Последний день без тебя

Меня зовут Нугзар Гибадуллин. Мне двадцать лет, я живу в Уфе, и если вы смотрите видео про Майнкрафт, то, скорее всего, знаете меня. Раньше знали. Сейчас все по-другому. Я сижу на кухне своей однушки. За окном – обычный уфимский вечер: серое небо, моросящий дождь, люди спешат по своим делам. На столе передо мной – стакан воды и маленькая оранжевая таблетка. Я смотрю на неё уже минут десять. Не потому, что боюсь. Просто смотрю. Это стало своего рода ритуалом. Полгода. Так мне сказали врачи три месяца назад. Ровно столько мне осталось, если верить прогнозам. Я не плакал, когда услышал диагноз. Не разбил кулак в кровь о стену. Я просто сидел в кабинете, смотрел на врача, который подбирал слова, боясь меня травмировать, и думал: «Ну, значит, так». Я не герой. Я просто устал. Устал настолько, что даже такая новость не пробила броню. Сначала болезнь крала мое тело: я похудел, лицо стало заостренным, под глазами залегли тени. Потом она должна была забрать всё остальное. Но всё остальное... оно уже было забрано за год до этого. Я беру таблетку, кладу в рот и запиваю водой. Горло обжигает неприятным теплом. В телефоне пиликает уведомление. Не глядя, я знаю, что это. Там, в общем чате старых знакомых, снова обсуждают меня. Точнее, не меня, а историю моего «падения». Эд раздул это так, что теперь каждый второй подписчик уверен: Нугзар Гибадуллин – наркоман, скандалист и предатель, которого выгнали из команды за недостойное поведение. «Если Херейд не перестанет поливать говном Наташу, я расскажу всё», — написал Эд в своём канале месяц назад. Я перечитывал это сообщение раз сто. Поливать грязью Наташу? Я ни разу не сказал о ней плохого слова. Никогда. Даже когда она ушла. Даже когда она начала встречаться с Мишей. Даже когда я видел их общие фото, где она смеётся, а он позирует на фоне тренажеров, словно говоря: «Смотри, я качаюсь, я лучше, чем этот картавый хлюпик с дурацкими кудрями». Я закрываю телефон. Вся эта история как старая, заевшая пластинка. Я начинаю прокручивать её каждый вечер, когда становится особенно тихо. Мне было шестнадцать , когда я впервые увидел Наташу. Команда Эдисона тогда была моей семьей. Мы жили общим делом Я не был таким, как все пацаны, но именно я, со своим вечным желанием всех спасать, заметил, как Наташа улыбается не в такт своим глазам. Она была старше меня по положению в команде, но младше по возрасту. И она была... сломленной. Я не знаю всех деталей её прошлого, но я увидел полосы на её запястьях, когда она случайно закатала рукав худи, пока мы монтировали видео. Она тогда резко одернула ткань, а я сделал вид, что ничего не заметил. Но я заметил. Я начал с ней разговаривать. Просто сидеть рядом, когда она молчала. Я покупал ей её любимый раф с соленой карамелью и не требовал ничего взамен. Я рассказывал ей глупые истории, картавя на букве «р», и она впервые за долгое время рассмеялась искренне, а не ради камеры. — Ты смешной, Нугзар, — сказала она тогда. Я спас её. Не от дракона, не от монстра в Майнкрафте, а от той черной пустоты, которая тянула её на дно. Это было лучшее время. Целых два года. Я жил ради её смеха. Я просыпался утром и знал, что всё не зря. Но люди меняются. Или показывают своё истинное лицо, когда перестают нуждаться в спасении. Сначала это были безобидные подколы на стримах. «Нугз, ну скажи “рыба”, ну попробуй, ну картавый наш». Я смеялся вместе со всеми. Потом подколы перешли в личную жизнь. «Нугз, ты бы хоть в зал сходил, посмотри на себя, тощий как спичка. Смотри на Мишу, он вон красавчик». Миша. Наш друг, по команде. Я тогда ещё не чувствовал угрозы. Думал, это просто шутки. Я ведь правда был не атлетичным. У меня были длинные кудри, которые я любил, и которые она сначала называла «львиной гривой», а потом стала называть «тряпкой». А потом она ушла. Без скандала, без крика. Просто однажды сказала: «Нугзар, нам нужно поговорить. Я думаю, нам стоит расстаться». И всё. Два года спасательства, два года жизни – в одну фразу. Через три месяца она уже гуляла с Мишей. Я видел их фотки. Она светилась. Он качался. Он был идеальным. Я не злился. Я разваливался на части, но не злился. А потом пришло время ссоры с Эдом. Это была какая-то глупая, истеричная ситуация на почве творческих разногласий, но Эд раздул её до масштабов катастрофы. Я ушел сам. Но он сказал, что меня выгнали. Что я – токсик, что я «поливаю грязью» Наташу. Меня это убивало. Не обвинения, не ложь, а то, что она могла подумать, будто я способен её ненавидеть. Я не мог. Я до сих пор её люблю. Таблетка начинает действовать. Боль в костях утихает, превращаясь в глухую, ноющую пульсацию. Я ложусь на диван. В квартире, кроме меня, никого. Мама сейчас за границей, на заработках. Я не сказал ей правды. Сказал, что просто сезонная аллергия и усталость. Я смирился. Это главное слово, которое определяет мою жизнь сейчас. Смирение. Телефон пиликает снова. На этот раз сообщение не от хейтеров, а от одного из старых знакомых по тусовке. «Нугзар, привет! Слушай, тут ВК Фест в Москве. Орги спрашивают про тебя. Будешь?  Поностальгируем». Я хочу ответить «нет». Зачем мне туда? Видеть их всех? Видеть её с Мишей? Толпа людей, свет, шум – это не для моего нынешнего состояния. Но в голове щелкает какой-то переключатель. А почему бы и нет? Что я теряю? Мне дали полгода. Полгода я могу сидеть в Уфе и ждать конца, а могу поехать в Москву. Просто чтобы... чтобы ещё раз увидеть её. Пусть даже издалека. Пусть даже она будет с другим. Пусть даже они все будут смотреть на меня как на прокаженного. Я печатаю ответ: «Да, буду». Следующие три дня проходят в сборах. Я покупаю новые темные очки. Они скрывают не только свет, но и красноту глаз, которая стала моим постоянным спутником. Я надеваю свободную черную футболку, которая скрывает мою худобу. Привожу в порядок кудри – они всё так же длинные и непослушные. Я не жду радушного приема. Я знаю, чего ожидать. Косые взгляды, шепот за спиной, игнор. Кроме, может быть, Дани. С Даней у нас всегда были нормальные отношения. Он не участвовал в этой грязи. Самолет. Такси. Москва встречает меня промозглым холодом и суетой, к которой я уже отвык. Я заселяюсь в недорогой отель недалеко от места проведения фестиваля и ложусь спать, нагрузив себя таблетками перед сном. Завтра я войду в клетку со львами. --- ВК Фест гудел. Огромное пространство, разделенное на зоны: лектории, игровые пространства, сцены. Тысячи людей. Я стоял у входа, в темных очках, чувствуя себя персонажем из компьютерной игры, который зашел на территорию босса с минимальным запасом здоровья. Я быстро нашел своих. Нет, не бывших коллег. У меня самого за эти годы, даже после ухода из команды, появились свои люди. Небольшой кружок друзей-стримеров, которые не смотрели на меня сквозь призму эдисоновской драмы. Они встретили меня радостно. — Нугзар! Да ты что, как всегда в стиле! — хлопнул меня по плечу один из них, Серега. Я слегка поморщился от боли, но улыбнулся. — Ну, надо держать марку, — ответил я, стараясь говорить бодрее, чем чувствовал. Мы заняли столик в фуд-корте. Я сидел спиной к основному проходу, чтобы не отсвечивать. Но я знал, что они здесь. Эд, Миша, Наташа и другие. Я чувствовал это затылком. Первым меня заметил Даня. Он шел по проходу, увидел меня, и его лицо расплылось в искренней улыбке. Он отклонился от своей компании и направился ко мне. — Нугзар, ё-маё! Сколько лет, сколько зим! — Даня обнял меня, и я почувствовал, как он слегка напрягся, ощутив под руками мои острые лопатки. Он ничего не сказал, но его взгляд стал чуть внимательнее. — Да, давно не виделись, — кивнул я. — Ты как? Выглядишь... стильно, — он кивнул на очки. — Тусовка без тебя скучает. — Вряд ли, — усмехнулся я. — Судя по тому, что пишут в интернете, тусовка от меня в восторге. Даня махнул рукой. — Брось. Все эти разборки – это шум. Ты главное не ведись. Эд сейчас в своей тарелке, у него образ борца за справедливость. А ты... ты молодец, что не ввязываешься. Мы поболтали минут десять. С ним было легко. Даня не лез в душу, не спрашивал про наркотики или скандалы. Просто рассказывал про свой новый проект, шутил. Я был ему благодарен. Он был единственным, кто подошел. Остальные проходили мимо. Я видел их краем глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, смотрел с вызовом, словно проверяя, осмелюсь ли я что-то сказать. Потом я увидел их. Наташа шла под руку с Мишей. Он был в обтягивающей футболке, под которой угадывались рельефные мышцы. Каждый его шаг был полон уверенности. Наташа что-то рассказывала ему, смеялась. Она была... красивой. Её темные волосы убраны в высокий хвост, на лице легкий макияж. Она выглядела счастливой. Мое сердце пропустило удар. Не от боли. От привычки. Привычки любить её, которая въелась в подкорку. Они прошли в двадцати метрах от меня. Миша бросил в мою сторону быстрый взгляд, полный холодного превосходства, и что-то шепнул Наташе на ухо. Она посмотрела на меня, и в её глазах я прочитал что-то странное. Не ненависть, не равнодушие. Скорее, недоумение. Словно она не ожидала, что я решусь показаться здесь. Я сделал вид, что не заметил их, и повернулся к своим друзьям, которые начали обсуждать какую-то новую игру. День тянулся медленно. Я ходил по фестивалю, фотографировался с подписчиками. Это было единственное, что грело душу. Ко мне подходили люди, просили автограф, говорили теплые слова. «Нугзар, ты лучший!», «Возвращайся к стримам, мы скучаем!». Я улыбался, жал руки, стараясь, чтобы никто не почувствовал, как сильно дрожат мои пальцы. Вечером, когда основная толпа схлынула к сцене, где выступали музыкальные хедлайнеры, я сидел в лаунж-зоне. Мне нужно было передохнуть. Ноги гудели, спину ломило. Я уже собирался уходить в отель, когда увидел её одну. Наташа стояла у стойки с кофе, растерянно оглядываясь по сторонам. Она что-то искала. Я медлил секунду, другую. Потом встал. — Наташ, — окликнул я. Она обернулась. В её глазах мелькнула тень раздражения, смешанная с удивлением. — Нугзар, — холодно произнесла она. — Чего тебе? Я сунул руку в карман джинсов и достал небольшую серебряную подвеску в виде луны. Я нашел её у себя дома неделю назад, когда разбирал старые коробки. Она забыла её, когда мы ещё жили вместе. — Ты забыла, — сказал я, протягивая ей украшение. — В суматохе, когда уезжала, видимо, обронила. Наташа взяла подвеску. Её пальцы дрогнули. Она смотрела на луну, потом на меня. Вместо «спасибо» её лицо исказила кривая усмешка. — Всё хранишь мои вещи, Нугзар? — едко спросила она. — Как трогательно. Надеешься, что я вернусь? Забыл, как ты меня бесил своей картавостью и вечными соплями? Иди, качайся лучше, а не вещи мои собирай. Слова били больнее, чем любой диагноз. Но я уже был научен. Я просто кивнул, ничего не ответил, и развернулся, чтобы уйти. — Спасибо, — бросила она мне в спину таким тоном, словно это было оскорблением. Я не обернулся. Я шёл медленно, считая шаги, чтобы не побежать. В груди всё горело, но я запретил себе чувствовать это. Смирение. Ночью в отеле мне стало плохо. Я очнулся от резкой, дергающей боли в позвоночнике. Она была такой сильной, что я с трудом сел на кровати, сжимая зубы, чтобы не закричать. Пот градом катился по лицу. Руки тряслись. Я нашарил на тумбочке свои таблетки. Пальцы не слушались. Я высыпал в ладонь целую горсть, запил водой из бутылки, стоящей рядом. Три глотка. Четыре. — Тихо, тихо, — прошептал я сам себе. — Просто приступ. Сейчас пройдет. Я сидел так минут двадцать, раскачиваясь вперед-назад, пока обезболивающее не начало действовать. Потом я упал на подушку и смотрел в потолок до самого рассвета. --- На второй день фестиваля я чувствовал себя выжатым лимоном. Но я всё равно пошел. Мой план был прост: пересидеть, пообщаться с нормальными людьми и улететь обратно в Уфу. Я надел те же темные очки. Под ними было удобно прятаться. Мы с друзьями устроились в зоне отдыха около большой сцены. Гремела музыка, вокруг прыгали сотни людей. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, делая вид, что отдыхаю. На самом деле я просто собирал силы по крупицам. В какой-то момент я почувствовал приближение знакомого запаха духов. Цветочный, сладковатый. Наташа. Я не открывал глаза, но знал, что она стоит рядом. С ней был Миша. — О, а вот и наши старые знакомые, — громко сказал Миша, обращаясь к моим друзьям. — Как делишки? Нугзар, ты чего, спишь? Устал от жизни? Мои друзья напряглись. Серега хотел что-то ответить, но я едва заметно качнул головой. Не надо. Не сейчас. Я сделал вид, что сплю. Медленно, размеренно дышал, скрывая лицо за стеклами очков. — Он, наверное, опять в своей тарелке, — хмыкнул Миша. — Слушайте, а вы не боитесь с ним тусить? Говорят, он на игле. — Не неси чушь, — сухо ответил Серега. — Ладно-ладно, — Миша поднял руки. — Просто предупреждаю. Пойдем, Наташ, тут скучно. Наташа не сказала ни слова. Я слышал, как она молчит. Слышал её дыхание. Она стояла рядом секунд десять, а потом они ушли. Когда шаги стихли, я открыл глаза. — Нугзар, чего ты позволяешь им так с собой обращаться? — возмутился Серега. — А смысл? — тихо спросил я. — Я здесь не для этого. Вечером организаторы устроили закрытую встречу для ютуберов в одном из банкетных залов. Я хотел отказаться, но Даня уговорил меня зайти «хотя бы на минуту». Я зашел. В зале было человек двадцать. Все свои. Эд сидел в центре, окруженный своей свитой. Миша и Наташа были рядом с ним. Я держался у стены, около выхода. Разговор не клеился. Все чувствовали напряжение. Эд периодически бросал на меня взгляды, полные презрения. Он ждал, что я сорвусь, начну оправдываться или, наоборот, агрессировать. Я же просто стоял и молчал. — Херейд , — вдруг громко позвал Эд, нарушая гул голосов. — Ты тут, оказывается. А мы думали, ты побоишься прийти. Все замолчали. Я посмотрел на него. — Я просто зашел поздороваться, — спокойно ответил я. — Поздороваться? — Эд усмехнулся, вставая со стула. — А может, расскажешь всем, зачем ты на самом деле приехал? Конфликт продолжить? Наташу мою опять трогать? «Мою». Он сказал «мою». — Я никого не трогаю, — мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я отдал ей вещь, которую она забыла. — О, герой! — Эд повысил голос. — Рыцарь на белом коне. Ты бы лучше за собой следил, Херейд. Слухи про тебя ходят разные. Нехорошие слухи. Я не ответил. Я просто смотрел на него. Потом перевел взгляд на Наташу. Она сидела, смотря на Эда. Миша смотрел на меня с вызовом. — Слухи они и есть слухи, — сказал я. — Я здесь не для разборок, Эд. Я здесь, потому что... Я не договорил. Мир перед глазами начал стремительно сужаться. Сначала потемнело по краям, потом возникло ощущение, что пол уходит из-под ног. Сильная, дикая боль пронзила голову, словно кто-то вбил туда раскаленный гвоздь. Я сделал шаг назад, пытаясь опереться на стену, но ноги стали ватными. — ...потому что хотел... — прошептал я, чувствуя, как язык заплетается. — Что ты там бормочешь? — бросил Эд, не понимая серьезности момента. Я попытался сделать вдох, но воздух не пошел. Тело перестало слушаться. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и с глухим стулом рухнул на пол. Сознание еще теплилось, но я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я лежал на холодном полу, глядя в потолок, и слышал, как где-то далеко началась паника. — Нугзар! — это был голос Дани. — О, приехали, — раздался голос Эда, в котором не было ни капли тревоги, только злорадство. — Ну вот, началось. Опять представление. Херейд, вставай, хватит притворяться. Мы все знаем, как ты любишь привлекать внимание. Я слышал его, но не мог ответить. Мое тело била крупная дрожь. — Эд, ему плохо! — крикнул кто-то из моих друзей, которые вбежали в зал следом за мной. — Плохо? — Эд рассмеялся. — Да он просто нытик! Он всегда таким был. Слабачок. Не можешь отвечать за слова – валишься в обморок. Классика. — Заткнись! — заорал Серега, вставая между мной и Эдом. — Ты что, не видишь? Скорую! — Не надо скорую, — отмахнулся Миша. — Сейчас встанет и пойдет. Херейд, хватит позориться. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке течет слеза. Не от боли. От унижения. От того, что в последние, возможно, минуты своей жизни я слышу это. — Скорую! — снова закричал Даня, и его голос перекрыл всё. Кто-кто, а Даня не шутил. Я услышал, как он кому-то звонит. Потом надо мной склонились лица. Серега держал меня за руку. Кто-то пытался приподнять голову. Последнее, что я запомнил, прежде чем провалиться в черноту  – это глаза Наташи. Она стояла в стороне, прижав руки к груди. Я видел лишь её голубые глаза. --- Очнулся я в реанимации. Белый потолок, монотонный писк кардиомонитора, запах антисептиков. Во рту – сухость, в теле – слабость. — Нугзар, вы нас слышите? — склонилась надо мной медсестра. Я моргнул. Кивнуть не было сил. — Вы в больнице. Вас привезли с фестиваля. У вас был острый приступ. Мы связались с вашим лечащим врачом в Уфе. Я закрыл глаза. Вспомнил всё. Эд, пол, насмешки. — Есть у вас кто? Родные? — спросила она позже, когда я немного пришел в себя. — Мама, — прошептал я. — Но она... она сейчас за границей. — Номер телефона дадите? Нужно уведомить. Я продиктовал номер. Мама будет в истерике. Она бросит всё и прилетит. Я не хотел этого, но выбора не было. Неделю я провел в реанимации. Меня стабилизировали, капали, кололи, выводили из критического состояния. Я смотрел в потолок и чувствовал, как время течет сквозь пальцы. Полгода. С каждым днём их становилось всё меньше. Врачи говорили со мной сдержанно, но я видел в их глазах то же самое, что и в Уфе: «Мы делаем всё возможное, но...». Когда меня выписали, я сразу же купил билет на самолет до Уфы. Мама встретила меня в аэропорту. Она плакала, обнимала меня, что-то говорила про лечение за границей, про новых врачей. Я кивал, но внутри была пустота. — Сынок, ты такой худой, — причитала она. — Я останусь с тобой. — Мам, не надо, — мягко сказал я. — У тебя работа, контракты. Со мной всё будет хорошо. Я соврал. И она знала, что я вру. Но спорить не стала. Она всегда уважала моё упрямство. Я вернулся в свою пустую квартиру. Сел на диван. Выдохнул. Прошло два дня. Я привыкал к мысли, что теперь всё идет по накатанной. Таблетки, сон, прогулки до магазина и обратно. А потом мне позвонил Серега. — Нугз, ты в курсе? — с ходу спросил он. — В курсе чего? — Миша бросил Наташу. Говорят, он нашел себе какую-то фитоняшку. Слил её, короче. Я замер. Информация не укладывалась в голове. Он бросил её? Тот самый «идеальный» Миша, который качается и лучше меня? — Мне всё равно, — сказал я, хотя это было неправдой. — Ну-ну, — хмыкнул Серега. — Ладно, ты главное поправляйся. Я положил трубку. Через два часа пришло сообщение в телеграм. «Нугз, привет. Это Наташа. Я знаю, что ты на меня злишься. Но мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Я почти в Уфе. Могу приехать к тебе или встретимся в городе. Ответь или хотя бы прочитай». Я смотрел на экран минут пять. Мои пальцы дрожали, но не от болезни. Я думал о том, сколько раз я хотел получить это сообщение. Сколько ночей я прокручивал в голове сценарии, где она возвращается, просит прощения, и я... Но сейчас всё было иначе. Сейчас я был другим. Я был человеком, у которого нет будущего. Я написал: « В кафе на Коммунистической. 15:00». --- Я пришел в кафе за десять минут. Выбрал столик в углу, чтобы меня не было сильно видно. Надел темные очки. Под глазами были синяки, глаза красные – следствие болезни и таблеток. Я заказал зеленый чай и стал ждать. Она вошла ровно в три. На ней было простое пальто, джинсы, волосы распущены. Она выглядела растерянной, даже испуганной. Не такой я видел её на фестивале. Она подошла к столику, секунду помедлила, потом села напротив. — Привет, — тихо сказала она. — Привет, — ответил я. Я не смотрел на неё. Я смотрел на салфетку, которая лежала передо мной. Я начал складывать её пополам, потом разворачивать, потом снова складывать. Это помогало мне держать руки занятыми и не смотреть на неё. — Ты... как ты себя чувствуешь? — спросила она. — На фестивале... мне так жаль, что Эд так... я не знала, что тебе так плохо. — Нормально, — коротко ответил я. — Всё в порядке. Наступило неловкое молчание. Я продолжал складывать салфетку. Она теребила край стола. — Нугз, — наконец выдохнула она. — Я приехала, чтобы... Я хочу извиниться. За всё. За те шутки. За то, что я ушла. За Мишу. За то, что слушала Эда. Я была... я была дурой. Я промолчал. Салфетка превратилась в аккуратный треугольник. — Я всё поняла, — продолжала она, и в её голосе послышались слезы. — Я думала, что мне нужно что-то другое. Что Миша лучше. А он... он просто использовал меня. Он всё время говорил, что победил тебя, что я не такая, а потом просто... просто сказал, что у него другая. Она замолчала. Я слышал, как она всхлипывает. Я хотел поднять глаза, хотел посмотреть на неё, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но я не мог. Потому что если я посмотрю на неё, я сломаюсь. И тогда я не смогу сделать то, что должен. — Я хочу вернуться, — сказала она твердо. — Я хочу вернуться к тебе, Нугз. Я знаю, что не заслуживаю прощения, но я... Она встала, обошла столик и, прежде чем я успел отстраниться, обняла меня. Её руки сомкнулись вокруг моей шеи, её щека прижалась к моей щеке. Я замер. Тело помнило её тепло. Запах её волос. Всё внутри меня кричало: «Да! Останься! Мне так нужна ты!». Но я вспомнил её слова на фестивале: «иди, качайся». Вспомнил её смех с Мишей. Вспомнил, как Эд говорил, что я нытик и притворяюсь. — Наташ, — тихо сказал я, не двигаясь. — Ты можешь не возвращаться. Она отстранилась, заглядывая мне в лицо сквозь темные стекла очков. — Что? Почему? Я медленно развернул салфетку, разгладил её на столе. — Потому что мне осталось мало, — сказал я, наконец поднимая на неё глаза. Очки скрывали красноту, но не скрывали выражения лица. — Мне дали полгода. Три уже прошло. Я болен, Наташ. Не притворяюсь, не привлекаю внимание. У меня серьезная болезнь. Врачи не дают гарантий. Я ждал, что она отшатнется. Что в её глазах появится тот самый страх, который я видел на фестивале, смешанный с облегчением: «А, ну тогда понятно, почему он такой». Но она не отшатнулась. Она побледнела, её губы задрожали. — Что? — прошептала она. — Нугз...почему ты не сказал? Когда... на фестивале... почему ты молчал? — Потому что не хотел жалости, — сказал я. — И не хочу сейчас. Я смирился, Наташ. Я научился жить с этим. И я не хочу, чтобы ты возвращалась ко мне из чувства вины или жалости. Ты проживешь без меня. Ты сильная. Ты справишься. — Нет! — её голос сорвался на крик. В кафе оглянулись. — Нет, не говори так! Я не из-за этого! Я люблю тебя! Я покачал головой. — Ты любила того, кто тебя спас. А потом ты разлюбила. Ты смеялась надо мной, Наташ. Надо мной, над нами. Ты ушла к другому. Зачем тебе такой, как я? Больной, тощий, картавый. Она схватила меня за руки. Её пальцы были горячими, а мои – ледяными. — Я была слепой. Я была эгоистичной дрянью. Но я поняла. Я всё поняла, когда увидела, как ты упал. Я поняла, что если с тобой что-то случится... я этого не переживу. Позволь мне быть рядом. Пожалуйста. Не уходи от меня снова. Она плакала. Крупные слезы катились по её щекам. Я смотрел на неё и чувствовал, как стена, которую я строил внутри себя полгода, начинает трещать. — Я не хочу, чтобы ты страдала, — прошептал я. — Я буду страдать без тебя! — выкрикнула она. — Пойми же! Я не брошу тебя. Я больше никогда тебя не брошу. Я молчал долго. Минуту. Две. Салфетка в моих руках превратилась в смятый комок. — Хорошо, — сказал я так тихо, что она едва расслышала. — Но я предупреждал. Она переехала ко мне на следующий же день. Привезла небольшую сумку, заявила, что останется «насовсем». Я не спорил. Мне было страшно. Не от болезни, а от того, как быстро рушатся мои защитные барьеры. Первые дни она была осторожна, как с хрусталем. Она готовила, убирала, смотрела на меня с тревогой, когда я запивал таблетки водой. — Тебе не нужно так трястись надо мной, — сказал я однажды вечером. — Я не развалюсь. — Знаю, — тихо ответила она. — Просто... дай мне привыкнуть. Я был закрыт. Я позволял ей обнимать меня, позволял целовать в щеку, но сам не отвечал. Внутри меня жил холодок недоверия. А вдруг это опять игра? Вдруг через месяц ей надоест возиться с больным, и она уйдет снова? Я не выдержу второго раза. Однажды ночью я проснулся от боли. Я лежал на животе, вцепившись зубами в подушку, чтобы не застонать. Спину ломило невыносимо. — Нугз? — раздался сонный голос Наташи. — Всё нормально, спи, — прохрипел я. Она не послушалась. Она села рядом, включила ночник. Увидела мою спину, покрытую мурашками, и то, как дрожат мои лопатки. — Ложись, — мягко сказала она. — Я помогу. Она начала гладить меня по спине. Сначала легко, потом чуть сильнее, разгоняя кровь. Её ладони были теплыми, и боль постепенно начала отступать, превращаясь в глухую, но терпимую пульсацию. — Чеши, — прошептал я. — Это помогает. Она начала чесать мою спину, проводя ногтями вдоль позвоночника. Я выдохнул, расслабляясь впервые за много дней. — Повернись, — сказала она, когда приступ прошел. Я перевернулся на бок. Она легла рядом, обняла меня со спины, прижавшись грудью к моей спине, и обхватила руками. Её дыхание грело мою шею. — Я никуда не уйду, — прошептала она. — Слышишь? Никуда. Я не ответил, но моя рука накрыла её руку, лежащую у меня на груди. Это было первое движение навстречу за всё это время. Она целовала меня в плечо, в шею, в уголок губ, а я закрывал глаза и позволял себе чувствовать. — Ты нужен мне, — шептала она. — Ты самый сильный, кого я знаю. — Сильный? — усмехнулся я. — Я просто смирился. — Это и есть сила, — ответила она. На следующий день меня снова увезли в реанимацию. Приступ случился днем, когда я мыл посуду. Я просто упал на пол кухни, разбив чашку. Наташа вызвала скорую. Я очнулся уже в машине, с капельницей в руке. — Ты меня напугал, — сказала она, когда меня привезли обратно домой после выписки. Она была бледная, под глазами круги. — Я думала... — Жив, — перебил я. — Пока жив. Я смотрел на неё и видел, как сильно она устала. Она не спала ночами, прислушиваясь к моему дыханию. Она перестала пользоваться телефоном, забыла про соцсети. Её мир сузился до размеров моей квартиры. И в какой-то момент я понял, что стена рухнула окончательно. Это случилось вечером. Она сидела на диване, перебирая мои таблетки, раскладывая их по дням недели в специальный контейнер. Я подошел, сел рядом, взял её лицо в ладони и поцеловал. Впервые за полгода. Не в щеку, не в лоб, а в губы. По-настоящему. Она замерла, а потом всхлипнула и обхватила меня руками, прижимая к себе так сильно, словно боялась, что я исчезну. — Я люблю тебя, — сказал я, наконец произнеся слова, которые сдерживал так долго. — Прости, что не говорил. Я просто боялся, что это снова кончится. — Не кончится, — прошептала она, уткнувшись мне в плечо. — Теперь не кончится. --- Мы жили в каком-то странном, хрупком мире. Время для меня стало эластичным. Были дни, когда я чувствовал себя почти здоровым: мы гуляли по набережной в Уфе, она держала меня под руку, мы ели мороженое, и я шутил, картавя, а она смеялась, и это было похоже на первые дни нашей любви. Но были ночи. Страшные ночи, когда я просыпался в холодном поту, когда моё тело отказывалось слушаться, когда я шептал: «Наташ, таблетки в ящике, дай, пожалуйста». Она никогда не спала глубоко. Она вскакивала, подавала мне лекарства, держала за руку, пока я дрожал. Она чесала мне спину, обнимала меня со спины, шептала что-то успокаивающее. — Ты справишься, — говорила она. — Ты сильный. — Я устал, — иногда отвечал я. — Может, так будет лучше. — Не смей так говорить! — она злилась, и в её злости была такая жизнь, такая сила, что мне становилось стыдно. Она возила меня по врачам. Она изучила мою историю болезни лучше меня. Она спорила с профессорами, требовала новых обследований, новых схем лечения. — Наташ, оставь, — говорил я. — Мне сказали полгода. — А я говорю – нет! — отрезала она. И я сдавался. Потому что в её глазах горел тот самый огонь, который когда-то погас в моих. Через две недели после её переезда мы поехали на очередное обследование. Я сидел в коридоре, Наташа ходила туда-сюда, кусая губы. Я смотрел на неё и думал: «Как же я люблю её. Зачем я вообще позволил ей вернуться? Через месяц меня может не стать, и она останется одна. Снова». Я уже начал подумывать о том, чтобы снова оттолкнуть её. Сказать, что так будет честнее. Что она молодая, красивая, найдет себе нормального, здорового парня, который будет качаться и не картавить. Врач вышел с результатами анализов. Его лицо было сосредоточенным. Он посмотрел на меня, потом на Наташу, потом снова на меня. — Нугзар Андреевич , — начал он. — У меня для вас новости. У меня внутри всё оборвалось. Я приготовился услышать, что время сократилось. Что всё, приехали. — Ваши показатели... — он запнулся, перелистывая страницы. — Они значительно улучшились. Та динамика, которую мы видим... она не соответствует первоначальному диагнозу. Я не понял. Я переспросил: — То есть... я умираю быстрее? — Нет, — он покачал головой. — Наоборот. Ремиссия. Очень быстрая, очень агрессивная ремиссия. Мы не можем объяснить это с научной точки зрения, учитывая тяжесть вашего состояния при постановке диагноза. Но... вы идете на поправку. Я смотрел на него, не веря своим ушам. Наташа рядом со мной замерла. — Поправку? — переспросила она севшим голосом. — То есть... он не умрет? — Вероятность летального исхода сейчас снизилась до минимальной, — подтвердил врач. — При условии продолжения терапии и наблюдения. Я не могу дать стопроцентную гарантию, но то, что я вижу – это чудо, Нугзар Андреевич. Чистой воды чудо. Мы вышли из больницы. Я шёл, словно в тумане. Я думал о том, как полгода смирялся со смертью. Как раздал свои вещи, как попрощался с мамой мысленно. Как лежал на полу в Москве, слушая, как Эд называет меня нытиком. А теперь мне говорят, что я буду жить. — Нугз, — голос Наташи дрожал. Я остановился. Посмотрел на неё. Она стояла, зажмурившись, и слезы текли по её щекам. — Ты слышал? — прошептала она. — Ты будешь жить. Я не знал, что сказать. Внутри меня боролись два чувства: невероятное, оглушающее облегчение и... страх. А вдруг теперь, когда я здоров, она снова уйдет? Вдруг ей станет неинтересно? — Наташ, — начал я осторожно. — Теперь я здоров. Ты не обязана... Она открыла глаза. В них не было ни капли сомнения. — Заткнись, — сказала она твердо. — Просто заткнись. Она шагнула ко мне, обхватила моё лицо ладонями и поцеловала. Посреди улицы, под серым уфимским небом, на глазах у прохожих. — Я не ради болезни вернулась, — сказала она, отстраняясь. — Я вернулась, потому что люблю тебя. Потому что без тебя мне не жить. Ты понял? Я никуда не уйду. Ни сейчас, ни потом. Я смотрел в её глаза и видел в них ту самую Наташу, которую спас четыре года назад. Только теперь спасали меня. И я позволил это сделать. Я обнял её, прижал к себе, вдыхая запах её волос. — Я тоже тебя люблю, — сказал я. — Прости, что не верил. — Дурак, — всхлипнула она мне в плечо. — Мой картавый дурачок. Я рассмеялся. Впервые за долгое время легко, свободно, без горечи. --- Прошел год. Я сидел в своей комнате. На столе – новый микрофон, на компе открыт монтаж нового видео. Я снова начал снимать контент. Не так активно, как раньше, но меня это не напрягало. Я делал то, что люблю. Наташа вошла в комнату с двумя чашками чая. Поставила одну рядом со мной, чмокнула в макушку. — Ты долго? — спросила она. — Заканчиваю, — ответил я, отрываясь от монитора. Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Я набрал вес, лицо снова округлилось, щеки порозовели. Кудри по-прежнему вились непослушными кольцами, и Наташа любила запускать в них пальцы. Мы больше не скрывались. Я не стал возвращаться в старую команду. С Эдом я так и не помирился, и мне было всё равно. Моя жизнь разделилась на «до» и «после», и в «после» для токсичных людей не было места. Но с Даней мы общались часто. Он приезжал в Уфу, мы гуляли по городу, вспоминали старое. Он не лез в душу, не спрашивал про болезнь. Он просто был другом. Иногда я прокручивал в голове тот вечер на фестивале. Пол, Эд, слова «нытик». Иногда вспоминал ту салфетку, которую складывал в кафе, боясь поднять глаза на Наташу. Сейчас я смотрел на неё и не мог наглядеться. — О чем задумался? — спросила она, присаживаясь на край стола. — О том, как всё было, — честно ответил я. — И о том, как всё стало. Она улыбнулась. Взяла мою руку, переплела пальцы. — Знаешь, — сказала она тихо. — Я иногда думаю, что если бы я не ушла тогда, если бы не было этой боли, этого фестиваля, этой больницы... может, мы бы не поняли, как нам друг без друга нельзя. — Может быть, — согласился я. — Но я всё равно бы предпочел обойтись без пары реанимаций. Она рассмеялась, и её смех разлился по комнате теплом. Я встал, обнял её, прижимая к себе. Она обвила руками мою шею. — Ты мое чудо, — прошептал я ей на ухо. — Ты вернула меня к жизни. — Это ты вернул меня к жизни, — ответила она. — Ещё тогда, четыре года назад. А потом я дура, чуть всё не испортила. — Главное, что мы нашли друг друга снова. Я поцеловал её. В этом поцелуе не было боли, страха или смирения. В нём было только будущее. Оно было. И оно было нашим.