Её (не)идеальная жизнь.

      Она вернулась домой раньше Рональда. В принципе, как и всегда.       Скинув туфли где-то у порога, Гермиона прошла по коридору, не включая свет. Пальцы ног ныли, ступни горели, и каждый шаг отдавался тупой усталостью.       Кто вообще решил, что каблуки — необходимость? Что без них женщина будто бы недоделанная? Красиво — да. Но больно, неудобно, нелепо. Как будто всё держится не на смысле, а на том, как это выглядит со стороны.       Как и её жизнь.       Эта мысль уже не была новой: она просто осела где-то внутри, как пыль оседает на мебель, и теперь поднималась каждый раз, стоило девушке остаться наедине с собой. Гермиона не спорила со своим внутренним «я». Только с каждым днём всё яснее понимала: она живёт правильно… но не для себя.       По всем законам — и маггловским, и волшебным — у неё было всё. Хорошая работа. Уважение. Люди, которые улыбались ей в коридорах и называли её труд блестящим. Гермиона медленно прошла на кухню, налила себе вина, не глядя на бокал. Она на секунду закрыла глаза, облокотившись о столешницу…       Что же… У неё был дом, пусть небольшой, но уютный. Их дом с Роном. Дом, за который она заплатила слишком дорогую цену… Ради этой недвижимости ей пришлось продать то, что у неё осталось от родителей… отчий дом. Она рассталась с ним в тот момент, когда потеряла веру в то, что ещё сможет вернуть память маме с папой. Семь лет. Семь лет попыток, поисков, ошибок, ночей без сна. И пустота. Надо было жить дальше… Ком в горле от воспоминания неожиданно остро впился в гортань. Вдохнув поглубже воздуха, Гермиона попыталась заглушить внезапный порыв и сделала ещё один глоток, почувствовав тепло, которое не согревало…       И всё-таки, несмотря на потерю родителей, у неё была семья. Рон был хорошим мужем. По-настоящему хорошим, если смотреть со стороны. Надёжный, предсказуемый, правильный. Он приносил цветы раз в месяц, как по расписанию. Работал, старался, иногда шутил, иногда слушал. С ним можно было говорить почти обо всём. Почти.       — Только не о маме, — тихо сказала Гермиона в пустоту, криво усмехнувшись.       Имя Молли даже не нужно было произносить вслух, чтобы почувствовать тяжесть. Гермиона понимала. Правда понимала. Потеря Фреда разорвала их всех. И страх Молли был естественным, почти неизбежным. Но понимание не делало легче.       Каждый раз, когда Гермиона пыталась осторожно сказать мужу, что ей тесно, что ей тяжело от этого постоянного присутствия, от этого мягкого, но неумолимого контроля Рон менялся. Становился жёстким, резким. И тогда уже она становилась неправильной.       Неблагодарной. Слишком холодной…       Она сделала ещё глоток и прошептала:       — Может, так и есть.       В какой-то момент она начала курить. Пачка «Мальборо» лежала в ящике, спрятанная, как маленький личный секрет, который принадлежал только ей. Рон не знал и даже не догадывался.       Она знала, откуда это пошло. Лето. Гриммо. Ночь. Сириус на кухне, в полумраке, с сигаретой между пальцами. Дым поднимается к потолку, въедаясь в пожелтевший от времени потолок.       — Зачем вы курите? — спросила тогда она, морщась.       Он безрадостно усмехнулся. Сейчас она понимала, как наивно и глупо звучали её слова, тогда ещё будущей пятикурсницы.       — А зачем ты заедаешь стресс ведром мороженого? — ответил он. — Пользы примерно столько же.       Тогда это показалось дерзким. Теперь — понятным. Мороженое стало приторным. А вот дым… дым заполнял пустоту. Хоть на несколько минут.       Гермиона провела пальцами по стеклу бокала, не замечая, как долго уже стоит неподвижно.       — Как ты справился? — тихо спросила она, глядя в никуда. — С этим всем.       Ответа, конечно, не было. Только тишина. И её собственное дыхание.       — Почему, — шёпотом продолжила она, — почему мне так плохо, хоть у меня есть всё…?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Ей было двадцать семь. Война позади. У неё была жизнь, за которую когда-то умирали. Так почему… Почему она чувствовала себя в ней лишней, как будто заняла чьё-то место по ошибке? Почему каждое утро начиналось с ощущения, что она проснулась не там, где должна быть? Почему решения, которые она принимала, казались безупречно правильными и при этом совершенно чужими?       И почему мысль о том, чтобы просто остановить всё это не пугала её, не вызывала ужаса, а, наоборот, приносила странное, пугающе тихое облегчение, будто где-то внутри давно уже приняли это решение и теперь лишь ждали, когда она сама догонит его?       Ещё один вдох и выдох… глубокий вдох… и выдох…       — Не думай об этом, это не выход, — одернула себя мысленно Гермиона.       Она взяла бокал с собой и медленно поплелась в ванную комнату.       Шум набирающейся ванны встретил её глухим, убаюкивающим звуком, и Гермиона машинально смыла макияж, проводя пальцами по лицу без всякого внимания к собственным движениям.       Когда она подняла взгляд на зеркало, отражение встретило её спокойно, почти равнодушно. Тёмные круги под глазами, впалые скулы, бледная кожа, лишённая всякого живого оттенка. Она усмехнулась уголком губ. Ещё немного и она могла бы посоперничать с профессором Снейпом за звание самого бледного человека Хогвартса, вот только Снейпа больше не было, и сама школа осталась где-то далеко, в прошлом, которое больше не принадлежало ей так же, как не принадлежало и настоящее.       Она поставила бокал на стул рядом, медленно сняла одежду и опустилась в горячую воду. Тело почти сразу откликнулось, расслабляясь, отпуская напряжение, накопленное за день. Аромат лаванды мягко окутал её, и на мгновение всё стало почти терпимым, почти правильным.       «А что дальше?» — подумала она, закрывая глаза. — «Работа, дом, по воскресеньям ужин в “Норе”, бранч у Поттеров…»       Мысль оборвалась сама собой, оставив после себя глухую пустоту. Сначала они мечтали выжить, просто выжить, избавиться от Волан-де-Морта и его армии, от страха, который преследовал их на каждом шагу. Тогда казалось, что после победы начнётся настоящая жизнь, яркая, свободная, наполненная смыслом.       А теперь…       Теперь она жила в дне, который повторялся снова и снова, только без страха, но и без чего-то ещё, чего она не могла назвать, но отсутствие которого ощущала слишком остро. Гермиона открыла глаза и уставилась в потолок, где свет лампы расплывался в дрожащих тенях, превращая обычную комнату в нечто зыбкое, почти нереальное. Она медленно подняла руку над водой и провела пальцами по запястью, ощущая тонкую кожу и слабую пульсацию под ней.       Жизнь. Такая хрупкая. Такая простая.       «Интересно, сильно ли расстроится Рон?..» — подумала она почти безучастно. Мысль не вызвала ни боли, ни страха, ни даже настоящей вины. Только усталость, глубокую и всепоглощающую. «Что он скажет?.. Что не заметил, как его жена постепенно исчезала?» Она медленно опустилась ниже, позволяя воде коснуться подбородка, губ, щёк. Тепло обволакивало её, как мягкое, тяжёлое одеяло, от которого не хотелось освобождаться.       «Не заметил…»       Она закрыла глаза, задержала дыхание и, почти не думая, погрузилась под воду полностью. Звуки сразу стали глухими, отдалёнными, будто мир остался где-то наверху, а она здесь, в странной, мягкой пустоте. Тело стало тяжёлым и одновременно невесомым, мысли начали расплываться, теряя форму и значение.       Где-то глубоко внутри вспыхнул инстинкт, требующий вдоха. Но он был слабее, чем усталость, слабее, чем это почти сладкое чувство тишины, в которой больше не нужно было ничего решать, ничего чувствовать. Секунды тянулись вязко, почти бесконечно. Границы размывались, сознание медленно ускользало…       И именно в тот момент, когда она уже почти отпустила всё, когда последняя нить, связывающая её с реальностью, готова была оборваться, сквозь воду и тишину, сквозь нарастающую темноту вдруг прорвался голос:       — Знаешь, я всегда думал, что если уж умирать, то точно не так скучно…