Дочь Сириуса Блэка: Вайолетт Блэк

В Ист-Энде Рождество пахло не имбирем, а сырым углем и дешевым джином. Для Вайолетт Афанасии Блэк 21 декабря 1990 года было не просто днем рождения, а двойной сменой. Утром — три часа в пекарне мистера кашляющего Уоткинса, днем — два урока математики с сыновьями мясника, вечером — присмотр за годовалым ребенком соседки. Она вернулась домой к десяти вечера. Вайолетт исполнилось одиннадцать. Она была худой, бледной, с копной тяжелых темных волос и глазами цвета васильков — наследство, которое она не просила. — С днем рождения, крошка! — Люси Джейн Блэк ворвалась в кухню, обдав дочь облаком морозного воздуха и тяжелым, приторным запахом чужих духов. Мать была шумной до мозга костей: резкие движения, слишком громкий смех, размазанная помада, которая не скрывала дрожи в пальцах. На кухонный стол, покрытый липкой клеенкой, упала картонная коробка. Эта коробка была влажной и покрытой инеем, который тут же начал подтаивать в тепле кухни. — Гляди, что я достала! — выдохнула Люси, сияя глазами. — Настоящая «Виеннетта»! Прямо из морозилки в «Айсленде». Вайолетт посмотрела на коробку так, будто это был ларец с драгоценностями. Она знала, что этот торт-мороженое стоит больше фунта — целое состояние, когда на счету каждый пенни. Она вспомнила, как вчера вечером за дверью тяжело дышал «святой» отец Томас, и как мать потом долго смывала с себя этот визит, шурша в ванной дешевым мылом. — Спасибо, мам, — тихо сказала Вайолетт. Ее пальцы коснулись холодного картона. — Тетя Грейс сказала бы, что сладости в пост — это грех. — Грейс в могиле, Вай! — Люси всплеснула руками, сорвавшись на крик. — Она учила тебя молиться, но молитвы не заставят это таять у тебя во рту! Мы Блэки, мы заслуживаем праздника! Люси засуетилась, запуская руку в глубокий карман своего поношенного пальто. — И это еще не всё... Раз уж ты у меня теперь взрослая. Одиннадцать лет! На стол, рядом с подтаивающим тортом, легли шерстяные перчатки. Они были ярко-синими, а на тыльной стороне каждой красовалась вышитая мордочка Микки Мауса в красном колпаке. Для одиннадцатилетней Вайолетт, работающей в пекарне и приглядывающей за чужими детьми, они выглядели слишком детскими, почти нелепыми. Но они были новыми, из "Вулвортс", и от них пахло магазином, а не старьем. — Чтобы руки не мерзли, когда на улице у Уоткинса работаешь, — прошептала Люси, и ее голос на мгновение стал надтреснутым. — Твой отец... он скоро придет. Он заберет нас в замок. Там золото, Вай. Там эльфы и настоящие звезды, которые можно трогать руками... Вайолетт взяла старый нож с треснувшей ручкой и вскрыла коробку с мороженым. Внутри покоилось белое архитектурное излишество: волны ванильного крема, переложенные тонкими, ломкими слоями темного шоколада. Пока девочка рассматривала торт мать перехватила инициативу и взяла нож. Мать не стала ждать, пока он немного отойдет от мороза, как советовали в той рекламе, что крутили в витринах электроники. — Слушай, Вай! Слышишь? — Люси с нажимом вонзила лезвие в волнообразный гребень. Раздался отчетливый, породистый хруст. Тончайшие листы шоколада, запрятанные внутри ванильных волн, ломались с сухим щелчком. Этот звук не принадлежал их кухне с подтекающим краном и запахом сырого угля; он принадлежал гостиным из рекламы, где женщины носили шелковые халаты, а не засаленные пальто. Люси отрезала два неровных ломтя. Торт соскользнул с золотистой картонки на щербатые тарелки. Вайолетт взяла ложку. Мороженое было ледяным, колючим от инея, который успел схватиться в дешевой магазинной морозилке, но шоколад… шоколад таял мгновенно, оставляя на языке жирную, сладкую горечь. — Как в замке, — пробормотала Люси, жадно слизывая каплю белой пены с верхней губы. — Там у них целые горы такого, Вай. Вместо снега. Вайолетт медленно жевала холодную массу. Шоколадные пластинки застревали между зубами. Она смотрела на синие перчатки с Микки Маусом и понимала: замок отца — это такая же «Виеннетта». Красивая обертка, хруст на один укус, а внутри — пустота, которая растает прежде, чем ты успеешь согреться. Она верила только в заработок от подработок, а не в мамины фантазии о принце. Стук в дверь раздался внезапно. Он был сухим, властным и совершенно не походил на робкое царапанье клиентов матери. Люси замерла с помадой в руке. Её лицо мгновенно превратилось в белую маску. — Опека... — выдохнула она. — Каникулы же! Почему они пришли сейчас? Наверняка пастор настучал, что я... что мы... Вайолетт не шелохнулась. В одиннадцать лет она знала законы улиц лучше матери. Она вытерла руки о фартук и встала перед дверью, загораживая Люси собой. Она вскочила, опрокинув стул. — Спрячься, Вайолетт! В ванную, за шторку! Если они увидят, как мы живем, они заберут тебя в приют. А я... я не переживу! Вайолетт почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не боялась магии, она боялась Системы. Для ребенка из Ист-Энда «опека» была страшнее любого монстра — это были люди, которые разлучали семьи навсегда. — Тише, мама. Я не уйду. Она открыла дверь, готовая выдать заученную ложь о том, что мать работает швеей на дому и у них всё нормально с деньгами. Но на пороге стояла не социальная служба. Женщина в изумрудно-зеленом плаще и остроконечной шляпе выглядела как персонаж из тех самых безумных сказок Люси. Её взгляд, строгий и пронзительный, замер на лице Вайолетт. — Мисс Блэк? — голос женщины дрогнул. — Вайолетт Афанасия... Блэк? — Мы ничего не должны! — выкрикнула из глубины комнаты Люси, её голос сорвался на визг. — Уходите! Я не отдам её в приют! — Я не из приюта, — мягко сказала незнакомка, проходя в тесную конуру. Она окинула взглядом обшарпанные стены, кучу грязного белья и пустую кастрюлю. — Я профессор Макгонагалл. Из Хогвартса. Люси замерла. Люси задохнулась. Её глаза расширились, а руки взлетели к лицу. — Магия... — прошептала она, и в этом шепоте было столько благоговения, что Вайолетт стало тошно. — Это он. Это от него! Сириус... Он прислал вас, чтобы забрать нас? Где он? В том замке? Макгонагалл окаменела. Она медленно перевела взгляд с обезумевшей от надежды матери на маленькую девочку, которая смотрела на неё со смесью подозрения и ярости. — Вы знали Сириуса Блэка? — тихо спросила профессор. — Он мой муж! — соврала Люси (они никогда не были в браке, но она верила в это всеми фибрами души). — Он ушел в мае семьдесят девятого. Сказал, что идет на войну. Что спасет мир и вернется за нами! Минерва Макгонагалл медленно опустилась на колченогий стул. В маленькой кухне Ист-Энда стало невыносимо холодно. Макгонагалл тяжело вздохнула. Она убрала палочку, и её лицо стало ещё строже, чем прежде. — Мисс Блэк. Вайолетт. Я здесь, потому что имя Вайолетт появилось в списках Хогвартса. Она — ведьма. Такая же, каким был её отец. —Был?— Вайолетт поймала это слово в воздухе. Она была слишком умной, чтобы пропустить прошедшее время. — Почему «был»? Он что? Мертв? Люси застыла, ожидая ответа. Весь её мир сейчас висел на губах этой женщины. — Хуже, — отрезала Макгонагалл. — Десять лет назад Сириус Блэк совершил чудовищное преступление. Он предал своих лучших друзей и убил тринадцать людей на одной из улиц Лондона. Говорят, он смеялся, когда его уводили. Сейчас он находится в Азкабане — тюрьме, откуда не возвращаются. И он никогда не выйдет на свободу. Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной. Вайолетт видела, как жизнь медленно вытекает из её матери. Люси не закричала. Она просто осела на пол, как сломанная кукла, глядя в пустоту. Её мечта, её единственное оправдание того, почему она продавала свое тело десять лет, рассыпалось в прах. Её волшебный принц был монстром. — Значит, — голос Вайолетт прозвучал неестественно спокойно для одиннадцатилетнего ребенка, — вы пришли сказать, что я — дочь маньяка? Только ради этого? — Я пришла сказать, что у тебя есть будущее, — мягко ответила Макгонагалл, подходя ближе. — Ты не несешь ответственности за грехи отца, Вайолетт. В Хогвартсе ты сможешь стать кем-то другим. Вайолетт подошла к матери и положила руку ей на голову. Её глаза были сухими. В них не осталось места для сказок, только для чистого, дистиллированного холода. — Значит, золота не будет, — сказала девочка, глядя прямо в глаза Макгонагалл. — И замка тоже. Профессор протянула ей конверт из тяжелого пергамента. — Замок есть, Вайолетт. И в нем ты научишься силе, которая позволит тебе больше никогда не бояться таких, как этот район. Твое имя появилось в книге только сейчас, потому что ты — «неучтенный» ребенок. Сириус никогда не говорил, что у него кто-то есть. Вайолетт взяла письмо. Она посмотрела на тихо и беззвучно рыдающую мать, и на свои красные от работы руки. Вайолетт не сводила глаз с письма, но не спешила его открывать. В её мире за всё нужно было платить — за аренду конуры в Ист-Энде, за лекарства тети Грейс, за молчание пастора. — Сколько? — резко спросила она, перебивая профессора. — Прости, дорогая? — Макгонагалл на мгновение растерялась. — Сколько стоит обучение в вашем замке? — Вайолетт сделала шаг вперед, загораживая собой мать, которая всё еще сидела на полу в прострации. — У нас нет денег на частные школы. И на государственные тоже нет, если там нужна форма. Я работаю в пекарне и репетитором, но этого едва хватает на еду. Если ваше приглашение — это счет, то можете забирать его обратно. Макгонагалл посмотрела на девочку с глубоким уважением, за которым скрывалась горечь. Она видела одиннадцатилетнюю девочку, которая говорила как бухгалтер, привыкший к банкротству. — Обучение в Хогвартсе бесплатно, Вайолетт, — мягко ответила Минерва. — Школа финансируется Министерством магии. Девочка отрыла письмо и пробежалась по словам. — А учебники? Форма? Котлы? — Вайолетт кивнула на список в письме. — Пергамент и перья наверняка стоят не дешево! Люси за спиной дочери подала голос — хриплый, надломленный: — У Сириуса было золото... Блэки были богаты, как короли... Профессор, разве он ничего не оставил ей? Макгонагалл поджала губы. — Все счета Сириуса Блэка были заморожены Министерством после его ареста. Доступ к ним закрыт. Однако... — она быстро посмотрела на Вайолетт, — для таких случаев у школы есть специальный фонд помощи. Тебе купят всё необходимое. Это не кредит, Вайолетт. Это инвестиция в твой талант. Вайолетт прищурилась. Слово «помощь» она ненавидела больше всего на свете — оно пахло жалостью и унижением. — Значит, я буду ходить в обносках из благотворительного фонда? — её голос был сухим и колючим. — Чтобы все видели, что я нищая? — Ты будешь ходить в такой же мантии, как и остальные, — отрезала Макгонагалл, восстанавливая свою строгую дистанцию. — В магическом мире не важно, сколько у тебя в кошельке, пока ты держишь в руках палочку. Вайолетт на мгновение замолчала, обдумывая сделку. Если школа бесплатная, это значит, что те деньги, которые она заработает в пекарне за оставшиеся месяцы до сентября, она сможет оставить матери. Это даст Люси шанс не открывать дверь «клиентам» хотя бы пару месяцев. — Хорошо, — Вайолетт наконец вскрыла конверт. — Я поеду. Но мне нужно время, чтобы подготовить маму. И мне нужно знать всё об этом Азкабане. Если мой отец там, я хочу понимать, какую фамилию я собираюсь носить в вашем мире. Люси вдруг схватила Вайолетт за руку, её пальцы впились в кожу дочери. — Он не убивал, Вай... Магия... он показывал мне... он был добрым... — Добрые люди не оставляют своих детей гнить в Ист-Энде, мама, — Вайолетт мягко, но решительно отстранила её руку. — Хватит сказок. — Теперь мы живем по фактам, — отрезала Вайолетт. Макгонагалл молчала чуть дольше, чем того требовал этикет. Она повидала много маглорожденных: напуганных, восторженных, растерянных. Но в этой обшарпанной кухне Ист-Энда, глядя на девочку, которая в свои одиннадцать рассуждала как загнанный в угол взрослый, она впервые за долгое время почувствовала тяжесть своего долга. — Факты — это хорошо, — наконец произнесла профессор, и её голос смягчился на едва уловимую ноту. — Но даже фактам нужно время, чтобы уложиться в голове. Сегодня двадцать первое декабря, Вайолетт. Ваш день рождения. Вайолетт вздрогнула. Она и забыла. В этом доме праздники были лишь напоминанием о том, чего они не могут себе позволить. — И что? — буркнула она, отводя глаза. — В магическом мире в этот день полагается карета? — В магическом мире в этот день полагается немного тишины, — спокойно ответила Макгонагалл. — Я не поведу вас в Косой переулок сегодня. Там сейчас предрождественская суета, а вам... вам нужно побыть здесь. Собраться. Она поднялась, поправляя острые складки своей мантии, которая смотрелась в этой нищете как инопланетный артефакт. — Я вернусь за вами через неделю. Двадцать восьмого декабря. К этому времени вы успеете осознать всё, что я сказала, и, возможно, чуть меньше будете ненавидеть этот конверт. Макгонагалл кивнула Люси — коротко, но без тени брезгливости — и вышла, оставив после себя слабый запах сухой травы и надежды, которой Вайолетт так боялась. Когда за Макгонагалл закрылась дверь, комната погрузилась в тяжелое, ватное безмолвие. Вайолетт посмотрела на стол, и у неё сжалось сердце. Их праздник — их маленькая победа над нищетой — окончательно превратился в руины. На тарелке лежал торт «Виеннетта», который Люси с таким торжеством принесла из «Айсленда». Вайолетт знала, что мать отдала за него последний фунт и двадцать девять пенсов. Когда они сели за стол, он был прекрасен: хрустящие слои шоколада и белоснежные волны мороженого. Но пока Макгонагалл говорила о магии, министерствах и тюрьмах, торт незаметно умер. Теперь на тарелке колыхалось белесое месиво, в котором плавали обломки шоколадной глазури. Рядом лежали перчатки с Микки Маусом — подарок, который Люси, сияя, вручила ей в самом начале. Вайолетт коснулась их пальцами. Дешевый акрил казался теперь колючим и бесконечно далеким от мира бархатных мантий и древних замков. — Он же растаял, Вай… совсем поплыл, — Люси виновато улыбнулась, кивнув на тарелку, Она выглядела так, будто её саму только что выставили на мороз. — я думала, мы успеем… — Всё нормально, мама. Я доем, — Вайолетт заставила себя проглотить ложку сладкой жижи. Вкус был приторным и тошнотворным. — Это всё еще «Виеннетта». — Ты ведь не сердишься? Про двадцать восьмое? — мать робко потянулась к её руке. — Это же еще целая неделя. Мы можем… мы можем сходить в кино на Рождество, если я получу аванс. Вайолетт посмотрела на перчатки с Микки Маусом, потом на тающую «Виеннетту». Ей хотелось кричать от того, как жалко выглядели эти попытки устроить «нормальную жизнь» на фоне тени Азкабана. Никакое кино не могло смыть того, что она только что узнала. Она снова взглянула на свою тарелку: ванильная пена казалась липкой, как те обещания, которыми Люси кормила её все эти годы. Вайолетт вдруг поняла: она ест собственное унижение. Она глотает эту дешевую сладость только потому, что у них нет ничего другого. Потому что её отец — чудовище, а её мать — сломленная женщина, готовая продать последнюю гордость за билет в кино. Тошнота подкатила к самому горлу. Притворство лопнуло. — Никакого кино, мама. Факты, помнишь? — Вайолетт резко отложила ложку. Звук металла о фаянс прозвучал как выстрел. — Я буду в пекарне всю неделю. И двадцать восьмого я уйду с этой женщиной. Видеть остатки этого подтаявшего торта было физически больно — он напоминал ей о том, как легко разрушить их крошечный, хрупкий мир. Одно появление женщины в остроконечной шляпе — и всё, что имело значение, превратилось в грязь. — Не ешь это, — Вайолетт бесцеремонно подхватила тарелки с растаявшим мороженым и шоколадом и сбросила остатки торта в мусорное ведро. Сверху полетела липкая клеенка. — Торт уже растаял, мама. Как и твои сказки. Она обернулась к матери, и в её глазах, несмотря на юный возраст, светилась холодная решимость взрослого человека. — У нас есть неделя. Я отработаю свои смены в пекарне, получу расчет и отдам его тебе. А двадцать восьмого я уеду. И если в этом «Азкабане» действительно сидит мой отец, я узнаю почему. Не из твоих рассказов, а из архивов. Люси смотрела на пустой стол, где только что был их «праздник», и её плечи поникли. Магия обещала чудо, но пока что она принесла в их дом только холод и окончательное осознание того, что детство Вайолетт закончилось прямо сейчас, над тарелкой дешевого торта-мороженного. В ту ночь Вайолетт не молилась. Она дала себе клятву: если она найдет своего отца, она не будет просить его любви или прощения. Она заставит его заплатить — за каждую каплю дешевой туши на лице матери, за каждый холодный рассвет в пекарне и за то, что пределом мечтаний в её доме был талый лед из супермаркета, купленный на слезы. Вайолетт стояла в центре тесной кухни, глядя на ровное пламя. Теперь она знала, что «замок» из рассказов матери — не бред безумной женщины, а реальность, из которой их вышвырнули как мусор. Ей нужно было право смотреть на этот мир сверху вниз, а не снизу вверх. Она изучит их законы, их магию и их золото. Если этот мир считал, что может оставить её мать гнить в Ист-Энде, то этот мир глубоко ошибался.