А если так?

Тайминг: 1г.п.э. Остатки Нолдор ещё весело и бодро маршируют по льдам. День с самого утра обещал быть тяжёлым. Дождь молотил по деревянным крышам строений, тут и там покрывших лагерь на берегу, унылой пеленой скрывая лес вдалеке и укрывая водой размокшие дорожки и траву. Время ползло медленно и неохотно несмотря на обилие дел, и Нельо с тайной надеждой ждал вечера, когда сможет наконец на несколько часов разлечься на тюфяке в своей промозглой хибаре. Обычна эта перспектива не радовала его вовсе, но сегодня сон мог дать хотя бы несколько минут отдыха от докучливых дел и проблем. Минувшей ночью часть частокола сползала из-за дождя, и теперь стояла криво, так что охрану около неё пришлось увеличить в два раза - при нападении даже небольшая брешь могла существенно навредить. Но, даже когда приказ уже был отдан, дровосеки принесли бревна, а починка пошла полным ходом, его все продолжали донимать с проклятой брешью. Точнее, не продолжали, а продолжал. Атаринкэ, как истинный сын их отца, был уверен, что точно знает, каким же именно способом можно не допустить появление таких дыр в дальнейшем. Вместо того, чтобы изложить свои идеи инженерам, он принялся допекать брата, активно жестикулируя и вставляя множество неяных терминов, которые, как смутно догадывался Майтимо, он тоже должен был знать. Некоторые из них даже казались ему знакомыми, но вот об их значении догадаться не удалось. Когда же речь зашла об оптимальном углу брёвен, когда сила трения начнет компенсировать силу тяжести, но при этому площадь поверхности не будет настолько большой, чтобы слишком маленькой стала та сила, с которой бревна давят на землю, вникать Нельо перестал. Отделаться от излишне инициативного брата удалось к вечеру, сказав, что его вызывает один из кузнецов. Действительно ли Курво поверил, что Нельо мог откуда-то об этом узнать, хотя за последние пару часов они не различались, или решил все же пощадить брата, но, так или иначе, из кузен он не вернулся. Теперь, оставив его с воодушевлением обсуждать с кузнецами новый сплав, который позволял компенсировать неудачные свойства металлов Эндоре, Майтимо приступил к последнему на сегодняшний вечер делу, казавшемуся самым сложным, но и наиболее обязательным. Каждый день он старался выкроить хотя бы по полчаса, в которые мог увидеться с Кано, хотя минуты эти особенной радости, как казалось, не приносили никому из них. Уже некоторое время они жили в одной комнате - Макалаурэ до сих пор не мог вставать, а по осанвэ, в случае чего, позвать на помощь не мог также. Кроме того по ночам ему нередко снились кошмары, о содержании которых Майтимо мог только догадываться по попыткам брата закричать и резким, конвульсивным движениям в постели. Сам факт таких снов пугал но куда меньше чем то, что ворочаясь в постели Кано мог растревожить раны, многие из которых держались только на плотных швах. Нельофинвэ было тяжело видеть брата таким, каким тот стал теперь. Перед глазами невольно вставал всякий раз смеющийся юноша с лукавыми глазами и чистой улыбкой. Раньше его раздражало порой то, что замолчать младший не мог ни на минуту. Тот то напевал старые мотивы, то придумывал новые и клал их на ноты, то болтал не о чем или же обо всем. Из всех братьев Кано был не только самым громким, но и самым живым. Казалось, что все те силы, что пошли у остальных на величественность и гнев, ушли у него на смех и речь. Поддерживать разговоры с ним Нельо удавалось редко - мысли Макалаурэ перескакивали с места на место, переливаясь красками и меняясь, только разрываясь изредка  смехом. Он наверняка понимал, что брат улавливает едва половину его слов, но в такие моменты ему хватало и того, что старший забывал ненадолго о делах и слушал, пусть и с иронией восторженные рассказы о стихах или чем угодно не относившемуся к работе. Майтимо считал, что Кано слишком много внимания уделяет внешнему виду вместо работы, как следовало бы. Правда при это он не мог скрыть, что был рад помогать брату заплетать чернильные волосы в сложные прически перед приёмами и подбирать наряды, сколько бы глупым не считал это. Макалаурэ вечно вертелся, мешая плести, так что приходилось изредка прикрикивать на него, напоминая, чтобы сидел ровно. В ответ тот смотрел обиженно, но плохо скрывая виноватую улыбку. Теперь Нельофинвэ оставались только воспоминания. Он знал, что ни голоса, ни смеха больше не услышит. В первый миг, когда лекарь сказал, что говорить Кано не сможет больше никогда, Майтимо не мог понять, что это означает. Понимание приходило постепенно, когда в очередной раз за взглядом следовала тишина, а брат просил жестом бумагу и перо. Сносно писать левой рукой он научился недавно. До этого же общение ограничивалось тем, что на вопросы Макалаурэ кивал или же, что бывало чаще, не отреагировать никак. Его волосы, поседевшие у висков, Майтимо сумел распутать только до плеч - все, что ниже, пришлось срезать. Он не знал, как отреагирует на это Кано - к прическе тот всегда относился трепетно и по доброй воле никогда бы не согласился укоротить длину настолько. Когда Майтимо спросил его об этом, то худое лицо оживилось на миг, в глазах блеснула коротко сталь. К тому дню волосы уже отросли почти до лопаток и стали слабо, едва заметно виться. Они уже не путались так, как в начале и не выглядели настолько ломкими. В записке, протянутой Кано через пару секунд, было написано: "отрежь покороче". Майтимо выполнил просьбу, не без сожалению глядя, как падали на белую ткань локоны, казавшиеся теперь до странности неживыми, словно листья слеташие в декабре с деревьев, не успевшие лечь осенью на землю со своими золотистыми сородичами. Короткие пряди, едва достававшие до подбородка, Кано убирал ободком - с недавнего времени шпилек Нельо ему бы не доверил. Изредка удавалось ещё увидеть улыбку. Макалаурэ редко расслаблялся настолько, чтобы позволить появиться хоть каким-то эмоциям на своём лице, но иногда, когда он слушал рассказы братьев о лагере или читал принесённые книги, уголки его губ приподнимались чуть выше, а равнодушный взгляд теплел. Сегодня Макалаурэ был в худшем из своих настроений, если считать, что хорошим оно у него бывало хоть иногда. Он лежал, повернувшись спиной ко входу, но не спал - дыжание оставалось слишком ровным и настороженным. В таком положении он бывало проводил целые дни, изредка меняя его, когда нужно было сменить повязки или поесть. Майтимо сел на стул у его изголовья, придвинув его тихо поближе. Он старался не заговаривать с братом до того, как тот покажет, что обратил на него внимание. Так он мог хотя бы примерно понимать, хочет ли младший его видеть или предпочтет остаться в своих мыслях. Но сегодня он все же обратился первым- - Кано, я сегодня разговаривал с лекарем, и он говорит, что ты уже мог бы стоять. Может быть завтра, когда он придет, попробуешь? Макалаурэ резко повернулся и сел, награждая брата раздраженнным взглядом. Он взял со столика у кровати лист и перо, после чего устроил их на коленях и вскоре протянул ответ. "Попробую конечно. Я сам не рад так лежать. И хватит меня звать так. " Прочитав, Майтимо нахмурился и с беспокойством посмотрел на брата. Он уже привык к его реакциям, часто не самым вежливым, но чем вызвал вторую часть записки понять не мог. - Как звать, родной? "Кано, Канофинвэ. Тебе не кажется, что командующий из меня теперь плохой?" Нельо замер, не зная как объяснить сейчас младшему, что не стоило отрекаться от имени только из-за того, что его смысл перестал подходить. Можно было сказать, что имя не означает то же, что означают отдельные слова из которых оно составлено, что сочетание звуков ориентируется не на смысл, а на привычку, что он вообще ничего такого не вкладывает, называя брата привычным с детства именем. Но бесполезность этого сейчас Нельофинвэ понимал и сам. - Как скаже... Прости, как считаешь. Оговорка, хотя и невольная, заставила отвести взгляд. - Тогда Макалаурэ? Эльда перед ним пожал плечами и скривился, подразумевая похоже не согласие, а нежелание спорить. Все же на выжидательный взгляд брата он ответил ещё несколькими словами: "не многим лучше" - Лаурэ? Просто, без первой части? Понимаю, наверняка ты найдешь, почему не подходит, но ведь как-то... Кивок прервал его слова. - Значит, Лаурэ? Хорошо.