Слово Василька. Вещий призрак Казани.

Пока Андрей ехал в поезде, он, смотрел в окно, наблюдая за уходящими пейзажами заснеженных полей, серых лент шоссе, потом снова заснеженных полей, а после редкими поселками с покорившимися заборами. Он старался не думать о том, как он будет раскрывать правду об исчезновении Мэй и какое по итогу он примет решение, в отношении последней воли Макса. Все вокруг него становилось таким неизведанным, будто он попал в чужое тело и вновь стал познавать мир. Правда то что он избегал Марата в последнее время, но у него были свои причины, как и были причины избегать Айгуль, да и в целом у него на все были свои причины и свое видение, на все что происходило в последнее время. В любом случае, он устал мыслить и рефлексировать по поводу всего этого, и решил немного понаблюдать за происходящим вагоне поезда. По вагону поезда сновали пассажиры: двое мужиков рубились в карты, хлопая по откидному столику; совсем подальше какая-то женщина убаюкивала своего малолетнего, плачущего ребенка; кто-то спорил о ценах на рынке, ну а кто-то просто смеялся с не слишком очевидных анекдотов. В общем все шло своим ритмом и в каком-то смысле Андрею даже нравилось, что тут всё шумит и никто, и ничто не стоит на своем месте, а то порой тишина не сильно помогала Васильеву, и чужим шумом проще было заглушить шум в собственной голове. В тамбуре один из пассажиров решил закурить, и в итоге запах дыма сигареты из пачки «Прима» потянуло на весь вагон. И Васильеву вспомнилось, как отец курил такие же, когда он порой сидел за роялем, или же между этюдами Шопена. Тогда Андрею казалось больше всего, что во времени, в котором он живет был свой определенный жизненный порядок: отцовские концерты, ноты, рояль, мамины платья и слава, и рояль. А потом весь этот порядок резко оборвался, также как и начался заново, в более тихом ритме, но уже без отца и его концертов. Или же сам этот порядок и был той самой иллюзией, на которую он повелся впервые в своей жизни? Он знал, что ответа на сам вопрос скорее всего нет, ведь очевидно этот вопрос был риторическим и не более. Закрыв глаза, он провалился в тяжелое, бессознательное забытие. Утро наступило для него не сразу, но лучики солнца из окна медленно, но верно вынудили его проснуться, благо хоть наконец-то он приехал в Москву. Встав со своего места, Васильев вышел из поезда на улицу, ощутил это свежий уличный воздух и то, что даже здесь зима не сразу хотела уходить, а потому снег присутствовал и здесь, в преобладающем для столицы количестве. Андрей, не желая стоять на месте, постарался быстрым шагом, выйти со станции, пройдя по Московскому Вокзалу. И пока он шел, он, смотря на эти киоски с газировкой, те же очереди у касс в комиссионных магазинах и все та же равнодушная толпа людей, да и в целом на своем пути, он понимал, что с его переезда в Казань и сегодняшнего возращения, почти ничего не изменилось. Конечно же, так называемые «пацаны», были и тут, что не сильно то и помогало ситуации, и пока Андрей шел различными путями, стараясь избегать подворотни, дабы не попасться на глаза этих самых «пацанов», он дошел до двора, в котором он жил с самого детства, до момента переезда в Казань. Во дворе, была детская площадка, на которой сейчас было никого. И понятно дело почему их здесь не было, всё-таки большинство молодых людей и детишек, были сейчас в школах, либо в детских садах, что было не к месту для детской площадки. И все же сейчас, после такого долгого пути, Васильев решил сесть на одну из качелей. Качаясь на них, он смотрел на небо и ощущал некоторое умиротворение, словно, сейчас ему не нужно делать что-то для другого человека и ненужно оправдывать чужие ожидания. Хотя некая тревожность, от неизбежности того, что должно будет происходить после того, как он примет окончательное решение. Очевидно, что этого было нельзя избежать, и что после этого абсолютно всё и вся кардинально поменяется, но почему-то именно сейчас он хотел просто на секунду забыться в том моменте, где он сидит здесь, на качелях и все просто нормально. Неожиданно, во двор выбежал парнишка, который похоже убегал от кого-то. Увидев Андрея, он, добежав, спрятался за горками. Это был парника по виду лет четырнадцати, щуплый, с разбитой губой, что могло означать, что он ввязался в какие-то свои неприятности. – Прикрой меня пожалуйста. – прошептал паренёк. Андрей кротко кивнул, хотя желания помогать ему у него особо и не было, но почему-то сейчас ему хотелось помочь этому незнакомому парню. – Эй ты, не видел тут одного пацанчика, который пробегал тут? – сказал появившийся парень постарше, пришедший видимо за тем парнем, который только, что спрятался. – Он прямо туда побежал. – указал Васильев в другую сторону, в которую он бы сам побежал на месте незнакомого парнишки. – Минуту назад он туда побежал, я точно видел! – Ты уверен? – Андрей быстро кивнул. Парень прищурился, глядя на него, словно оценивая врет ли Андрей или нет. Васильев выдержал взгляд, не отрывая его. В нем самом ничего не дрогнуло, ведь такие ситуации, когда нужно соврать, чтобы спасти кого-то слабого были для Андрея в детстве, почти что рядовыми. Этим его уже было не удивить. – Ладно тогда, спасиб парень. – он бросил напоследок и побежал в сторону, которую указал Андрей. Андрей смотрел в ту сторону, куда побежал старшой, но, когда уже самого парня не было он вернул свой взгляд к тому месту, за которым прятался незнакомый парень. – Можешь выходить. – спокойно сказал Васильев. Сам парнишка, оглянувшись из-за укрытия, убедившись, что Андрей действительно прикрыл его, вышел из-за укрытия сев на соседние качели, рядом с Андреем. – Спасибо тебе братан. Я у тебя в огромном долгу. – Да не за что. Мне вообще не сложно. – ответил Васильев, рассматривая снег под своими ногами. Была в тоне того парня этакая детская откровенность, которая, если честно сбивала Андрея с толку. – Меня кстати Миша зовут, а тебя как? – Андрей. – немного задумавшись Васильев спросил. – А что ты сделал такого, что тот человек за тобой побежал? – Да я просто пошутить хотел, но шутку не оценили, как видишь. – с оптимистичной улыбкой на лице, сказал Миша. – Понятно. И что ты здесь делаешь, собственно, ты же явно не отсюда. – Да мы тут с пацанами, приехали в Москву, чтобы её «покорить» так сказать. – И из какой группировки ты тогда? – поинтересовался Андрей. – А тебе какое дело, тыж сам явно из интеллигентов, нахрен оно тебе надо? – Васильев пожал плечами на сам вопрос. Он и сам то не знал из-за чего у него был этот странный интерес к Мише. – Да так, просто из любопытства. Да и раз уж мы теперь знаем имена друг друга, разве я не имею права знать из какой ты группировки и какая у тебя кличка? – Миша легко рассмеялся, что слегка поставило Андрея в ступор. – Ладно уж, раз ты так этого хочешь, то я, так уж и быть удовлетворю твое любопытство. – с шутливой интонацией ответил ему Миша. – Я с универсама, ну знаешь УКК? – «Универсам Короли Казани», да прекрасно знаю. – Да ладно? Ты не шутишь. – Васильев помотал головой, потому что шутить он обычно не умел. А если и умел, то получалось у него это с трудом. – Ладно уж, забей. Можешь называть меня Ералашем. – Тебе подходит. – неожиданно для себя сказал Андрей. В целом даже само имя «Миша» прекрасно ложилось на язык, и кличка будто прекрасно дополняла его. Сам Миша прекрасно отражал эту кличку своей лучезарной улыбкой и оптимистичностью, с которой он относился к собственно жизни. – Ну спасибо. А ты сам из какой группировки и какое у то погоняло? – Я не знаю можно ли назвать это группировкой вообще, но раз и тебе тоже так интересно, как и мне, то я из Стаи. – Из той самой организации? – Миша смотрел на него со смесью удивления и возможно даже некоторого восхищения, что казалось Васильеву довольно излишним для простой реакции. – Да этож офигеть как круто! Я знаешь сам когда-то хотел туда вступить, но мы с Кириллом тогда договорились вместе вступить в Универсам, так что от Стаи мне пришлось отказаться. – Ты сожалеешь об этом? – Немного лишь. Хотя я слышал истории, что там в Стае есть такие личности, которых стоит избегать, потому что они бывшие преступники, так что частично я даже рад, что сейчас нахожусь в Универсаме с настоящими пацанами. – Вот как. Ладно мы, пожалуй, чуток отвлеклись, моя кличка Василёк. – Прикольно. И кстати, я тут подумал, а что ты сам делаешь в Москве? – Да вот, думал свое прошлую квартиру посетить, но сейчас я чувствую некую тревогу и оттого м не уже и не хочется туда идти. – А что тебя заставило сначала отсюда переехать, а теперь вернуться? – искренний интерес в вопросе Миши, в очередной раз обескуражил Андрея. Обычно бы на такой вопрос от любого другого человека, он бы скорее всего бы ушел от темы и перевел бы её в иное для себя русло, но с Мишей на удивление было легко говорить, да и открываясь ему Васильев ощущал, как с его плеч спадает часть того груза, что он нес на своих плечах долгие годы и это приятно освежало в моральном плане. – Долгая история. – пожал плечами Васильев. – Просто произошла херня, после неё был семейный скандал, а потом мне пришлось переехать с матерью и сестрой. – Ясно. Ты знаешь если боишься, то перекрестись. Моя бабушка всегда так делает, если ей страшно. – спокойно ответил Миша. Немного призадумавшись, он внезапно расцвёл. – Слушай, а давай, когда мы встретимся в следующий раз, обменяемся номерами! – А тебе это зачем? – с непониманием спросил его Васильев. – Ну как же? Мы же теперь друзья, значит нам стоит обменяться номерами, чтоб в случае чего потом встретиться и потусить вместе. – А с чего у тебя такая уверенность, что мы когда-нибудь встретимся вновь? Да и почему мы не можем обменяться сейчас? – Да хрен его знает, просто чувствую, что именно так и будет, когда мы вернемся обратно в Казань. А обменяться сейчас мы не можем, потому что я плохо помню номер телефона, я, конечно, мог бы записать твой, но думаю, что обменяться как буто будет гораздо лучше. – А как там кстати у вас успехи с покорением Москвы? – Пока что покоряют только нас. Но это ничего, я все равно рано или поздно смогу заработать на утюг, неважно каким способом. Ладно мне пора, пацаны меня скорее всего сейчас ищут не хочу их лишний раз их волновать. – Ладно, так уж и быть. – согласился Андрей, что на удивление было хорошо и в каком-то смысле он сам был рад, что кто-то готов провести с ним время несмотря на его характер. Хотя Марат ведь тоже в каком-то смысле был для Васильева хорошим и настоящим по своей сути другом. Возможно, он сейчас тоже в Москве со своими пацанами, и с вот этим Ералашем, с которым он сейчас разговаривал. – Тогда увидимся! Пока Андрей. – попрощался с ним Миша. Он встал с качелей и пошел со двора. – Пока. – в ответ Андрей махал ему, чувствуя, что этот разговор помог ему на секунду вырваться из этой пучины вечной рефлексии и моральных терзаний. Посидев ещё пару минут на качелях, Андрей, встав с них с чистым разумом, пошел в сторону своего подъезда, чтобы наконец зайти в свою прошлую квартиру. Войдя в подъезд, он ощутил этот знакомый до боли запах сырости. Проходя по лестнице наверх, он, дойдя до своего пятого этажа, заглянув под коврик достал дубликат ключа. Достав ключ, он вставил его замок, после чего замок наконец-то щелкнул. И толкнув дверь, Васильев шагнул через порог, закрыв за собой дверь. Внутри квартиры было пусто и холодно. Паркет и был покрыт слоем серой пыли, обрывками газет и сломанными детскими игрушками, разбросанными по полу. Каждый его шаг гулко отдавался в этой пустоте. Мебель также оставалась нетронутой и также была покрыта слоями пыли. Стоило, пожалуй, убраться в этой квартире, дабы хоть немного вдохнуть в эту квартиру жизнь. Найдя в шкафчике старые тряпки, ведро и веник, он включил воду в ванной, наливая воды в ведро. Андрей решил начать убраться на кухне, и протирая стол, он представлял как за этим столом когда-то сидели Макс с Ильей и попивая чай говорили о делах, которые они ещё не успели сделать, тогда Андрей не понимал и половины того, чего они хотели, о чем сейчас конкретно жалел. Там также иногда появлялась Тень, но почему-то она не приходила так часто как бы Васильеву того хотелось. А жаль, ведь с ней было вполне себе интересно, хотя он и не особо понимал, почему она приходит к нему одна, лично баз Макса или Ильи. И когда он решил протереть батареи, он нашел под нею перчатку. И смотря на неё Андрей не сразу понял, что она принадлежала Мэй, она была чем-то похожа на его старую варежку, но расправив её он увидел у запястья перчатки маленького вышитого белого журавлика, что лишний раз давало ему убедиться, что эта перчатка принадлежит именно Мэй. Он прекрасно помнил эту вышивку – то, как сама Мэй Чон делала её, сидя вечером у него в комнате, и склонив голову, она говорила: «Ты возможно этого не знал, но в Корее журавль – это символ счастья и долголетия. И я бы хотела, чтобы ты был счастлив Андрюша.» Зима 1984 года Васильев стоял у школьных ворот, так как уроки давно закончились. Но, как назло, он оставил варежки дома, а возвращаться за ними сейчас было некогда, ведь ему предстояло пойти с одноклассниками играть в хоккей, в их спортивной «коробочке» рядом со школой. Из неоткуда выявилась Мэй, как всегда, без шума. Оглядев его, и заметив то, как Андрей прячет руки в карманах пальто, сняла свои перчатки. – На надевай, не морозь зря свои руки. – сказала Мэй, надевая их ему на руки. Перчатки были теплые по ощущениям, и полны тепла её собственных рук. – Тебе они разве не нужнее? – она сунула свои руки в карманы, своей неизменной темной куртки. Будто она собиралась пойти на чьи-то похороны. – Да я уже привыкла, я морозила свои больше всего в Казани. Так что, я думаю, что мне уже никакой холод не будет страшен так, как тебе. Он смотрел на неё снизу вверх, из-за её довольно-таки высокого роста. Она была даже выше, чем Макс, хотя, казалось бы, разве не должно быть наоборот? Ну и ладно. Все же этот жест вызывал некоторое теплое трепетание, почти детское обожание. Можно сказать, что Мэй ему была, как старшая сестра, которой у него никогда не было. Хотя помнится, что мама говорила ему, что у него скоро появится младшая сестрёнка или братик, но Андрей больше надеялся на сестрёнку. Вряд ли бы он смог заботиться о брате также хорошо, как о сестре. Когда-то он спросил Макса: «А где вторая перчатка Мэй?». Ему виделись вспышки из воспоминаний той ночи, его день рождение, Мэй пытавшуюся что-то сказать ему. И потом – пустота, настоящий провал в памяти. А когда он очнулся и пытался узнать, где она и что с ней случилось, но Макс лишь говорил: «Уехала в Корею свою. Сам понимаешь, ей в Казани не оставалось никакого места, вот она и сбежала на свою гиблую родину», а Илья просто отводил глаза, лишь изредка говоря. Что он «ни в чем не виноват» и ему «не стоит вешать на себя чужой уход, расценивая его как трагедию». И помыв перчатку под водой, в ванной, протерев её, он оставил её сушиться в прихожей, чтоб потом положить её к себе в карман и после забрать в Казань с собою. Убираясь в своей бывшей комнате, в одном из ящиков своего письменного стола, под слоем его прошлых тетрадок, лежала книга. Это был томик стихов Есенина, очень потрепанный, с загнутыми страницами. Открыв книгу, Васильев начал листать её наугад – остановившись, когда увидел пометки на полях. На них было написано мелким, и очень аккуратным почерком, которым писала Мэй. «Это про нас(^-^)» – было написано возле строчки: «Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет!» А на следующей странице, была написана также, ещё одна пометка: «Он не понимает, что они хотят с ним сделать. А если расскажу? Нет, он не поверит. Но я буду надеяться, на то, что однажды он сможет дать им отпор». Прижав к книгу к груди, сидя на стуле. Кровь в висках стучала, и мало-помалу он вспоминал эти моменты, словно он возвращался в детство, что навело неприкрытую тоску, по тем временам, когда в его жизни всё было куда проще, и у него была этакая возможность в случае любого семейного спора, сбежать на улицу, а потом вернуться, как ни в чем не бывало.               Весна 1985 Они сидели в сквере на скамейке неподалеку. Пока Мэй кормила голубей остатками хлеба, Макс бегал с одним из этих голубей, желая его приручить и сделать своим домашним питомцем. Илья отошел пофотографировать сам сквер и его виды. Когда не осталось хлеба, Мэй подсела к Андрею. – Ты с ними проводишь много времени не так ли? – спросила она, не глядя на него. – С Ильей и Максом? Ну да. Они довольно крутые, учат меня защищаться. Говорят, пригодится оно мне, рано или поздно. – Мэй помолчала, явно задумавшись над чем-то. А голуби суетливо клевали крошки. – Ты ведь знаешь, кем они являются на самом деле? – Они наши друзья – пожал плечами Андрей. – Кем им ещё являться? – Сложно сказать. – она повернулась к нему, и в её глазах была некая тоска, от которой ему стало не по себе. – Они… Другие. Я могу объяснить почему, но я чувствую, что они не те, за кого они себя выдают, они видят в тебе не человека, а расходный материал. Особенно Илья, он мне кажется самым подозрительным, хотя я не могу этого доказать. – Да ты просто ревнуешь. – насупился Васильев. Мэй лишь горько усмехнулась. – Возможно я и ревную, но пойми, с ними это почти не связано. Я лишь хочу, чтобы ты был осторожен в выборе тех, с кем ты желаешь дружить. Он тогда не понимал, что значат эти слова. Но в этот самый момент, он оставил мысли, о том, что её поведение было странно в последнее время, и что она была обеспокоена происходящим вокруг него ещё тогда. Сейчас же Васильев понимал, но все ещё не до конца. «Особенно Илья», что это могло вообще значить? Илья в их компании вообще, был сдержанным и спокойным, и лично сам Андрей не стал бы подозревать его беспочвенно. Возможно, у Мэй были свои догадки того, что было не так с Ильей, но почему тогда она не говорила ему об этом? И в целом Илья, был менее подозрителен чем Макс, хотя порой и бывали случаи, когда Андрей сомневался насчет него, но сейчас у них были вполне себе нормальные человеческие отношения и Васильева это устраивало. И сам Андрей сейчас находился на распутье, где одно его решение могло изменить его и не только жизни. Продолжая убираться, он под матрасом нашел маленький красочный снимок. На снимке – они вчетвером: Он, Илья, Мэй и Макс. Это было лето 84-го. Мэй обнимала его за плечи, Илья стоял слева, а Макс справа, и они вместе улыбались. Васильев правда плохо помнил, как и кто их сфотографировал. На обороте снимка были подписи Макса, Ильи и Мэй. И её аккуратным почерком было написано, рядом с другими подписями: «Мы увидимся однажды, но не в этой жизни, а в другой.» Лето 1984 Пока Макс с Ильей настраивали фотоаппарат на штативе, Андрей и Мэй ели мороженное. Сегодня Мэй оделась в светлое платье, что резко контрастировало с тем, что обычно она носила темную одежду и в иной её было и не представить, что уж там о платьях. Лизнув эскимо, Васильев решил спросить. – А почему ты все время носишь черное, хотя сегодня ты надела светлое платье? – Мэй рассмеялась легко, почти что беззаботно. – Просто привычка. Есть одна такая поговорка: «Неважно, во что ты одет, важно, что у тебя внутри». – И чаще всего у тебя именно темнота? – Тип того, только знаешь, не злая тьма, а такая человеческая. И у каждого из нас своя темнота, как например у твоего отца – это музыка, и когда он играет на рояле, эта темнота уходит. – Это звучит умно, хотя и сложно. – Мэй посмотрела на него с нежностью и добротой. – Ты хороший Андрей, поверь мне. Так что не дай им себя испортить хорошо? Васильев кивнул. Благо к тому моменту, Илья и Макс завершив настройку, быстро подбежали к ним и все вчетвером они улыбнулись, пока их запечатляла вспышка фотоаппарата. Открыв глаза, он ощущал, как дрожат его руки. Ведь все это время вещи, которые он высоко ценил и хранил их как зеницу ока, все это время оставались здесь. И тут что-то щелкнуло внутри него и это что-то было самой настоящей злостью. Тяжелая, холодная злость за что, что он все это время слепо верил Максу и особенно верил Илье. Он говорил ему: «Никакого преступления не было», хотя на самом деле оно было, и оно было также реально, как то, что он совершил с Искандером. – Я ведь был тогда всего лишь жертвой обстоятельств. – прошептал он себе, находясь в состоянии отрицания. – А сейчас, ты как будто изменился? – спросил его, его чужой голос, звучавший изнутри его собственного сознания. – Замолчи. – прошептал Андрей. – А то что? Сбежишь от реальности? Сомневаюсь, что тебе это вообще поможет. – Васильев попытался поискать источник голоса, и он нашел его в зеркале, висевшем на гвоздике с помощью веревки, на стене. И там был он – Василек. Тот, кого он старательно хотел забыть и подавить в себе все эти годы, после переезда. – Ты её убил, признай это. – Да не убивал я её! Я ничего из этого не хотел. – его голос чуток сорвался. На удивление с их последней встрече в мире сновидений, он стал куда спокойнее, чем раньше, хотя в этих синих глазах все равно отражалась все та же холодность и жестокость. – Мне просто подсыпали чего-то, вот я совершил это по случайности. –А какая разница, в том, чего ты хотел? Ты совершил это, и ты никуда от этого не денешься. – Скажи хоть, что произошло с Мэй тогда. Что произошло с Мэй в тот день. – Ты просто взял и задушил её, когда она пыталась сказать тебе правду. Но какую именно, я правда не помню, так что думаю нам стоит объединиться против Лося. – И что нам это даст? Илья хороший человек, что нам даст эта месть ему, если по итогу я ещё больше испачкаю руки. – Неужели ты и правда готов слепо следовать за ним, не задавая никаких вопросов? Не буду лгать, ты действительно жалок, пытаясь копировать того, кто якобы «был отдан времени». В комнате Васильев ощутил этот несравнимый холод, и то, как Василек осуждал его, хотя он был виноват в смерти Тени не меньше этого. Он чувствовал возрастающую в нем злость, но на кого на себя или на Макса, которого теперь тоже не было? Или на отражение в стекле? Замахнувшись, он ударил со всей силы по зеркалу – и оно разлетелось вдребезги. Резкая и очень сильная боль прошлась по костяшкам его пальцев, кровь потекла по пальцам, что заставило Андрея тихо выругаться. Но вместе с болью пришло и тихое, почти моральное облегчение. Ведь известный был факт: если тебя мучает моральная боль и чувства, то стоит просто поучаствовать в драке или как-то повредить себе. Ведь как известно, мозг всегда переключается на источник физической боли, делая острую боль внутри второстепенной. Отражение в зеркале исчезло, пока Андрей стоял, он, тяжело дыша, смотрел на свою руку. Кровь капала на пол, что значило, что ему придется снова помыть пол. Отрицать не было смысла, как и прятаться от общества, ведь в последнее время он только и делал, что избегал, да прятался от своих друзей и других людей. Он был жестоким по отношению к Мэй, к Искандеру, но теперь ему пришло понимание, что лишь один из них заслуживал смерти, в то время как Мэй просто попалась под горячую руку. По сути, это был как с медалью, имеющей две стороны: Василька и парня, который любил Мэй несмотря ни на что, за что по итогу и поплатился. – Я отомщу за Мэй. – сказал Васильев в пустой комнате. – И если нам придется умереть, или же выжить, то лучше вместе. Прятаться сейчас - больше не вариант. И вдруг в его сознании все стихло. И походу на снова накатила эта чертова апатия, как тогда до драки с Искандером, хоть это состояние потом же и ушло из-за того, что Васильева спровоцировали. В душе осталась полнейшая пустота, холодная, чистая, почти стерильная. Аккуратно собрав осколки, выбросил их все в мусорку. В ванной он найдя аптечку, перебинтовал свою правую руку, выглядело конечно криво, да и его учительница в музыкалке опять отчитает его за то, что он опять попал в какую-то передрягу и осквернил свои руки сделав их жесткими, что может плохо повлиять на его игру на пианино на их занятиях. Ну и похуй, пока он не пропускает эти самые занятия, она не будет звонить его матери и жаловаться ей, так будто он кого-то убил или ещё что похуже. Взяв перчатку, фотографию и книгу он положил их в пустой пакет, который он нашел под кроватью. Он сложил их туда аккуратно и бережно, насколько это было возможно. Завтра он вернется в Казань, и он выполнит эту последнюю волю Макса, а когда придет время он вступит в конфронтацию с Лосем и отомстит ему за Мэй. Он подошел к окну и посмотрел на ночную Москву, где-то в этой темноте по улицам ходил Макс и ждал Васильева. Андрей понимал, призрак вряд ли даст ответы на вопросы сам, по своему желанию, так что и с ним придется повозиться. Слезы не шли. Хотя странная усталость и ощущения физического надлома, что теперь останется с ним навсегда. Не желая мериться с этой пустотой, он побрел на кухню и механически открыл старый шкафчик, где раньше хранились крупы. И за банкой с засохшим горохом, стояла недопитая бутылка «Столичной» водки. А рядом с ней лежала записка, на которой было написано «на черный день», но по итогу и она была забыта, как и все остальное здесь, что слишком хорошо лежало. Достав бутылку, Васильев, открутив пробку, зажав нос одной свободной рукой, сделал один глоток. Жидкость обожгла горло, но останавливаться он не собирался и сделал ещё один глоток. Горячая волна ударила в голову, и Андрей опустился на пол рядом с плитой, прижимая бутылку к груди. Он сделал свой окончательный выбор, и когда он вернется он будет готов нападать.