И мир ослепнет

Шум голосов в терминале стих много часов назад. Никаких объявлений. Никаких объяснений. Только сонный гул неработающих эскалаторов, дрожь в стеклянных панелях, и не угасающие экраны в каждой стене, в каждом углу, в самой плоти этого здания. На каждом — одни и те же новости, у каждого — люди, усталые, обмякшие, растекшиеся от жары и ожидания в жестких креслах аэропорта. Никто не замечал, как пол едва ощутимо вибрирует под ногами. Как воздух с каждой минутой становится тяжелее и глуше. Как мир за стеклом медленно умирает. Саске стоял у заблокированного выхода на посадку, вцепившись в билет так, что его ладони стали влажными и липкими от напряжения. Лампа над стойкой регистрации мигала предательским красным: «Регистрация окончена». Только вот… она и не начиналась. Он снова нажал на экран — автоответчик. «Все операторы заняты. Пожалуйста, оставайтесь на линии…» — голос без интонаций. Как будто уже мёртвый. — Твою мать… — прошипел Саске, стирая пот с лица. Он сбросил вызов, вбил номер брата. Один гудок. Второй. Третий. — Ответь… Четвёртый. Пятый. «Абонент не отвечает...». Он выругался, вжал пальцы в висок и стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Экран отразил его перекошенное, но все еще красивое лицо. Потом — фото: неформальное, редкое. Он и Итачи. Вместе, в каком-то ресторане. Оба улыбаются. Почти искренне. Почти. Саске стискивает челюсть и гасит изображение. За стойкой регистрации стоял он один. В зале десятки людей. Большинство сидят, как застывшие, залипая в новостные сводки. Вирус. Вакцина. Закрытие границ. Все эти слова звучат в который раз. Саске больше не верил в неотвратимость подобных вирусов. Точнее ему было плевать. Он уже пережил одну пандемию несколько лет назад, посидел на дистанционном обучении, походил в маске. Нестрашно. Главное, дождаться вакцинации. И тут — крик. Резкий, истеричный, животный. Он вонзается в уши, разрывая на части тишину. Кто-то — женщина? ребёнок? — завизжал. Высоко, пронзительно. Он обернулся. Люди начали подниматься. Кто-то роняет телефон. Кто-то — чемодан. Кто-то — ребёнка. Терминал впитывает панику, как губка кровь. Кого-то тошнит прямо на пол. Кто-то бежит в сторону выхода. Саске медленно подошел к ближайшему экрану. Громкость выведена на максимум. Ведущая — блондинка, вся в панике, держит в руках листы с текстом, который уже не читает. — …повторяю, это не учения. Города Керамика, Кисараги и восточный Такуми подверглись авиаударам… — голос ломается. — Приказ отдан. Правительство… санкционировало удары по собственным… повторяю, по собственным… Сердце Саске сжалось. Боль — резкая, как если бы его пронзили ножом. Он пошатнулся. — Только не Такуми, — выдохнул он. — Только не Такуми, пожалуйста… Такуми — это дом. Это мать. Отец. Это дядя и вся шумная, тёплая, порой раздражающая его родня. Там был праздник. Там был смех. Там был день рождения матери. И он должен быть там. Но он здесь. Сжимает в руках билет. Бесполезный. Снова голос ведущей: — …весь восточный район страны стёрт с лица земли… Остальное тонет в белом шуме. Саске падает на колени. В ушах — звон. Всё, что он слышит — собственное дыхание. Хриплое. Неритмичное. И тогда — небо взрывается. Оглушительный рев. Стёкла заходят волной. Панели над головами дрожат. Стеклянный купол озаряется вспышками. Саске поднимает глаза. Над зданием пролетают ракеты. Одна. Две. Пять. Уходят вдаль. Не сюда. Не по ним. На восток. На его дом. Он впервые за всё утро не пытается кому-либо позвонить. Ему не нужно подтверждение. Он уже всё понял. Он выживет. Его город — нет. Он чувствует, как в груди что-то сжимается, но боль ушла. Вместо неё — холод. Неумолимый, ледяной, разливающийся по телу. Он не кричит. Не плачет. Он просто рвёт билет. Медленно, как будто хочет сохранить ровные края. Бумага рвётся сухо, хрустяще. Звук почти приятный. Почти. Терминал дрожит. Люди вокруг кричат, кто-то бегает, кто-то цепенеет от страха — но всё это до Саске не доходит. Он словно заперт внутри стеклянной колбы, в которой нет ничего, кроме его собственного дыхания и пульса в висках. Он медленно опускает взгляд на клочья бумаги в руке. От билета осталась только дата вылета и часть фамилии. Остальное — мусор. Как и всё остальное. Как и все остальные. Мать. Отец. Родня. Дом. Он снова смотрит вверх. И небо ему больше не интересно. Внутри — пусто. Мир рухнул. Наступил конец света. И где-то в этом мраке был один человек, который еще вчера отговаривал Саске ехать на этот праздник. Он знал. Итачи знал. И не сказал ни слова.