Куп покачала головой, наблюдая за тем, как всё громче пел Водобой, и всё мощнее становились струи. - Ты слишком ему потакаешь. - Брось. - фыркнул мужчина, садясь рядом с ней. - Признай, если бы тропу открыла ты, избаловала бы ещё сильнее. Фламбе улыбнулся, видя, как Купе согласно кивает, жмурясь, но затем нахмурился, понижая голос. - Я... кое с чем столкнулся, впервые, может быть, ты знаешь, что это такое... В каких случаях люди могут нас услышать? Купе повернулась к нему, хмурясь от задумчивости. - Очень интересный вопрос... Поделишься, почему интересуешься? - она бросила на него взгляд, но Фламбе покачал головой и, кажется, это заинтересовало её ещё больше. - Ну ладно. Что ж, первое, и самое простое, некоторые ритуалы и артефакты могут улучшить слух людей настолько, чтобы они различили, но их следы настолько очевидны, что ты не стал бы о таком спрашивать. Второе - потомки. Если стихии в крови много, даже непробуждённой, они настолько настроены на неё, что могут уловить какие-то крохи. Третье - маги. - она закатила глаза. - Иногда эти извращенцы в своём занудстве доходят до того, что начинают учить язык какой-либо стихии. Но их ограничение очевидно, они не осознают, лишь заучивают услышанное, не говоря о том, что так могут говорить лишь с одной стихией, а не всеми. - Это все варианты? - нахмурился ещё сильнее Фламбе. - Ну, это самые известные, но... - Куп пожала плечами. - Есть ещё врожденные полиглоты, что знают все языки, включая наш и... Люди - восприимчивые создания. Они ко всем приспособляются. Я слышала, что длительное даже не использование, а просто пребывание с некоторыми особо мощными артефактами может повлиять на них подобным образом. Фламбе рыкнул, с силой проводя ладонью по лицу. Понятнее не стало. Магом Роберт точно не был, те - как спички в кислороде, слишком помпезные и яркие, такое не пропустишь. Артефактов у него при себе тоже не было, но... Но он услышал его Зов. И различил. Причём - сквозь Тень Куп, которая для того и собирала темноту, чтобы никто ничего не учуял и не помешал им. Мимо, обрывая мысли, пролетел Водобой, вопя во всё горло: - А в глазах каждый день океан бескрайний Меня зовёт за горизонт! Вот бы парус поднять, в путь отправиться дальний. Он свет прольёт на всё то, что там меня так долго ждёт! Погодите, пролетел?! - Придурок, приземляйся давай! - Фламбе начал крутиться, чтобы хоть понять, куда будет падать Водобой, но поздно: его крик сбил его концентрацию, и тот упал куда-то в крону атриумной сакуры, вызывая у той небольшое лепестковое облысение. - Я в порядке! - стон спустя отозвался Водобой, дёргая ногой и поднимая из ветвей руку с поднятым большим пальцем. Час от часу не легче... Фламбе тоненько, тихо-тихо простонал под нос, обернулся на Куп, едва сдерживающую смех, и прошипел, тыкая в её грудь пальцем. - Нет. Не-а! Натаскивать его на лётную лицензию будешь ты!

***

Роберт поставил перед ним стаканчик с чаем масала, ухмыляясь. - А он точно нужен тебе, а не Герму? Фламбе поднял лицо от столешницы, об которую бился, шепча: - Не начинай. Я удивлён, как он не сорвал голос, пока целый час вопил Моану. Потому что, естественно, летать Водобою понравилось и даже угроза переломать себе все кости, если приземление выйдет ещё хуже первого, его не остановила. Не говоря о том, что от восторга он буквально начал захлёбываться, ибо за один раз привыкнуть призывать её другим местом он не успел. Фламбе просто надеялся, что, хотя бы, он успеет приноровиться до того, как весь офис устроит за ним крестовый поход, наслушавшись фальшивого Диснея. И до того, как он сам надорвёт связки, помогая криками выровнять Водобою полёт. Роберт рассмеялся, присаживаясь напротив с разогретым в микроволновке контейнером. Пламя внутри довольно затрещало, видя, что контейнер - тот самый, с его едой и Фламбе спешно взялся за чай, чтобы скрыть румянец. Тёплый чай с молоком мягко скользнул по натруженному горлу, смягчая связки, издавшие благодарный стон за заботу. Роберт замер с открытым ртом позволяя плову упасть с вилки, но затем хмыкнул, прищурился и Фламбе уже сам чуть не подавился, когда тот замычал от удовольствия, делая первый укус. - Чёрт, я бы попросил рецепт, если бы умел готовить, но это очень, очень вкусно. - Я...рад, что тебе понравилось. - спешно допив чай, признал Фламбе. - Афганская кухня не всем приходится по вкусу. - Потому что не все обладают вкусом. - подмигнул, подбодряя, диспетчер. - Но мне... Мне она точно нравится: такая насыщенная, многообразная, пикантная... Его голос понизился и Фламбе слушал его, как завороженный, лишь краешком сознания, гулом Пламени осознавая, что тот говорит не только о еде. Он через силу закрыл глаза, выдыхая: - Роберт... - Помню. - рассмеялся тот. - Просто думал, как подвести ловчее. Ты свободен завтра? Фламбе поднял палец и заглянул в телефон. - У Призмы вечером выступление и я обязан там быть, но днём и утром - полностью свободен. - у него не было особых дел на субботу, кроме бытовой рутины, которую вполне можно было подвинуть или отложить. - Отлично, тогда давай встретимся в полдень, у центра? - улыбнулся Роберт. - Нам придётся немного проехать, но, надеюсь, сюрприз получится. - Да, отлично. - Замечательно! Тогда я пришлю детали позднее. - Роберт спешно, из-за звона вызова, доел, напоследок погладив его по голове, перед тем, как убежать. Фламбе, этого не ожидавший, посмотрел на кипящий в кружке чай и допил его одним глотком. Он никак не мог привыкнуть к тому, как его будоражил этот мужчина.

***

- Славься, славься огнекровый Зун! Надрывает струны сладкоглазый саз, вторит сотням благоговейных голосов. Сверкает под лучами святости гордый Ношак, поёт каждым своим камнем, молится наравне с людьми. Славься, славься, Солнцеликий! Ликуй, мир, ибо владыка снизошёл к тебе! Твои губы дрожат под пологом тончайшего шёлка - возносят хвалу, плетут молитву, древнюю, как горы, жгучую, что пламя, впитанную с вражеской кровью и материнским молоком. Лишь сердце - бьётся упрямо и ровно, точно молот ударяет по наковальне, граня тысячеслойный клинок, раз за разом, придавая металлу форму. Ты слышишь, как отдаляются голоса, оставляя вас одних, и лишь затем поднимаешь полотно с лица и замираешь. Он возвышается над тобой, величественный, как небо, и столь же недостижимый, хоть вас разделяет всего шаг. Золотая вязь укрывает его кожу тысячами стихов, сотни кос оплетают тело эбеновым пологом, и лишь глаза - живые, горящие, манящие. Ты делаешь шаг - не зная зачем, не зная когда, лишь чувствуя, что так - надо. Так - единственно правильно, самое верно, что ты делал в своей жизни. Он склоняет к тебе лицо - упрямая прядь, даже напитавшись розовым маслом, вырывается из кудрей, смягчая совершенство страстью, делая чётче очертания извечного огня за рубиновой гранью глаз. Ты тянешь к нему руку, не зная, чего коснуться в первую очередь, но он делает это первым, соприкасая ваши длани. Солнце в его жилах жжёт, но боли нет - лишь тепло, от которого плавятся кости и поёт душа. Ты видишь, как просвечивает твоя кожа, видишь, как сливается кровь, твоя и бога, змеёй алого золота оплетая запястья, и закрываешь глаза. Вот и всё. Жертва принята. Искра жизни вернулась к Пламени. Он поднимает твою руку, поворачивая тебя по кругу, чтобы прижаться грудью к спине. Его плоть - молочный мрамор, тёплый жертвенный алтарь, он клеймит запястье поцелуем, прижимая ладонь к своей щеке, и ты не можешь сдержать стона, ощущая, как пламя зарождается внутри тебя, отдаваясь ниже, в пах, постыдной крепостью. Но разве в любви к богу может быть что-то постыдное? Его губы - молоко, мёд и перец, родниковая вода в пустыне, первый снег, таящий на языке. Ты стонешь, собирая этот вкус, и не можешь насытится, и стонешь ещё громче, когда его руки начинают плавить, снимая с тебя ритуальное облачение: золотые цепи с лазуритом и белый шёлк. Сначала плечи, чтобы прижаться ещё ближе, затем руки, избавляя от томной тяжести, чтобы обнять ещё крепче, грудь, чтобы пьянеть от воздуха на каждом вздохе и обласкать кончиками пальцев ареолы. Бока, чтобы пробежаться по ним, как по струнам, спускаясь всё ниже, к бёдрам, уже голодно поднимающимся выше, выпрашивая ласку. Ему больше не нужны молитвы, но он медлит, позволяя тебе самому решить, будешь ли приносить эту жертву. Но твоё сердце уже плавится, вторит Солнцу в его груди и ты тянешь руку вниз, сжимая ткань и металл, позволяя цепям скользнуть ниже и переступаешь, обнажаясь всецело: телом и душой. Он выдыхает жарко, почти жалобно, и рубиновый взгляд бликами скользит по коже, голодно, но плавно. Пальцы обхватывают фаллос бережно, едино, бархатным жарким пленом, и ты вскрикиваешь, чувствуя, как горишь изнутри, и не можешь замолчать, пока семя не окропляет золото перламутровыми каплями. Ноги подгибаются, но он держит тебя, целует влажные от слёз веки, греет своим присутствием. Ты поворачиваешься в его руках, лицо - к лицу, чресла - к чреслам, плоть - к плоти. Сердце - к клинку. Осколок льда, что древнее вечности в грубой оплётке булата, прорезает каменную грудь выпуская свет и ихор, тут же вспыхивающий языками пламени на коже, но... Он лишь обнимает тебя крепче, вонзая клинок ещё глубже и целует вновь, и ты чувствуешь его улыбку губами. Умирающий бог смеётся, осыпая твои плечи поцелуями, а рубиновые глаза стекают кровавыми слезами по щекам. - О, азизам... - его голос - огненная буря в ладонях, самум в сердце, желание, которое лишь стало в тебе крепче, почти нестерпимым, но ныне - никогда неутолимым. - Не вини себя. Я всегда знал, что ты меня похоронишь... - Ебать! Роберт распахивает глаза, и пальцы сами тянутся к губам, собирая привкус молока и мёда. Совсем как тогда... и как во сне... Он стонет, с усилием проводя ладонями по лицу. В кои-то веки отсутствие кровати сказалось на благо - падать неоткуда. Да и ниже - некуда. Хотя... что неправильного в том, чтобы возбуждаться, представляя человека, с которым встречаешься? Он ворчит, постанывая, опуская руки ниже. Ведёт по шее, уже горячей, как и всё тело, по груди, задирая ткань, шипя, когда та задевает вставшие соски. Приятно, но мало, как же мало! Роберт выдыхает долго, ведя пальцами ещё ниже, проникая под резинку. Ткань влажная, сон был слишком горячим, чтобы он продержался долго, и он подкручивает одной рукой головку, а другой спешно спускает бельё ниже и затем обхватывает ствол, проводя по нему, успевая пару раз передёрнуть перед тем, как достигнуть оргазма. Истома свинцом заливает кости, довольным, но жадным металлическим гулом отдаваясь в виски. Роберт прикусывает губу, ощущая, что желание, хоть и спало, но не покинуло его до конца, и выдыхает в потолок усталое. - Мне никогда в жизни не было так тяжело быть правильным.