В объятиях Змеи

      Утро впилось в сознание когтями - резко, болезненно, без предупреждения. Я даже не понял, уснул ли, или просто провалился в тягучую, липкую пустоту. Голова гудела глухим набатом, глаза щипало, будто в них насыпали мелкого песка. Тело, налитое свинцовой усталостью, отзывалось тупой, раздражающей тяжестью на малейшую попытку пошевелиться - будь то поворот головы или медленное, мучительное движение руки, чтобы придушить дребезжащий будильник.       Тишина, наступившая после его треска, оглушила. Я с тяжестью выдохнул в подушку и с усилием приподнялся на локте, озираясь вокруг. Комната тонула в полумраке, прошитом лишь косыми, смазанными лезвиями света от уличного фонаря. Они резали темноту, небрежно ложась на беспорядок на столе, на скомканную одежду на стуле. Этот унылый свет идеально отражал моё привычное утреннее состояние - разбитое, скомканное, пустое. И всё это в день моего первого настоящего свидания... — «Свидание!»       Слово пронзило сонную вату, укутавшую мозг, болезненной, практически кристальной ясностью. Всё тело вздрогнуло, живот скрутило. Я сорвался с кровати так резко, что простыня, запутавшаяся в ногах, чуть не швырнула мою тушку на пол. Вприпрыжку, не чувствуя под собой твёрдости паркета, я метнулся к двери. Плечо со всего размаху ударилось о косяк - тупой, глухой удар, но боль даже не успела дойти до сознания. Ноги несли сами.       Деревянные ступеньки скрипели под босыми пятками, удивлённые и недовольные этой внезапной прытью в предрассветном сумраке. Я влетел на кухню, и холодный белый свет моргнувшей лампы ослепил на мгновение. Руки, действуя на опережение мыслей, уже тянулись к холодильнику. Дверца открылась с тихим вдохом, обдав лицо прохладным воздухом.       Бутерброды рождались сами собой: хлеб, масло, пара кругляшков колбасы и сыр - повторить три раза. Чайник зашипел на плите, и вскоре пар поднялся над кружкой, насыщая воздух приятным ягодным запахом. Лишь сев за стол я осознал дурацкую, до ушей широкую улыбку на своём лице - настолько комичную, карикатурную, что стало даже стыдно.       Но на стыд времени не было. Не было даже права.       Завтрак кончался быстро, вкус терялся в мыслях и фантазиях. Я просто закидывал в себя топливо для этого странного, нового дня, заливая всё это горячей чёрной жидкостью.       Посуда осталась в раковине, а я уже мчался наверх, в свою комнату. Замер перед шкафом, освещённым тусклым светом старой люстры. Одежда висела рядами - скучная, предсказуемая геометрия школьных будней. Тёмная жилетка, такой же тёмный пиджак, белые и голубые рубашки, прямые брюки. Все это было не то. Внутри что-то настойчиво стучало, требовало другого.       С нарядами у меня всегда было просто. Практичный, безликий набор на все случаи моей скучной жизни. Но сегодня… Сегодня внутри поднялся голос, тихий, но настойчивый. Он требовал чего-то иного. Руки заскользили по вешалкам, перебирая ткань за тканью. Шерсть, хлопок, синтетика - всё мягко шуршало, отдавая запахом нафталина и домашней пыли. Ничего не цепляло. Классика? Да, но... — «Разве можно быть смелым в пиджаке?» — прошептал тот внутренний голос. — «Разве можно быть дерзким?»       Рука скользнула вглубь, за привычный ряд, и наткнулась на что-то гладкое, прохладное. Пальцы сомкнулись на ткани.       Чёрная рубашка. Та самая. Её купили мне ещё прошлым летом в городе, в большом прохладном магазине, где пахло новизной - моей прошлой жизнью в гигантском, суетливом муравейнике. Среди всего «многообразия» моих вещей она казалась инородным телом. Слишком тёмной, слишком дорогой, слишком... не моей. Я почти не носил её - в затхлой реальности школьных коридоров это было бы слишком ярким жестом, на который у меня не хватало духа. Со временем я о ней просто забыл.       Но сейчас, держа её прямо перед собой, память вспыхнула ярче фонарного луча. Я представил её на себе - не в зеркале, а в том будущем, которое должно было наступить через пару часов. Губы сами собой изогнулись в улыбке. — «Сегодня можно, наверное…»       Не давая себе передумать, я натянул поверх простой чёрной футболки эту «красоту». Жёсткий, чуть накрахмаленный воротник приятно упёрся в шею. Ткань - плотная, чуть блестящая - облегала плечи и грудь, подчеркнув рельеф мышц с неловкой, почти вызывающей откровенностью. В тёмном окне отразился незнакомец - строгий, собранный. Готовый к любому подвигу, в отличие от привычного всем Петрова Антона. — «Ох и влетит же тебе, Петров…» — промелькнула последняя трезвая мысль, тонущая в море адреналина и предвкушения. Отступать уже поздно. Образ был выбран. Игра началась.

***

      Окружённый этим трепетным, почти хмельным настроением, я впорхнул в лесную просеку. Погода шептала на ухо: неожиданно тёплый для здешней зимы ветерок ласкал щёки, напоминая нежное прикосновение Её пальцев. Такого щемящего, оглушительного трепета я не чувствовал, кажется, никогда. В животе порхали не бабочки - целые стаи взволнованных птиц, вынуждая почти бежать сквозь чащу, не замечая под ногами ни хруста веток, ни едва наметившихся за ночь сугробов.       Всё сегодня было иным, преображённым. Даже это вечное, осточертевшее молочное небо, нависавшее над посёлком добрую половину года, казалось сейчас мягким, уютным пологом. Огни в окнах домиков уже не напоминали унылые, одинокие маяки, а походили на тёплые, дремлющие угольки. Даже покосившиеся фонарные столбы, разливавшие по белоснежному покрывалу свои расплывчатые жёлтые кляксы, смотрелись как молчаливые, причудливые стражи этого тихого, заснеженного царства.       И едва я завернул за знакомый, с облупленный краской забор, как дыхание спёрло. На старой, обветшалой детской площадке, на ржавых качелях, что давно уже не слышали детского визга, сидел одинокий силуэт одноклассника. Сутулая спина, знакомый очерк плеч - Игорь.       Ноги сами собой замедлили бег, сбившись с лихорадочного ритма. Я замер, не в силах оторвать взгляд от этой сгорбленной фигуры. Он сидел неподвижно, уставившись на свои заснеженные ботинки, и медленно, будто в трансе, ковырял снег обломком палки. Вокруг него витала аура - плотная, почти осязаемая пелена одиночества. Та самая, что когда-то, в шестом классе окутывала и меня. В те дни, когда я только начинал открывать для себя этот маленький, холодный и неприветливый мир.       Где-то глубоко внутри что-то ёкнуло, горько и неприятно. Стиснув зубы так, что в висках застучало, я заставил себя сделать шаг в его сторону. Стеклянная бутылка, попавшая под ногу, выдала моё приближение - Будаев повернулся в мою сторону и тут же поднялся на ноги. — Тоха, здарова, — он быстро откинул палку за спину и снял перчатку, направляясь в мою сторону.       Я протяжно выдохнул, и пар на мгновение завесил лицо друга серой дымкой. Натянул на губы что-то, что должно было сойти за улыбку, и вытащил правую руку из кармана. Рукопожатие было крепким, как всегда - короткое, энергичное движение, после которого мы оба поспешили спрятать оголённые ладони обратно в укрытие. — Привет.       Он улыбнулся беззубо, застенчиво, сразу же спрятав руки. — Ты как-то рано, на, — бросил он, разворачиваясь к выходу с площадки. Мы зашагали синхронно, вдоль редких, заиндевевших кустов и фонарных столбов, чьи жёлтые глаза следили за нами сверху. — Всю домашку сделал? — Ага... — я едва заметно кивнул, вспоминая о своих ночных посиделках с самим собой. Кончики пальцев, казалось, всё ещё помнили шершавость дешёвой тетрадной бумаги. — Ты сам-то всё успел? — Д-да я это… Так, пара номеров по химии не доделал, на…       Голос друга сорвался на неуверенное блеяние. Я невольно закатил глаза, но тут же внутренне сжался, всем телом ощутив внезапную тяжесть. — «Друга?..»       Мысль вонзилась остро, подобно осколку стекла. Разве он мой друг? Мы никогда не были близки. Просто два парня из одного класса, два островка в школьном море. А теперь он здесь, шагает рядом, и между нами висит невидимая, тяжёлая гиря - моя вина. Ведь это я раздул ту искру между ним и Ромой. Именно я обрубил один из тех редких, хлипких мостиков, что связывал его с остальным миром. И теперь ему некуда больше идти.       Он ищет замену. Цепляется. А я? Я тягочусь каждым его взглядом, каждым этим «на» в конце фразы. Потому что знаю - я не смогу стать тем, кем был Рома. Не смогу шататься по улице часами, болтать ни о чём, скрашивать эту вечную, поселковую серость. Я не хочу этого. И он, кажется, тоже понимает всю нелепость этой ситуации. Понимает, что я - плохой костыль для сломанной ноги. Но других костылей нет. — Ладно, я дам списать… — сорвалось у меня с языка, прежде чем я успел подумать. — Реально?! — глаза парня на мгновение вспыхнули искренним, детским восторгом, и от этого стало ещё больнее. — Да. Только сделай пару ошибок. И не копируй точь-в-точь, иначе мне влетит. — Капец, на! Тох, ты спаситель!       Он оживился, его плечи распрямились на миг. А я лишь выдавил очередную кривую улыбку, быстро опустив взгляд на протоптанную дорожку. — «Спаситель ли? Ты ведь и сам понимаешь, что это не так...» — Я твой должник, на, — не унимался якут, и его глаза, обычно потухшие, теперь горели неукротимым азартом. — Что хочешь? Чипсы? Сухарики? Могу лимонада притащить на месяц вперёд! Только скажи - и с утра у тебя полный стол будет, на!       Он размахивал руками, рисуя в воздухе невидимые пакеты с сокровищами. Эта щедрость, внезапная и неуклюжая, лишь сильнее скручивала живот. — Да не надо, Игорь. Мне не сложно... — я пробормотал, глядя себе под ноги, но он не успокаивался. — Ты чё, сдурел, на? — его брови резко съехались к переносице, образуя глубокую, обиженную складку. Весь его вид будто померк, вернувшись к привычной угрюмости. — Я всегда благодарю тех, кто выручает меня. Иначе не по-человечески как-то. Совсем свиньёй буду.       В его словах звучала не просто благодарность, а целый свод правил, закон выживания его реальности. Взять и не отдать - значило нарушить хрупкий баланс, превратить милость в унижение. — Ну... Если ты так хочешь... — мне оставалось лишь сдаться, едва я почувствовал, как поддаюсь напору этой непоколебимой и утомительной честности. — Правда... Я пока не знаю, что мне нужно... — Вот это по-нашенски уже! — он воскликнул, и его лицо озарилось победной улыбкой. Мощный, практически сокрушительный хлопок обрушился мне между лопаток, заставив качнуться вперёд. — Я в долгу у тебя, на! Заруби на носу! — А-ага, понял...       Он рассмеялся. Гулко, на всю заснеженную, сонную улицу. Этот звук разорвал утреннюю тишину, как бумагу. И я засмеялся тоже, но уже коротко, сдавленно и неловко. Фальшиво. Будто я играл не свою роль в пьесе, текст которой до сих пор не выучил.       Дорога была наполнена шутками Игоря - громкими, немного неуклюжими, как будто он отыгрывал роль самого весёлого человека в этом утреннем безобразии. Его настроение казалось непривычно лёгким, почти воздушным, вопреки всей хмурой тяжести февраля. Я пытался проникнуться этой лёгкостью, поддакивал, кивал, но слова его отскакивали от меня, как горох от стенки.       И пока мы шли, уют заснеженных улочек постепенно таял, вытесняемый предчувствием. Оно подкрадывалось вместе с шуршанием снега под ногами и сгущалось с каждым шагом к школе. Едва знакомые, обшарпанные ступеньки нашего крыльца показались на горизонте, как внутри меня тут же вспыхнул холодный, безжалостный огонёк. Перед внутренним взором встали серые, проницательные глаза Янковской. Она уже, наверное, вычисляла траекторию моего движения. Решала, в каком уголке безлюдного коридора удобнее всего подкараулить, чтобы продолжить наш неоконченный, опасный разговор.       И так, на автопилоте, мы добрались до гардероба. Там уже сновали небольшие группы учеников - тихие, но явно оживлённые тем особым, ленивым настроением субботнего утра. Настроением, которое у меня испарилось ещё до того, как я попал в объятия этих казённых стен.       Быстро сбросив с себя куртку, но не давящее беспокойство, я поспешно передал Игорю то, за что он в данный момент, казалось, готов был продать даже душу, - потрёпанную тетрадку с аккуратными рядами решений. — Спасибо, Тох, — неизменная, широкая улыбка продолжала растягивать его губы, пока глаза скользили по расписанным решениям. Сокровище моментально исчезло в глубине его портфеля, будто он боялся, что его отнимут. — Я тебе перед химией отдам. — Хорошо... — Что-то ты сегодня вялый какой, на, — взгляд Будаева внезапно стал серьёзным, оценивающим. Он выгнул одну бровь в немом вопросе. — Всё нормально, Тох? Суббота же, побарахтаемся и свободны. — Нормально, — я покачал головой, успокаивающе выставив руки ладонями вперёд, будто отгораживаясь не только от его вопросов, но и от всего этого мира. — Иди в класс, я скоро подойду.       Парень окинул меня долгим, пристальным взором, словно уловив в воздухе дрожь моей лжи. Но в конце концов лишь сдержанно кивнул, развернулся и растворился в потоке учеников у выхода. И я остался один. — «Один, да?..»       Как бы мне ни хотелось, чтобы это была правда, но мысли, рождённые тем проклятым разговором по телефону, кружились в голове, как ядовитые осы. Они не отпускали, жужжали, напоминая о каждом слове. Крича о том, что я запутался в паутине, которую даже не мог себе вообразить.       Я мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть этот рой. Натянул на лицо свою типичную маску и двинулся вслед за одноклассником. Но прошёл мимо поворота на лестницу.       Мне не хотелось туда. Не сейчас. Больше всего мне хотелось одного - охладиться. Остудить этот внутренний пожар, смыть эту тревогу. И ледяная вода из школьного крана казалась идеальным спасением, пусть и жалким.       Класс, как обычно, встретил меня хаотичной симфонией голосов. Ребята болтали, перекрикивались, смеялись. Я машинально пробежался глазами по партам, отмечая привычные картины: кто-то доделывал впопыхах домашку, кто-то спорил о чём-то, кто-то просто смотрел в окно. Взгляд зацепился за Игоря. Он уже сидел, сгорбившись, и с невероятным усердием, почти благоговейно, переписывал в свою тетрадь мои решения. Ноги сами довели меня до места. Я тяжело опустился на стул, с глухим стуком поставив портфель, и начал механически выкладывать на парту учебники. Руки двигались сами. — «Исключить ученика? Серьёзно?»       Как бы я ни старался загнать эти мысли в самый тёмный уголок сознания, они возвращались, назойливые и холодные. Тон Лены, её отстранённые слова - всё повторялось снова и снова в голове, каждый раз запуская по спине ледяную волну мурашек. Подобные сюжеты я видел только в книгах и фильмах - хитросплетённые интриги, подлые планы, калечащие чужие судьбы.       Но одно дело столкнуться с этим через текст, экран. И совсем другое - оказаться внутри такой истории. Пусть даже и на периферии, пусть даже не по своей воле. Ощущение было таким, будто на моих глазах кто-то медленно, со скрипом, открывает дверь в тёмную комнату, и велят просто стоять, смотреть и... ждать.       Знакомый переливчатый смех, доносящийся из коридора, вырвал меня из этого тягучего кошмара. Я вздрогнул, невыспавшиеся глаза с усилием сфокусировались на входе.       В класс неспешно втекла небезызвестная троица: Юля со своими хвостиками на плечах, Настя с привычно распущенными волосами и Катя с длинной роскошной косой. — ...Подошли и сказали: «Сигарету дать?». Представляешь? — звонкий, полный возмущения голос Юли влился в общий гул, добавив в него привычную, почти необходимую ноту светского скандала. — Не тебе же предложили, чего ты бесишься? — попыталась вставить рациональное замечание Настя, но эффекта это не возымело - голубые глаза Юли вспыхнули ледяным огнём. — А какая разница? Просто бесит. Вели себя так, будто хозяева какие-то! — Пытались познакомиться, понятно, — подытожила Катя своим ровным, слегка насмешливым голоском, и с тихим стуком опустила кожаную сумочку на парту. Девушка принялись с отточенной грацией извлекать учебники и тетради. — А мне вот не понятно, насколько примитивным нужно быть, чтобы дойти до такого, — не унималась Юля. Её руки, словно вторя движениям подруги, принялись рыться в собственной сумке, яростно шурша упаковками и целлофаном. — Ни оригинальности, ни искренности... — Искренняя неоригинальность, — заявила Настя, после чего обе девочки зашлись звонким смехом.       Катя же, закончив с утренним ритуалом, плавно направилась в мою сторону. Она поймала мой взгляд как раз в тот момент, когда я уже начал отворачиваться к окну, пытаясь спрятать своё смятение. — Доброе утро, Петров. — Катя... — я поздно понял, что лицо моё расплылось в непроизвольной, широкой улыбке. Нервное напряжение на миг отступило, уступив место тёплому облегчению. — Привет... — Вижу, сегодня ты не такая сонная муха, как обычно, — изогнула она бровь, и довольная улыбка скользнула по её губам. Но в глубине зелёных глаз, в этом пристальном, чуть тревожном взгляде, читался совсем иной вопрос: «У нас всё в силе?» — Угу, я неплохо поспал, — наглая ложь вырвалась естественно, но реальным ответом было лишь "угу", да и то... На её неозвученные слова. — Но было бы неплохо ещё немножко… — В этом я не сомневаюсь, — Катя хмыкнула, упрямо вздёрнув носик. В интонации зеленоглазки мелькнула тень обиды. Или досады? — Иначе бы ты, как обычно, пришёл под самый звонок, чуть ли не с учителем под ручку, да-да…       Я понял, в чём дело.       «Почему ты меня не подождал?» — вот что на самом деле витало в воздухе между нами.       Девушка чуть отвернулась к окну, прикрыв веки на долгую секунду, а затем выразительно приоткрыла один изумруд, бросив на меня взгляд уголком глаза. Он был лукавым и вопрошающим, полным немого, но шутливого упрёка.       Сдержать улыбку оказалось невозможно - уж слишком очаровательно выглядела наша староста в этот момент, да и с этим румянцем на скулах. — Не думаю, что это повторится снова, — поспешил заверить я, подпирая подбородок кулаком. — Слишком уж тяжело так подниматься... — Ну и славно. Очень хорошо, — она кивнула, будто утверждая что-то сама для себя. — Я уж думала, ты за ум взялся, решил перед уроками материал повторять… — голова Кати наклонилась на бок, её взгляд скользнул по моей парте, будто ища подтверждения своим словам. — Но, судя по всему, всё возвращается на круги своя, — констатировала она, отбрасывая с деловым видом тяжёлую косу за плечо.       На секунду я замер, едва знакомый запах шампуня достиг моего носа. И она заметила это. Но ничего не сказала.       В тот же миг её рука ловко положила на раскрытый учебник маленькую шоколадку в золотисто-чёрной обёртке, и лёгким движением перевернула страницу, спрятав угощение от чужих глаз. Сердце тут же приятно кольнуло, разливая тепло по всему телу. — И чтоб ты знал, сегодня у нас новый параграф, — голос Кати зазвенел деланной серьёзностью, но уголки губ сохраняли игривость. — Изволь учителей слушать, раз уж отличником стал. — Спасибо, Катя…       Девушка хмыкнула, оглядывая меня вполоборота. С хитринкой в глазах, с тем самым огоньком зарождающейся шалости. Она изящно развернулась на месте и отправилась к своей парте, вокруг которой крутился клубок не таких уж и плохих змей, как оказалось.       Засмотревшись на волосы, переливающиеся золотом, я поздно заметил взгляд Юли - её голубые глаза с любопытством учёного приковались к моим, и в них сияла какая-то странная, знакомая, но и вместе с этим чужая смешинка, разливающая неприятный холодок по спине. — Что с лицом? Ты будто бочку мёда в одного выдул.       Лена, следуя своему репертуару, появилась неожиданно и прямо перед моим лицом. Её наглая физиономия светилась энергией, от которой хотелось укрыться. Мне не оставалось ничего, кроме как фыркнуть. Магия, оставленная Катей, испарилась с появлением всего одной девчонки, план которой оставил меня без нормального сна. — Ничего. А с твоим? — А что с ним? — Слишком уж бесстыжее.       Она с готовностью усмехнулась на мой выпад, упирая руки в бока. — Вижу, у тебя сегодня особое настроение... — ладонь девушки легла мне на плечо, ощупывая ткань новой рубашки. — И какая муха тебя укусила на этот раз, Антоша? — Из модного бутика, — отрезал я, не без раздражения стряхивая её руку. — Чего тебе, Янковская? — Поболтать нам нужно.       Я не спрашивал деталей. И так понятно, о чём. — Не в настроении. — Знаю. Ты всегда не в настроении, Антоша, — тише, но чётче произнесла она, наклоняясь ко мне через парту. — И ты не способствуешь его улучшению, — продолжал я стоять на своём, хоть и знал, что это не имеет смысла. — Не будь букой. Я хочу просто поболтать по-дружески. В столовой... — бросив это, Янковская щёлкнула меня по лбу и развернулась обратно, но не двигалась. Лишь кинула на меня взгляд через плечо. — И закатай рукава. Уверяю тебя, ей понравится.       Я только и мог, что раздражённо фыркнуть и уступить Лене победу в этом странном столкновении. После этого она направилась к своей парте, за которой уже сидела Полина. — «Вот же гадина!»

***

      Первый урок тёк долго и лениво, словно подсолнечное масло. История. Любимый многими предмет, и не без причины - мало где ещё можно было подремать, поболтать, порисовать... Последним и я очень часто грешил, впрочем, как и в этот раз. Заставить себя конспектировать очень сложно, особенно утром. Тем более когда знаешь, что переписать всё можно и дома, из учебника. А вот сидеть в классе, наблюдать за тем, как этот разношёрстный организм дышит, пульсирует, гудит - совсем другое дело. Тем более когда есть возможность рисовать Её.       Я не задумывался, не концентрировался - просто позволял руке вести графитом по сухому листу, выводя линии. Неожиданно плавные, нежные. Совсем не подходящие под публичный образ этой девчонки. Они складывались в гордо выпрямленную спину, по-девичьи хрупкую шею. В скрещённые под партой длинные ноги, обтянутые колготками бёдра, смело оголённые непослушной тканью юбки. И в плотную, густую косу, потерявшуюся за плечом хозяйки. Хозяйка... Именно так Катя выглядела в классе, что не было далеко от правды. И мне, после случившегося вчера, с трудом верилось в то, что произойдёт сегодня...       Как бы то ни было, уже следующий урок преподнёс мне сюрприз в лице нежданного соседа - Игоря. Эта хитрая якутская задница что-то знала заранее, я мог поспорить на что угодно. Не просто же так он подсел ко мне на перемене со своей типичной беззубой улыбкой. Думал сначала, тетрадь отдаст, а нет - контрольная действительность была. Учитель химии - Максим Вадимович, подозвал Полину к себе ещё до звонка, чтобы разложить по партам листочки.       К работе приступили практически сразу - даже перемена кончиться не успела. Паники не было, лишь утренняя сосредоточенность, прорывающаяся сквозь остатки сонливости. Спешить было некуда, ведь следующий урок - биология, проводится в этом же классе, и тем же учителем. Задержимся наверняка.       Пять заданий были расколоты быстро - ничего заковыристого. Две задачи, две реакции и парочка определений в первом номере. Я начал с самого последнего, подкидывая своему горе-товарищу на ходу ответы по его варианту, и уже через пятнадцать минут всё было позади. Игорь, на костылях решив две трети от своего листочка, расслаблено выдохнул и откинулся на стуле. Я же разложился на парте, опуская лоб на холодную деревянную поверхность. Было жарко, хотелось спать. Истома усталости кубарем окунула меня в свои тёмные, плотные объятия, глухо нашёптывая лишь одно предложение - провалиться в сон. — Петров.       Тело среагировало быстрее, чем мозг. Я распрямился, будто кто-то нажал на нужную кнопку. Очки перекосило, волосы забавно смяло, задрав их вверх. Довершением этого образа стало моё лицо, и, я почти уверен, мой светлый, "ясный" взгляд, вперевшийся в бороду учителя. Тот сидел за своим столом с книгой, обложку которой не удалось бы рассмотреть даже при всём желании - слишком уж старая она. — К доске.       Он дёрнул подбородком в сторону стены с ненавистным жёстким полотном. Я невольно сглотнул, чувствуя, как увлажняются ладони, и поднялся, обречённо направляясь прямо в лапы зверя.       Подойдя к указанному месту, я развернулся в сторону Максима Вадимовича, засунув руки в карманы брюк. — Вижу, с работой своей ты уже справился.       В ответ лишь кивнул. Голос учителя был спокойным, исследующим, как и взгляд из под очков. Я отвёл глаза в сторону, на одноклассников - ребята в массе своей не оторвались от работы, но несколько пар заинтересованных взоров мне всё-таки удалось поймать. Особенно изумрудный, чрезмерно недовольный. — Сходи-ка нам тогда за мелом, раз в сон клонит, — усмехнулся он, бросая привычный кивок в сторону двери. — Как раз взбодришься.       Вновь кивнул, не решаясь как-либо озвучить своё несогласие. Ноги неловко развернули туловище в сторону выхода, и я бесшумно покинул кабинет, с тихим щелчком закрывая за собой дверь. И лёгкие тут же заполнил привычный, практически родной запах.       Мокрые полы, штукатурка, дешёвые конфеты. Не сосчитать, сколько раз я вот так стоял, вдыхая остатки угасающих перемен в воздухе. Тишина здесь была особенной - не гнетущей, а плотной и бархатистой. Той, что окутывает подобно зимнему одеялу, не позволяя почувствовать одиночество. Вокруг безразличное молчание стен, а за ними, за бетонными перегородками, едва слышались строгие голоса учителей и приглушённые смешки.       Витая в привычном, типичном для меня водовороте мыслей и ощущений, я двинулся вдоль стены, бессознательно скользя пальцами по шероховатой поверхности. Холодная текстура приятно ласкала кожу, но не выдёргивала меня из размышлений. Из этой бури, в которую толкнула меня одна наглая девчонка с серыми глазами.       Глаза, не отдохнувшие за прошедшую ночь, бесцельно рассматривали потрескавшуюся лепнину на потолке. Эти прожилки времени, застывшие в желтизне. Разум из последних сил старался вытянуть меня из воронки тревоги, но слова из раза в раз звенели в ушах, всё чётче и громче. — «Поговорить в столовой...»       Вникать в детали не хотелось совсем. Это казалось неправильным, даже грязным. Но уверенность в том, что она всё выложит, меня не отпускала ни на секунду. Хотя может и не всё. Может лишь самое основное. Только верхушку этого айсберга, рождённого её больной головой в попытке справиться с ревностью. И что мне остаётся тогда? Быть другом, что не отвернётся даже в столь сложный момент? Стать тем, кто поможет ей сблизиться с Полиной? Или же...       Мысль оборвалась резко.       Что-то лёгкое и прохладное шлёпнуло меня по плечу - точь-в-точь как вчера.       И я уже знал, кто это. Уже знал, что будет дальше. Но тело, вопреки опыту, снова предательски развернулось в пустоту коридора. И снова ещё один разворот, но уже влево - и только мутные окна предстали перед глазами. Лишь золотистая искорка мелькнула у виска, и в нос ударил запах летней ягоды.       Уже на третьем повороте девичьи пальцы, прохладные и цепкие, снова впились в воротник моей рубашки и потянули вниз - настойчиво, жадно, без тени сомнения, пока... Мир не замер, сжавшись в точку, где существовали лишь её губы. Дыхание перехватило, едва они коснулись моих - уже не детским поцелуем в уголок рта. Она впилась в меня дерзко, властно, словно мы и правда вернулись в стены тупичка, позабыв об уроках.       И это желание, обнажённое и наглое, дёрнуло глубоко внутри что-то тёмное и отзывчивое. Заставило ответить с тем же запалом, что копился во мне всю ночь.       Изумруды её глаз блеснули в полутьме. Короткий, приглушённый стон утонул в новом влажном витке, едва мои руки сомкнулись на её талии. Тело, нетерпеливое и напряжённое, вело само, и мне оставалось лишь отпустить контроль и отдаться этому порыву с концами, позволив ладоням скользнуть ниже и ощутить под тонкой тканью юбки упругие, уже знакомые изгибы.       Лёгкий, сдавленный смешок развеял наш поцелуй. Катя мягко, едва заметно прикусила мою нижнюю губу, слегка оттягивая её. Её взгляд, хитрый и озорной, наконец, встретился с моим. — Каков наглец...       Игривый шёпот разорвал повисшую тишину. Она плавно надавила на мои предплечья, оттягивая руки в стороны так, что лишь кончики пальцев коснулись спрятанных ягодиц. — Я обороняюсь... — попытка возразить с деланной серьёзностью была обречена на провал - собственные губы, влажные и припухшие от её поцелуя, уже растягивались в довольную улыбку. — Обороняется он, — брови Кати приподнялись в хитром изгибе. Улыбка стала ещё более лукавой, чем прежде. — Не очень-то успешно, Петров. Снова попался. — Уже второй раз... — И третий будет, и четвёртый, — растягивала она слова, глядя на меня вполоборота. Один глаз прикрыт, другой же сиял в лучах пробивающегося солнца так ярко, что замирало сердце. — Я всегда найду способ подловить тебя, Тоша...       Я было собрался сказать, что совсем не против её настырных ловушек, но решил позволить ей насладиться этой минутой власти, не смущая излишней прямотой. Катя и так до кончиков ушей красная. Да и я не лучше, шеей чувствую... — Ну а ты зачем вышла?       Решая вернуть хоть капельку самообладания, я задал отвлечённый вопрос. — За кем, — мгновенно поправила она меня, и её взгляд, тёплый и цепкий, пригвоздил меня к месту. — И этот индивид стоит прямо передо мной.       Указательный палец зеленоглазки упёрся мне в грудь. Ноготок - аккуратный, от природы изящный, дразняще надавил на кожу сквозь оба слоя ткани, пуская к пояснице скоп жгучих мурашек. — А это разве... безопасно?.. — вопрос сорвался сам собой. Важный, но сейчас казавшийся совсем ненужным, что лишь подтвердила моя рука, которая сама поднялась и плавно обхватила её запястье. — Разве не пойдут слухи?.. — Может и пойдут, — с лёгкостью кивнула она делая оборот вокруг своей оси. Густая коса роскошных волос коснулась моего мизинца по инерции, и я тут же отдёрнул руку к поясу, словно от горячего. — Вот и выясним, Петров... — Ты... будто бы не против... — прищурился я, пытаясь разглядеть в её глазах хоть тень сомнения, тревоги. Но ни намёка ни на то, ни на другое не было. — Или не «будто»?.. — Кто знает?.. — лицо Кати вновь озарила её привычная, фирменная улыбка.       Она медленно, почти кокетливо, словно демонстрируя каждое движение, завела руки за спину, полностью открываясь взгляду, но при этом оставаясь неприступной. Зеленоглазка явно наслаждалась этой игрой, её лёгкостью и своим неоспоримым преимуществом в ней. И я был полностью бессилен перед этим. Мысли путались, как и ощущения. Она так шутит? Или действительно хочет... — Пойдём? — Катя легонько качнула головой в сторону коридора. Туда, где был выход к лестнице. — Нам ещё мел «рожать». Тебе, если быть совсем уж точной.       С этими словами она энергично развернулась на каблуках, и её юбка лёгким веером взметнулась вокруг стройных ног. Не оглядываясь, она направилась вперёд, оставляя за собой лишь особый, тонкий шлейф девичьего аромата и ощущение брошенного вызова. Вызова, который я не мог не принять. — Не знала, что у тебя есть чёрные рубашки, — бросила она через плечо, и звук её голоса смешался со стуком каблуков по линолеуму. — Рубашка, — машинально поправил я её, догоняя. — Одна-единственная такая. Я и сам забыл про неё.       Катя замедлила шаг, позволив мне поравняться с ней, и окинула меня оценивающим, медленным взглядом - с ног до головы и обратно. Её изумруды вспыхнули одобрительным, чуть хищным огоньком. — Выглядит круто. А на тебе - так ещё и дерзко.       Я почувствовал, как на губы наплывает та самая, неподконтрольная улыбка, которую провоцировала во мне только она. — В этом и суть, Кать...

***

      Воздух в кабинете накалялся, пропитываясь густым, почти осязаемым напряжением. Он гудел под монотонный аккомпанемент скрипа ручек, шуршания страниц и сдавленных, отчаянных перешёптываний. Девятый «В» коптел над контрольными, превратившись в единый, сосредоточенный организм, разрываемый на части четырьмя вариантами задач по химии.       В самом сердце этого смятения, словно островок показного спокойствия, вальяжно сидела Юля Ковальчук, закинув ногу на ногу. Соскользнувшая с пятки туфелька качалась на носочке, словно маятник, отмеряющий томительные минуты. Её взгляд, ленивый и отстранённый, скользил по пустой половине парты - после ухода Кати там остался лишь одинокий листок, исписанный с обеих сторон аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Без единой помарки, без намёка на сомнение - всё было идеально, как всегда.       Но повисшую тишину внезапно разорвал скрип ящика - Максим Вадимович наклонился вбок, убирая книгу в глубину стола. — Значит так, мне нужно отойти, — он поднялся, в очередной раз взглянув на часы. Его прищуренный взгляд просканировал класс, задерживаясь на каждом потенциальном нарушителе спокойствия. — Ковальчук, за старшую, пока Смирнова не вернётся.       Юля лишь кивнула, натягивая на лицо улыбку образцовой отличницы. Учитель в гробовой тишине подошёл к двери и вышел. Со щелчком замка выдернулась и некая невидимая чека, сдерживающая общий шум. Пространство, ещё секунду назад замершее, взорвалось гулом голосов. — Пс-с, Юля! — сквозь общий шум к соседке Кати повернулась Настя. — Вариант у тебя какой? — Третий, — лениво бросила девушка, продолжая накручивать на палец кончик своего хвостика. — На каком номере встряла? — На четвёртом… — сплетница полностью развернулась к подруге, прихватив с собой и листок. — Вот, глянь. Я же в правильном направлении иду?..       Юля взяла протянутую бумагу. Голубые глаза, обычно насмешливые, забегали по строчкам. Взор её оставался расслабленным, даже скучающим, но в глубине этих светлых омутов мелькали острые, серьёзные искорки. — Косяк с процентами. Перепроверь исходное соотношение, — с чувством выполненного долга она вернула работу Насте, и той лишь оставалось принять её с покорным негодованием. — Еба, смотри, какие бидоны! Ну сто пудов сделанные!       Возглас с задних парт ударил голубоглазку по ушам. Впрочем, как и всех, кто был рядом. Юля резко обернулась на стуле, впиваясь взглядом в до боли знакомую и ненавистную физиономию.       Рома со своей компанией нависли над одной партой, уставившись во что-то, отдалённо напоминающее журнал. Лица парней искрились всем спектром соответствующих такому чтиву эмоций. — Пятифанов… — она прошипела так глухо, что это было похоже на рычание. Его недавний розыгрыш над Катей всё ещё жалил изнутри, заставляя кровь стучать в висках. — Ну-ка тон свой понизил, пока я- — Пока что? — он перевёл на неё тяжёлый взгляд, уголок его разбитой губы опасно дёрнулся. — Что ты можешь вообще, Юлька?       Класс стих. Обсуждения смолкли в одно мгновение. Вся энергия пространства сконцентрировалась на них двоих. — Т-ты хочешь проверить? — она храбрилась изо всех сил, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — Юль, не надо…       Голос Насти утонул, когда хулиган шибанул по парте. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — А чего тут проверять? — он сократил расстояние всего за два широких шага, оказываясь рядом с её местом. Тяжёлая ладонь резко шлёпнулась на исписанный листок Ковальчук, нагло забирая его. — Опа, ебать. У нас один вариант с тобой. — Верни СЕЙЧАС же!       Голубоглазка, словно отпущенная пружина, выпрямилась так резко, что её хвостики взметнулись. Гнев, рождённый собственной слабостью, ударил в голову сильнее, чем она ожидала - тонкая ладонь толкнула его широкую грудь. Но он не сдвинулся с места. В его стойке ничего не изменилось. Зато изменился взгляд.       Он стал острее. Опаснее. Верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. Подбородок опустился. Пятифанов напрягся всем телом, словно готовясь к рывку, и будто почувствовав это, Юля резко отступила назад, упираясь в край собственной парты. — Рома, перестань…       Голос Полины перевёл всё внимание на неё. Мягкий, заботливый тон остудил пыл зверя, как струя холодной воды. Она подошла к нему сзади и положила ладонь на его напряжённое плечо. Это лёгкое прикосновение окончательно расслабило мускулы. — Не нужно, пожалуйста…       Пятифанов повернулся к ней. Его лицо вмиг потеряло всю ярость, рождённую неосторожным языком сплетницы. — Я просто хотел сравнить наши варианты, Полин, — тон хулигана сделался виноватым, голос стал тихим. Он вновь перевёл взгляд на шатенку, задерживаясь на её широких, сочащихся страхом глазах. — Мне нужны хорошие оценки. А Юлька как раз… хорошо учится…       Последние слова, сказанные с издёвкой, заставили Ковальчук вновь порывисто подняться и сжать кулаки. — Юль, — Полина остановила разгорающуюся бурю одним движением ладони, жестом, полным безмолвной уверенности. — Ром, пожалуйста, — Морозова вновь переключила внимание на парня. Её глаза, небесные и бездонные, казалось, погружали его сознание в транс спокойствия и подчинения. — Верни ей листок. У меня тоже третий вариант, я помогу тебе. — П-правда?.. — от неожиданности он аж выронил работу Юли, и та с шелестом упала на пол. — Блин, Полиночка, ты моя спасительница!       Его лицо расплылось в блаженной, почти детской улыбке, он полностью повернулся к черноволосой девушке, напрочь забыв о конфликте. Полина же едва заметно кивнула и, взяв его за руку, повела к своей парте, где всего пару минут назад сидела Лена… — Кретин тупорылый! — едва кабинет снова заполнился привычным гамом, Ковальчук подняла с пола свой листок, смахивая с него невидимую пыль. — Вечно этот выродок вытворяет всякое, когда Кати нет… — Прости… — Настя виновато опустила голову, — я и слова не сказала… — Тут и говорить нечего, всё и так ясно, — шатенка надменно махнула рукой, усаживаясь обратно на своё место. Едва её спина коснулась спинки стула, как она тяжело выдохнула и прикрыла глаза. — Но Катька и правда долго… — И Антон куда-то делся, — хмыкнула Фролова, укладывая свой листок прямо на парту подруги для дальнейшего разбора. — Может, случилось что?.. — Да что у неё могло случиться? — Ковальчук натянула улыбку и подпёрла кулаком подбородок, разглядывая, как подруга расписывает химическую реакцию. — Разве что бумага в туалете внезапно закончилась… — И Антон ищет по всей школе что-то, чем Катя сможет подтереться? — Настя фыркнула, но губы её невольно растянулись в усмешке.       Юля же рассмеялась, явно вообразив что-то в своей голове. — Ох, да, наш туалетный рыцарь Петров точно не оставит девушку в беде, — кивала она самой себе. Тон её сделался нарочито серьёзным, словно она вещала пролог к детской сказке. — Кто знает, может, и язык свой предложил бы в качестве бумажки…       На секунду Фролова оторвала взгляд от работы, встретив ленивый, насмешливый взор голубых глаз. — Завидуешь, Юлька?       В глазах блондинки искрилась привычная хитринка, смешанная с лёгким укором. Казалось, они видят Юлю насквозь, без масок и прочих условностей. И та лишь криво ухмыльнулась, глядя куда-то в пространство поверх головы подруги. — Пиши уже, балда. Сейчас ту же ошибку сделаешь…

***

      Хоть я и настаивал на необходимости торопиться, Катя лишь величаво крутила носиком, утягивая меня то в сторону актового зала, то к галерее школьных фотографий и пыльных кубков. И в этот украденный у урока миг я чувствовал себя... счастливым. В теле жила непривычная лёгкость, почти невесомость, словно кто-то  развязал тяжёлые узлы где-то под рёбрами. Что-то воздушное, неземное... нереальное. Но такое тёплое и ясное, что уголки губ сами тянулись вверх. Грудь наполнялась теплом - тихим, спокойным и правильным.       Катя предстала передо мной в новом образе - хулиганки, прогульщицы, озорного духа этих сонных, серых коридоров. Она не отпускала мою руку, водила меня от стенда к стенду, выискивая цепким взглядом смешные лица на выцветших снимках, нелепые фамилии на пожелтевших табличках.       И с каждой секундой, с каждым мгновением, полным её звонкого смеха, я всё глубже и глубже проваливался в её тёплые сети.       Катя невероятна.       Катя восхитительна.       Многогранна, как бриллиант, но в каждом своём повороте - ослепительна.       И с каждой секундой этой странной, импровизированной репетиции свидания, я всё яснее ощущал, всё глубже понимал то, что осознал ещё в тот вечер, по телефону.       Она мне нравится. Сильно.       Вряд ли я встречал когда-либо девушку, способную вызывать такой калейдоскоп чувств. Которая могла бы ослеплять одним лишь присутствием. Которая так непринуждённо, так естественно затмевала бы всех вокруг своим неоспоримым блеском. — Дебилов! Господи, Дебилов! — её шепот взорвался сдавленным смешком, а затем перерос в звонкий, безудержный смех.       Катя уже в который раз схватилась за живот обеими руками, её плечи тряслись, а в уголках глаз выступили слезинки. На этот раз всему виной была фамилия одного из учеников, чья серьёзная фотография красовалась на доске почёта - тучный парень с торчащими ушами, нос картошкой. — А вот ещё, Крикун Виталий Михайлович, — заметил я очередного «счастливчика», и зеленоглазка тут же взорвалась новой волной веселья, от которого на её щеках выступили румяные пятна.       Едва она отдышалась, как тут же выпрямилась и смахнула слезу с ресниц, её сверкающие изумрудные глаза вновь забегали по фотографиям с жадным любопытством. — Никогда бы не подумала, что буду заниматься таким, — выдохнула она, и в её голосе звучала смесь восторга и недоумения. — Я тоже не ожидал подобного от тебя.       Я едва слышно усмехнулся, подходя ближе. Она же повернулась ко мне вполоборота, и на лице её расцвела улыбка - хитрая и довольная, до краёв наполненная упоением от нашей общей шалости. — Это ты виноват, Петров, — безапелляционно заявила Катя, закладывая руки за спину в уже знакомом, кокетливом жесте, чтобы сцепить их в замок. — Плохо влияешь на меня. — Это мои слова, вообще-то!       Я не смог сдержать очередную улыбку. А вместе с ней не смог сдержать и руку - левая, самая непослушная, дёрнулась сама собой и прилетела ладонью по её заднице с отчётливым, звонким шлепком. Катя взвизгнула от неожиданности, и в этом звуке смешались испуг, возмущение и снова тот самый смех, что сводил меня с ума.       Зелёные глаза вспыхнули тысячами знакомых, хитрых огоньков. Пухлые губки сложились в возмущённо-довольное «О», полное театрального укора, но без тени настоящей обиды. Она развернулась так стремительно, что движение превратилось в маленький хаос - каблучок зацепился за выступ плитки, и в следующее мгновение её тело опасно наклонилось. Колени, обтянутые тонким нейлоном, блеснули в тёплом свете ламп, подобно шёлку.       Едва с губ Кати сорвался короткий испуганный вскрик, как я уже был рядом, подхватывая её. Руки твёрдо сомкнулись вокруг тела - одна под лопатками, другая на бедре, прямо под ягодицей. Мышцы резко напряглись и рванули её вверх слишком быстро и сильно, чтобы мы могли сохранить равновесие: наши тела глухо врезались в стену, и я вжал её в шершавую штукатурку, едва успев вовремя переместить ладонь со спины ей под затылок, защищая от удара.       Мы замерли, глядя друг другу в глаза. Дыхание сбилось всего за одно мгновение, оставляя нас со звоном в ушах от подскочившего пульса. Мы тонули в этом моменте - прижатые друг к другу, к стене с фотографиями выдающихся учеников, прямо напротив кабинета директора. И лишь сейчас, убедившись, что она в порядке, я позволил ощущениям, телесным, примитивным, накрыть меня с головой - сознание пронзило её дыхание, щекотавшее мои губы. Мятное, сладкое. Запах цитруса от шампуня - яркий и спелый, как у только что сорванного фрукта. И привычная, такая манящая клубника, которой, казалось, пахла сама её суть.       Я шумно сглотнул, чувствуя голод. Не тот, что ощущается после третьего урока, перед столовой. Что-то более серьёзное, более... Взрослое. Что-то, что вызывает приятное томление в паху. И нежная ткань колготок, нагретая её телом, так податливо пропускала тепло, что я не смог сдать назад.       Наклонившись вновь, я приник к её раскрытым устам. Жадно и нагло, позабыв обо всём - где мы, кто мы, что нас ждёт в кабинете химии за столь долгое отсутствие. Ладонь без малейших колебаний скользнула выше, накрывая упругую округлость ягодицы, и я сжал пальцы. Резко, властно, словно пытаясь наказать её. Отругать за тот миг паники, что она мне только что подарила. Катя рвано выдохнула прямо в мои губы, обжигая их. Её руки, дрогнув, обвили мою шею. Она ответила с такой же жаркой отдачей, но неожиданно покорно и податливо, будто прося прощения за вызванный испуг. И я охотно принял это немое покаяние.       Мы слились в этом танце, наполняя тихий коридор характерными влажными звуками и шуршанием одежды. Катя тихо постанывала в мои губы, кусая и облизывая их. Я же продолжал контратаковать, вжимаясь пахом в упругость девичьего бедра. Пульсация внизу становилась практически болезненной, и Катя, будто чувствуя это, приподняла ногу на носочке чуть выше, создав невыносимо сладкое трение.       Из этого транса нас вырвал цокот каблуков - за моей спиной прошла учительница. Быстро, резко, так, как взрослые торопятся на собрания. Не удостоила нас даже взглядом, но показательно хмыкнула.       Щёки ошпарило пуще прежнего, воздух со свистом вырвался из лёгких. Я тут же разорвал поцелуй, бросая взгляд в спину уходящей женщины - статная, высокая, но совершенно незнакомая. В воздухе повис шлейф запаха её духов, который окончательно разорвал натянутую, грешную нить, висевшую между мной и Катей. — Я тоже не знаю, кто это, — внезапно озвучила Катя, едва незнакомка скрылась за углом. Я развернулся к ней и только сейчас осознал, что всё ещё прижимаю её к стене.       Тонкая, блестящая нить, повисшая между нашими губами, натянулась и порвалась, на этот раз приземлившись на чёрную ворсистую ткань её жилетки. На тёмной поверхности застыли две крошечные, переливающиеся капельки, словно роса на бархате ночи. — И-извини…       Я поспешно поднял ладонь, принимаясь оттирать влагу с её одежды. Пальцы дрожали, путались, скользили по ворсу, лишь размазывая следы. Осознание всей дерзости и глупости произошедшего окончательно спутало все мысли в один клубок непроглядного стыда.       И Катя, наблюдая за моей паникой, лишь прикрыла глаза, а в уголках её губ дрогнула едва слышная, смущённо-торжествующая усмешка. — Ты это специально, да?.. — шёпот Кати был тёплым и хрипловатым. Заставляющим коленки дрожать.       Я поднял взгляд на её лицо, и наши глаза столкнулись - мои растерянные с её лучистыми, полными бездонного понимания, которое просто невозможно было выразить словами. И тогда она, не отводя взгляда, мягко, но уверенно взяла мою трепещущую ладонь и прижала её к центру своей груди, прямо туда, где под тонкими слоями ткани и плоти билось её сердце.       Жар, густой и мгновенный, накрыл меня с головой, стоило лишь ощутить под пальцами удивительное сочетание мягкости и упругости. Дыхание, и без того тяжёлое, спёрло окончательно. Оно застряло где-то в горле.       Но мир перевернулся окончательно, когда я ощутил её пульс. Частый, сильный и отчаянный, будто маленькая птичка, бьющаяся о ладонь. Её сердце, казалось, стучало в унисон с моим собственным, сливаясь в один неистовый, сокровенный ритм, обнажая ту истину, которую мы оба так старательно прятали за взглядами и шутками. — Н-нет, я… Просто хотел оттереть…       Слова сорвались сами собой - едва слышные, лишённые всей былой дерзости. Они повисли в воздухе, жалкие и беспомощные.       Но Катя лишь довольно хихикнула, и звук этот был тёплым, сладким как мёд. — Знаю, Петров… — так же тихо прошептала она, читая в моих глазах что-то, о чём я мог лишь смутно догадываться. — Я про поцелуй… — Н-ну а... сама как думаешь?.. — почему-то сдавать ей победу так просто не хотелось. Хотелось бороться до конца, даже если почва уходит из-под ног. — Даже не зна-а-аю, Антон, — протянула она, и её пальцы, дрожащие, как у меня, слегка сдвинули мою руку чуть дальше вбок. Туда, где под тканью жилетки чувствовалась ещё более нежная, податливая полнота, укрытая чашечкой лифчика. — Ты у нас умный мальчик… Мог и спланировать что-нибудь эдакое… — Н-ну, спасибо…       Сердце на мгновение замерло, будто зависнув между ударами. В глазах потемнело. Дикое, почти животное желание сжать ладонь и ощутить эту мягкость целиком, боролось со всеми нормами и установками, что взращивались во мне с самого детства. Разве так можно?..       Разве это... Правильно?.. — Н-ну и чего замер?.. Струсил, Петров?.. — шёпот Кати выдернул меня из водоворота сомнений. Её привычный, дерзкий тон, не утративший ноток волнения, щекотал что-то внутри меня. — А вчера ты был смелее...       Я стиснул зубы. Резко, зажмуривая зачем-то глаза. Пальцы сжали плоть, но не сильно. Достаточно уверенно, чтобы показать, что меня не нужно так дразнить.       Катя едва пикнула и вздрогнула всем телом. Даже перестала дышать на пару долгих мгновений. Её взгляд опустился вниз - туда, где моя рука так вальяжно располагалась на её жилетке, прямо поверх округлого холмика. — П-признайся, Петров... ты подсел на это… — она продолжала атаку, пытаясь одолеть меня в этой странной дуэли на нервах, хотя сама стояла вся алая, как маков цвет. — И всё спланировал...       Её взгляд вновь встретился с моим. — Конечно, всё спланировал… — я вытянул из себя кривую, натянутую улыбку, не отрывая глаз от её изумрудных глубин. Рука отказывалась разжиматься, да и я не смог бы разжать её даже при всём желании. — Специально привёл тебя сюда… Специально нашёл Лосось Елену Семёновну, чтобы мы начали эту игру… Специально вывел тебя на этот кривой участок пола, чтобы ты споткнулась… А потом… — я выдержал театральную паузу, медленно облизывая губы, ощущая на языке её вкус, — специально как набросился на тебя!       На последних словах я не выдержал напряжения и засмеялся, наклоняясь ниже, к её шее. Катя сквозь смех звонко вскрикнула, её ладони упёрлись в мою грудь, но не пытались оттолкнуть. Она позволила мне это, и я не смел колебаться - губы мягко коснулись пульсирующей жилки. Не как вчера, не как в моих самых смелых фантазиях, а нежно, даже робко. Тихий, но неоспоримый манифест нового порядка вещей между нами. — Дурак ты, Тоша...       Её ласковый, срывающийся на шёпот голос заставил меня замереть, но не отстраниться. Руки девушки уже не дрожали. Её пальцы уверенно вплелись в мои волосы на затылке, нежно направляя, подталкивая продолжать. — Совсем голову потерял, глупый…       Я знал это. Прекрасно понимал, что она права. Чувствовал, как та старая, знакомая робость, живущая во мне со времён начальной школы, куда-то отступает. Задвигается в самый тёмный угол, уступая место чему-то новому, дикому и сильному. Чему-то, что одновременно леденило душу и разжигало кровь. — Н-не потерял… — я вяло попытался возразить, но голос дрогнул, выдавая с головой эту дурацкую, простую истину. Надо остановиться. Прямо сейчас. — А вот и потерял…       Я чувствовал её улыбку. Рядом, в этой немыслимой близости, среди тишины этих стен, пахнущих школой, уголки её припухших губ потянулись вверх. Не как обычно - не дерзко, не с вызовом. Катя улыбнулась мягко, почти робко, словно боясь спугнуть хрупкую нить, что теперь вибрировала между нами. — Это всё рубашка, — расплылся я в улыбке, вспоминая свою изначальную причину быть сегодня раскованным. — Ага, как же...       Она удерживала этот момент. Наше мгновение, полное неотрывных взглядов, способных выразить даже то, чего я сам ещё не мог понять. И осознание этого кружило голову. Осознание того, насколько для неё это важно, было приятнее всего. И я оторвался от её шеи, поднимая голову к ушку. — Пойдём в класс, Катя?..       Мой шёпот заставил её мелко вздрогнуть и выгнуться едва заметной дугой. Девичья ладонь сжалась в моих волосах сильнее, посылая по позвоночнику долгую, сладкую волну. — Пойдём…— такой же шёпот стал мне ответом, — иначе, чую я, ты снова попытаешься съесть меня... — Помнится мне, ты не очень-то возражала, — тут же парировал я, наслаждаясь тем, как она наливается ещё большим румянцем.       Но тут же сглотнул, поймав её взгляд - игриво-опасные всполохи заплясали в зелёной глубине, обрамляя яркие изумруды вполне конкретным намерением, даже обещанием. — Дурак… — в этом слове не было ни капли упрёка. Лишь тёплая, влажная ласка, сводящая с ума своей прямотой. — Иди сюда…