Без названия

Во рту самая настоящая пустыня Сахара, похожа на ту, что была, когда он упал в обморок на Сумеречном базаре. На лице повязка там, где был ожог, рядом капельница. Всё стерильно-белое, аж глаза режет, мигрень накрыла его целиком при таком насыщенном освещении, пришлось прикрыть глаза и надеяться, что сон не утащит сознание вновь. Линч еще не выяснил, где находится. Через какое-то время журналист аккуратно приоткрыл глаза, голова снова начинает пульсировать болью, всё тело отдает тихой слабостью и изнеможением. Надо осмотреться, плевать на мигрень, плевать на боль, плевать на слабость. Собравшись силами, он аккуратно приподнимается, мышцы пресса жалобно отзываются жалобами об усталости, Линч опирается локтями и осматривается. Он в больнице, но как он здесь оказался? Линч рухнул обратно на кровать и прикрыл глаза свободной рукой. Надо собраться мыслями и начать вспоминать. Вчера... Дело, труп, оборотни, сборы, поездка... Авария. Джон! На последнем имени он подорвался, забыв об усталости. К черту это, надо найти Джона. Линч заставил себя сесть на койку, в голове отдавало сильным головокружением. Он начал пытаться осматриваться, хотя всё еще был в бреду от наркоза, сам того не зная. Взгляд на капельницу, она мешает. Посчитав свои действия вполне логичными, Линч выдернул ее из руки, чуть сморщившись, потекла кровь. Линч присмотрелся, вроде не фонтаном — жить будет. Но, встав, почувствовал, что вот-вот свалится, ноги были откровенно ватными, перед глазами пелена, а в сгибе локтя началось жжение. Это не остановит Егора Линча. Он начал очень аккуратно, держась за всё, что есть в палате, медленно приближаться к окну. Решетка и второй этаж были помехой. Были бы, если бы Линч не был под наркозом, а так Егор считал, что можно протиснуться и крайне мягко приземлиться. Более того, он уже был вполне готов осуществить план. Его остановила аккуратная, но твердая хватка за запястье. – Куда-то торопитесь, мистер Линч? Голос звучал тихо, но с узнаваемой надменностью. Генри проходил мимо его двери после заполнения всех документов со своими людьми, дабы врачи не вызывали полицию, и удачно увидел движущийся силуэт в стекле двери в палату. Линч скривился при виде знакомого лица и сразу начал активно (насколько это было возможно под наркозом) пытаться вырваться, даже попытался дать пощечину Лэмбтону, но было это очень медленно, дрожащей рукой и из-за головокружения — мимо. Линч перестал пытаться его ударить после первой же неудачной попытки — рука устала, поэтому Линч просто положил ее Лэмбтону на плечо, не до конца понимая происходящее. Генри ничего не сказал, только наблюдал за ним со всей серьезностью и скептицизмом. Линч подобный взгляд терпеть не стал: – От-отвал-ли! Ты к-кусок де-дерь.. Кх-хрк! — Линч подавился собственной слюной и закашлялся. Генри смотрел за ним с таким же хладнокровием. – Я подожду. И правда подождал бы, если бы не медперсонал. – Мужчина, оставьте его! Боже мой, он почему не в постели?! – Я остановил его от попытки прогуляться через окно, странно, что я это заметил и предотвратил раньше тех, кто должен был следить за пациентом. – Заметили? Молодец! А теперь отдайте его врачам. Генри сверкнул по ней холодным взглядом, но передал неугомонного журналиста. – Нет! Нет, остав-вьте.. П-полодите.. Я-.. Где вы прячет-те Джона, уб-б-.. – Ублюдки. — Спокойно продолжает за него Генри, внутренне даже соглашаясь с этим. – Ух-ухой-Уйди! — Линч старается заново обрести речь, параллельно пытаясь выбрать между «уйди» и «уходи». – Мужчина, вам уже больной говорит выйти! Уходите! Лэмбтон покидает палату. Он успеет поговорить с Линчем, но наедине. Тем временем Линчу уже вовсю колют успокоительное, он искренне пытается вырваться, но тело перестает слушаться уже на пятой секунде, еще через пять, когда он покрыл всех матом, и на посошок тихо пробубнил «Джон», Линч мирно заснул. С Джоном ситуация не лучше. Проснувшись, он тоже первым делом выдернул капельницу, но попытался сбежать через дверь, правда, грохнул от бессилия на ближайшее сидение и заснул. Его нашла одна из медсестер, она начала пытаться разбудить и направить его в палату, но в отличие от Линча, Джон не просто так «опасный». Его крик и возмущения слышала вся реанимация, он держал удары прямо, в отличие от Линча, который промахивался вблизи. Джона затаскивали трое санитаров, пока все окружающие слышали: «Вы все заплатите! Вы все познакомитесь с Джоном Младшим, я вам мозги им размажу по стенке! Линч!!», и разумеется, все подумали не про револьвер, когда услышали «Джон Младший». Рядом стоял Яков, один из приближенных людей Лэмбтона, и снимал на камеру, на губах привычная для «Цербера» ухмылка при мысли, что он может порадовать босса материалом для шантажа. _________________________________________________ Линч уже был на ногах, хоть и ходить мог недолго, через какое-то время ноги давали слабину. Хоть выходить из палаты ему разрешали — «за примерное поведение», как отшучивались медсестры. Джон же только на третий день пребывал в общей палате, до этого лежал в реанимации. – Еще неделя? – Да, мне всё-таки больше досталось, плюс мой первый день после бунта сильно вымотал, и появились осложнения, легкие там.. – Лежи тогда, я тебя забирать не буду. – Почему это? – Когда я взял твою жизнь под ответственность в прошлый раз, тебя уволокли и избили при смерти. – Да не нагнетай, не ты же избивал... Да и я там в отключке был, только когда после наркоза отошел, заметил свежие синяки... Я, кстати, слышал, ты тоже меня искал под наркозом? – Я был не в себе. К тебе тоже Лэмбтон заходил, или он мне померещился? – Чего?! Лэмбтон? Нет, конечно, если бы он пришел, то после не ушел бы у меня! А с чего бы ему вообще заходить? – Ну... Вообще, по идее, это его люди нас нашли и эвакуировали. – В смысле? Как?.. Погоди... Ты че, снова этого чмыря о помощи просил?! – Джон, потише! А кого я должен был позвать, Лили? Или полицию, которая мало того что работает на тех головорезов, так еще и приезжает очень «вовремя». С таким раскладом Лили реально эффективнее будет. – Что-то ты зачастил помощи просить: то Лука, то Фокс, то Экстрим Тим, теперь еще и к Лэмбтону ластишься. Ну и чем будешь расплачиваться в этот раз? – Не знаю пока, мы не обсуждали это... Он вроде как был у меня в палате, когда я от наркоза отходил, но это не точно, может, галлюцинация... Администратор сказал, что наш некий «знакомый» оплатил лечение. – Ну супер, готовь чулки, Линч, долг там не маленький. – Ты на что это сейчас намекаешь? – На то и намекаю, Линч, он же псих, мало ли что у него там в голове, может, он пристрелить кого скажет, а может... – Мне очень не нравится твоя многозначительная недосказанность. – Ты уже как он разговариваешь! – Джон, у тебя паранойя. Чуть помолчав, Линч задумчиво добавил: – Да у меня тоже.. Джон фыркнул и перевел взгляд в окно, всем телом опираясь на подоконник. Линч стоял рядом, сделал глубокий вздох, задумавшись. Лэмбтон. Чего же ты хочешь, гад? А Лэмбтон хотел одного... _________________________________________________ – Сэр, мы прибыли. Сухость во рту, гул техники, Генри разлепил глаза. Планировал подремать во время перелета, но по итогу уснул окончательно. Глубокий, вымученный вздох. Мужчина потер глаза, оглянув пассажирский салон, должно быть, выглядел он помято, нужно привести себя в порядок перед казнью. Остановившись в заведении, под которым так и метались крысы Хьюго, позже, как окажется, закладывая взрывчатку, Генри поправлял костюм перед зеркалом, приводил себя в порядок, иногда делая глотки воды из фужера. Рядом стоял телохранитель, новичок, стажер Цербера. Голова гудела, но мигрени, о счастье, не было. – Есть новости от Цербера? — Голос звучал спокойно, даже томно. – Существенных нет, сэр. – Когда мистер Линч выписывается? – Послезавтра, сэр. – У меня есть планы на это число? – Да, сэр. Заговор против Эдуарда от мисс Эрол на их помолвке. Вы ответили на приглашение согласием, но это будет вечером, в 8 часов. – Эрол всегда была немного пафосной... Я мог бы совместить. – Там будет перестрелка, сэр. – Линч уже не маленький, дробовик держать умеет. – Мистер Линч будет только после выписки, сэр. – И? – Это не целесообразно, пользы будет меньше, чем вреда, сэр. Он вероятнее всего снова ляжет в больницу, даже если не попадет под обстрел. Лэмбтон направил свой взгляд на него, обжигающе холодный: – Как твое имя? – Аксель, сэр. – Цербер сейчас на слежке, но когда вернется, я ему напомню, чтобы он провел с тобой технический инструктаж миссий. – Да, сэр. – Открывай рот только когда я этого требую. – ... – Приказ ясен? – Приказ выполнен, сэр. – Вот и хорошо. Руки за спину, короткий кивок вниз с намеком. Аксель коротко кивнул ответно и, прижав наушник плотнее к уху, сухо отчеканил: – Спуск на штурм «Дельта», «Альфа» стойте у входа, прикрывайте тыл. Никого не впускать и проследить, чтобы никто не смог выйти. Хьюго доставить живым. – Вас понял. Генри медленно шел по горе трупов, некоторые затопило водой из-за прорвавшейся от взрыва трубы. Взрывчатка — как подло. Хьюго всегда был трусоват, да и не отличался в стратегии. Генри обычно не сжирает таких авторитетом, зачем выкручивать винтики огромной системы? Дополнительное пушечное мясо, и те, кто по высокомернее, лучше клюют на тех, кто пониже, вместо того чтобы пытаться проглотить Лэмбтона. И они бы, может, никогда с ним и не встретились, если бы Хьюго не позарился на его журналиста. – Ты не умеешь отпускать ситуацию, Хью, это тебя и погубило. Генри утратил былой деловитый тон, теперь он сочился леденящим ужасом спокойствия. Мужчина дрожал от боли, на глазах слезы, его крепко удерживали двое крепких мужчин в бронежилетах, хотя и без этого Хьюго вряд ли бы куда-то сбежал с простреленными коленями. – П-пож-жалуйста.. П-пож-жалуйста.. С-смил-луйся.. Г-генр-ри.. – Для тебя я мистер Лэмбтон. Родители не учили тебя манерам? – Нет! Нет, Ген- Л-лэмбтон, не надо! – Тебя, кажется, предупреждали, что все вопросы мы здесь решаем лично, никаких игр с личной жизнью абонента. – Я не буду... Я б-больше н-не б-буду! – Разумеется, ты больше не будешь. Генри берет у одного из штурмовиков пистолет. Аксель снимает на камеру. Лэмбтона бесят вся эта прелюдия и показушность, но тогда это бы посчитали стычкой, а не казнью, а со стычками всё куда мутнее, сразу оказывается, что у Хьюго появилась куча заступников, которые, разумеется, захотят отомстить. – Коул Хьюго, ты приговорен к казни за нарушение оговоренных границ вне подполья. Палач и судья — Генри Лэмбтон. Последние слова? – Я заплачу!! Выстрел. Очень неразумные слова. Генри спокойно разворачивается и отдает пистолет, люди в бронежилетах опускают труп. Лэмбтон чуть косится на запачканный костюм, на выходе он снимает пиджак и передает его Акселю: – Я пока выпью, а ты сложи где-нибудь в салоне, после отправь в химчистку, я в нем еще на свидание пойду послезавтра. Аксель немного вопросительно посмотрел на пиджак, но после кивнул и направился к машине. Золотые лучи солнца в закате заливали лицо, легкий ветерок Майами освежал. – Раз уж так быстро закончили, можно и выдохнуть на время.. Скорее сам себе дал разрешение мужчина. И весь оставшийся вечер сидел в баре с видом на Атлантический океан, курил «Парламент» и поглощал водку с выражением лица, будто переживал все тяжести бытия. Всякий раз, когда Генри был пьян, а поблизости ни одного доверенного лица — он молчал. Только Цербер, бывшая секретарша Дженни и Кориан знали, как он болтлив, когда пьян. Кориан... Как много прошло времени с его первого неудавшегося романа. _________________________________________________ Каких-то 23 года назад все знали Генриха не как «старого ублюдка Генри Лэмбтона», а как «молодого и симпатичного ублюдка — Генриха Сейрин-Хагена». Сын Аделин Сейрин-Хаген и Гюнтреха Хагена. Два миллиардера и их золотые детишки. Керт Сейрин-Хаген, сам Генрих, тоже с двойной фамилией Сейрин-Хаген, и две сестры-близняшки Адель и Анели Сейрин. Всем детям — по фамилии матери, фамилию отца девочки брать отказались, но Гюнтрех привык, что когда дело касалось его жены, лучше пойти покурить в сторонке. Аделин привыкла быть центром славы, неважно, это из-за слухов о ее многочисленных любовниках или ее восхваление до небес. Гюнтрех предпочитал вести бизнес молча, без лишнего внимания, а агентство Аделин было буквально построено на скандалах. Их брак изначально был построен на курортном романе, встретились в Лос-Анджелесе, у озера Эхо-парка. Оба думали, что это роман на пару дней, но после разъезда поняли, что не могут жить друг без друга. Гюнтрех, несмотря на большое количество слухов об изменах, ни разу не усомнился в жене. Аделин видела в нем опору, Гюнтрех видел в ней огонь жизни, он солнце-то редко видел, потому что сидел в кабинете сутками наедине с кофе и калькулятором, а здесь такой пожар прямо перед ним ходит и, активно жестикулируя, рассказывает, какая Бритни — сука. Он не знал, кто это, но слушал внимательно и подливал ей кофе в чашку, когда оно заканчивалось. Сначала у них родился Керт. Отец взялся за него со всей ответственностью, первый ребенок, еще и сын — наследник производства. Аделин шутливо говорила, что он наследник ужасных пористых волос Гюнтреха. Керт был немногословен с детства, в отличие от Генриха. Тот был уже вторым сыном, его тогда баловали куда больше, так как на Керте они боялись, что он вырастет слишком избалованным, но из-за его тихого нрава от природы подумали, что дети не могут быть избалованными. На Генрихе убедились, что могут. Он помнил, как подкармливал чаек на Лазурном Берегу, у матери там была собственная вилла, где периодически проходили вечеринки, помнил гул газонокосилок под окнами их особняка в Нейи, первый купленный особняк на деньги родителей, они говорили, что это была их лучшая покупка на каждом воскресном ужине. Родственников было не так много, но Генрих всё равно быстро выматывался из-за «дурацкого» костюма, который его заставляла надевать мать, и из-за постоянных просьб одной линии родственников перевести слова других родственников, так как семья была смешанная. Гюнтрех был немцем, как и его родители с сестрой. Бабушка Герда всегда упоминала, как вкусно у них в доме постоянно пахнет багетом, и привозила с собой немецкие рождественские пряники на зимних каникулах, а дедушка Йохан часто нянчился с Кертом и Генрихом, рассказывая, как был капитаном морской пехоты и как побывал почти во всех странах Европы. Тетя Джоанна часто угощала их шоколадом и рассказывала про своего непутевого мужа Артура. С маминой стороны родственников было не больше. Мать и тетя. Бабушка Беатрис и двоюродная бабушка (мамина тетя) Дайон. Бабушка Беатрис всегда была с юмором и тоже часто нянчилась с внуками, а Дайон, наоборот, была немногословна, особо никогда не разговаривала с внучатыми племянниками, с возрастом Генрих узнал, что она вдова. На ужине чаще были французские блюда — знаменитое фуа-гра, сырная тарелка, море шампанского и устрицы, которых так не любил Керт. Из немецкой кухни чаще всего было знаменитое пиво и сосиски. Молодой, красивый, харизматичный, богатый. «Золотой мальчик» и нефтяной ребенок, который уже 13 лет разглядывал не журнал «PLAYBOY», а живой пример женщин оттуда в гримерках, когда мама брала его на работу. Работала Аделин главным дизайнером одного из самых крупных домов моды во Франции — «Леди Сейрин». Так что Генрих первый знал, в каком бикини будут ходить блондинки на пляжах в летний сезон, пока он будет рассекать волны у берега Сен-Тропе на новеньком Laser солнечным днем, а вечером разбирать ошибки с учителем по парусному спорту и ужинать в яхт-клубе среди семей. Его родители, несмотря на деньги, не могли себе позволить часто снабжать сына вниманием, они два миллиардера, и, несмотря на брак, оба обручены с карьерой. Модели часто тискали его в гримерках и назвали «юным джентльменом». Генрих приносил им перекусить фруктов или злаковых низкокалорийных батончиков, чтобы завоевать место среди пышногрудых красоток. В 16 у него был первый секс с дочерью одной из маминых коллег, дочь звали Анна, вроде бы. Он не помнил, как у них вообще до этого дошло, но помнил ее длинную черную косичку, кожаную юбку, колготки и слишком яркий запах духов, который ему приходилось вдыхать, так как не знал, уместно ли говорить об этом. Но еще тогда Генрих понимал: зависеть от родителей он не может, нужен был полный контроль над своей жизнью, нужно было доказать себе, что он чего-то стоит, собственные деньги и работа. Он видел огромный завод отца, видел, какую прибыль это приносит, видел, что все работники как шелковые ходят даже без криков (у матери обычно это сопровождалось криками). Генрих смотрел и понимал, что ему тоже важно стать таким. В 17 у него встал выбор: пойти в армию или нет. Керта тогда уже давно отслужил и рассказал брату про местные устои, Генрих не горел желанием, чтобы им командовали на протяжении 12 месяцев, потому сказал, что примет решение попозже. Большинство его друзей решили всё же отслужить. Через год приятели уже вернулись, и Генрих на радостях пригласил их в бар, один предложил ради забавы и «культурного развития молодых господ» сходить в гей-клуб со стриптизерами. Кто же знал, что там он встретит обаятельную ошибку молодости? Если бы Генри сейчас дали выбор, он бы предпочел отказаться. Но былого не воротишь... _________________________________________________ В уши долбил звонкий ритмичный бит на фоне «Daft Punk». Это был закрытый гей-клуб где-то в подвалах Марэ. Ален и Патрик вовсю тряслись пьяные на танцполе, Реми отошел в туалет проблеваться, а Генрих не мог выкинуть из головы того стройного, синеволосого парня на пилоне с жемчужными бусами, серьгами и шикарных обтягивающих серебристых шортиках. Слишком хорош собой. Через пару минут он увидел его за барной стойкой, видимо, зашел выпить и о чем-то болтал с барменом. Будь Генрих трезв, он бы подумал перед тем, как идти знакомиться со стриптизером, он же явно не из-за хорошей жизни здесь работает, но пьяный Генрих предпочитал действовать, а не думать. – Добрый вечер, мистер, вы-ы... Чудно.. Крутитесь. Кориан обычно не болтал с посетителями, но этот был молод и кажется очень богат, а еще до ужаса пьяный и... Такой доступный. – Благодарю, сэр. Вы не похожи на наших обычных клиентов. Кори облокотился на барную стойку, прогнувшись в спине, шортики заблестели новыми красками, и тон стал лукавее, отчего где-то в груди у молодого Генриха что-то сжалось, лопнуло и разлилось теплом. Он неловко посмеялся и потер шею: – Я, признаться, впервые в таком заведении.. – Правда? Тогда для меня честь быть вашим первым стриптизером, надеюсь, я был достаточно хорош? – О-о!.. Эээ.. Да, более чем! Я впервые так сильно восхищаюсь мужчиной, так что вы-.. Кориан звонко хихикнул: – А вы умеете сделать комплимент, мистер..? – Генрих. А вы? – Кориан. Можно Кори. – Хорошо, Кори... А, может.. Раз мы так приятно с вами болтаем, вы.. Можете дать свой номер? Кориан с хитрым прищуром и кокетливой ухмылочкой оглядел его, а после молча взял салфетку и ручку у бармена, который смотрел на всё это пренебрежительно. Он уже видел Кориана, он знает, что его зацепила не искренность, а чужой кошелёк. _________________________________________________ – Босс, вам пора. Запах водки бьет по носу, он морщится и поднимает голову. Он не помнил, как добрался до постели и где он, рядом стоит Аксель с чистым набором одежды. Головная боль с похмелья накрывает его волной, заставляя на пару секунд застыть с закрытыми глазами. – Я сам пришел? — Сиплым голосом уточняет Генри, после замечает воду, таблетку и палочку, которой мешают кофе, на тумбочке, берет таблетку, первым делом — нюхает. – Частично, сыр – Кто? – Вы про что, сэр? – Мне послышалось, ты меня сыром назвал... Что за таблетка? – Alka-Seltzer, сэр, положите в воду. Генри кидает таблетку в воду, она шипит и растворяется, теперь ясно, зачем палочка от автомата с кофе. Генри берет ее и стакан, чтобы начать помешивать таблетку в стакане. – Кто номер заказал? – Вы, сэр. – Сам догадался или..? – Мистер Яков очень настоял, чтобы я стоял насмерть, предлагая взять вам номер. – Ясно... Когда таблетка окончательно растворилась, Генри протянул стакан Акселю: – Сначала ты выпей. Аксель смиренно принял стакан и сделал глоток, после передал обратно Генри, который сразу осушил стакан до последней капли. – Подготовь еще воды и оставь одежду, я скоро выйду. Аксель кивает, кладет одежду рядом и послушно уходит, закрыв за собой дверь. Генри тяжело вздохнул и сразу пошел в душ: если будет медлить — начнет всплывать мусор из воспоминаний. Ему давно не 20, чтобы ныть из-за подобного. Холодный душ — вот лекарство от похмелья. Генри наскоро ополоснулся, перебив запах водки гелем, дезодорантом и парфюмом «Dior», а именно «Sauvage 2015» — классика его рабочего дня. Генри переоделся в свежее, прохладное белье и классический темно-синий костюм от «Calvin Klein». Как всегда с иголочки — так учила мать. Но круги под глазами портили весь образ, надо выровнять режим сна, если он не хочет выглядеть и мыслить как его «армия». Армия. Надо узнать, нет ли новостей. Генри вышел из номера, там уже стоял Аксель со стаканом воды, Лэмбтон кивнул ему и выпил весь стакан. – Есть новости от Сайласа или мистера Швайнцера? – Не знаю, сэр. Могу позвонить Якову для отчета. – Не стоит. Я сам свяжусь с ним по прилету. Вертолет уже на площадке? – Да, сэр, машина тоже ждет. _________________________________________________ Уже завтра Линча наконец выписывают, еще один ненавистный завтрак сухой, пресной овсянки с изюмом — и он дома... Нет, Линч любил овсянку и изюм, но здесь это готовили просто отвратительно, еще и не разрешали выходить купить еды в магазине через дорогу. Джон называл их извергами, и Линч был полностью с ним согласен. – Ты обязан привезти мне крылышек и нормальной еды завтра. – Не знаю, разрешат ли, но я попытаюсь, приятель. – Слушай, как думаешь... А оборотни были? – Оборотни?.. Вряд ли. Иначе как они нас так точно вычислили? – А от кого они вообще? Тебе еще таинственные сообщения «ты поплатишься за тот день, когда перешел мне дорогу, Егор Линч» не приходили? — Особенно зловещим тоном спародировал Джон, ковыряясь ложкой в рассыпчатом «нечто», которое местные звали овсянкой. – Да нет вроде бы... Ну, это точно не Лэмбтон, но он знал, вероятнее всего, что на нас нападут. Я переслушивал наш последний звонок. – Заодно и расспросишь его, пока будешь долг отдавать. – Не думаю, что он мне что-то скажет... – А ты надень всё-таки чулки, точно расскажет. После Джон залился хохотом, то ли от собственной шутки, то ли от слишком серьезного выражения лица Линча. – Давай аккуратнее, сейчас увидят, что у тебя давление подлетело, и еще на неделю останешься. — Саркастично подметил Линч, смотря, как Джона буквально разрывает от собственной шутки. Зеленые глаза в ожидании переходят с Джона в окно. Весна подкралась так незаметно, но Линч не мог не признать, что очень вовремя: если бы он зимой в одной кожанке без футболки в ночь рассекал по лесу... Смех стал тише, Линч начал разглядывать друга: под кудрями бинты на затылке, лицо в мелких царапинах и ссадинах, очки целые (Дэйл на днях запасные привез), а под ними рассыпчатое скопление точек на переносице и скулах. Веснушки. Линч шутил, что Джон «расцветает» весной, так как веснушки становятся ярче. Джон, часто стесняясь их, бурчал что-то, но довольную ухмылку Джон стереть с лица Линча не мог в такие моменты, потому оставалось лишь беспомощно сравнивать его с котом, который нашел ведро сметаны. Серые глаза под очками словно тоже начинали «отмерзать» с весной, становились светлее и теплее, или это весенние лучики так играли на оттенке. – Всё, всё, Линч. — Запыхавшись, смог сообщить Джон. – Вот и хорошо, я уже думал медсестер вызывать. – У тебя взгляд какой-то странный? – Какой? – Не знаю, тебя спросить надо. Какой-то... Грустный, что ли? Я насчет чулков пошутил, не парься. – Да ясное дело, ты пошутил, я не грустный. – Ладно, смотри мне. Лучше Джону и дальше жить в неведении и шутках про чулки... Прошлая полночь... 00:00 «Завтра вас заберёт машина, будьте благоразумны, мр. Линч.»