Не по понятиям

Валера вспоминал это не как событие. Как состояние. Глухое, липкое, неприятное — как будто на коже остался слой чужого пота, который невозможно смыть. Проводы были шумные. Слишком шумные, даже по их меркам. Комната гудела, как улей. Голоса накладывались друг на друга, кто-то кричал тосты, кто-то спорил, кто-то уже просто смеялся без причины. На столе — бутылки, хлеб, разлитое, крошки, липкая клеёнка, к которой прилипали рукава. — Давай ещё! — За Адидаса! — Чтоб вернулся! Стаканы звенели, водка жгла горло, кто-то кашлял, кто-то хлопал по спине. Валера пил. Не от удовольствия. От ритма. От того, что так надо — не отставать, не тормозить, не выпадать из общего шума. Кащей смеялся где-то рядом. Громко. Уверенно. Вова что-то говорил, но слова терялись в общем гуле. Марат уже сидел боком, развалившись, что-то чертил пальцем на столе. И Надя. Она всё время была где-то рядом. Сначала — на краю стола. Потом — ближе. Потом — слишком близко. Её локоть касался его руки, она наклонялась, чтобы сказать что-то, хотя можно было просто крикнуть. Смеялась чуть громче, чем остальные. Смотрела — дольше. — Ты сегодня как не свой, — сказала она, почти в ухо. Он чуть повернул голову. — Нормальный. — Нормальные не молчат. — Я говорю. — Нет. Она улыбнулась. И в этой улыбке было не веселье. Решение. Валера отвёл взгляд. В комнате стало душно. Воздух густой, тяжёлый, пропитанный алкоголем, табаком, чужими голосами. Он встал. — Куда? — кто-то спросил. — Сейчас. Он вышел сначала в коридор. Там было темнее, тише. Потом на кухню. Открыл окно — холод ударил в лицо резко, отрезвляюще. Он стоял, опираясь руками о подоконник, смотрел в ночь. Во двор, где свет фонаря делал снег жёлтым. И пытался просто… выдохнуть. Шум за спиной не исчезал — он проникал через стены, через голову, через тело. И тут она снова появилась. — Сбежал? — тихо сказала Надя. Он не обернулся сразу. — Просто вышел. — От меня? Он хмыкнул. — Не придумывай. Она подошла ближе. Встала рядом. Слишком близко. — Пойдём, — сказала она. — Куда? — Туда, где тише. Он посмотрел на неё. Глаза блестят. Щёки красные. Дыхание чуть сбито. Она уже решила. И ему, по большому счёту, было всё равно. Он пошёл за ней. Комната была почти пустой. Только старое кресло у стены, шкаф, ковёр, который давно не выбивали. Свет тусклый, лампа под потолком. Дверь закрылась. Шум остался по ту сторону. Здесь — тишина. Надя остановилась посреди комнаты. Повернулась к нему. — Ты же понимаешь, зачем я тебя позвала? — тихо. Он пожал плечами. — Понимаю. Пауза. Она смотрела на него, будто ждала чего-то ещё. Слова. Реакции. Он молчал. И тогда она сама сделала шаг. Руки сразу — к его одежде. Быстро. Неловко. Пальцы цеплялись за ткань, скользили, путались. — Ты даже не помогаешь, — выдохнула она, почти смеясь, но в голосе была нервность. Он коротко выдохнул, перехватил край кофты, стянул через голову. Бросил куда-то вниз. Холод коснулся кожи сразу. Из окна тянуло. И это чувствовалось сильнее, чем нужно. Она подошла ближе. Почти вплотную. И поцеловала. Сразу. Без паузы. Без осторожности. Губы горячие. Движение резкое, как будто боялась, что он отстранится. Он не отстранился. Ответил. Не мягко. Не медленно. Так, как умел — грубо, прямолинейно. Она тихо выдохнула, прижалась сильнее. Руки скользнули по его спине, цепляясь, будто боялась потерять равновесие. — Скажи что-нибудь, — прошептала она. Он не сказал. Она снова поцеловала его — глубже, настойчивее. Как будто пыталась вытянуть из него хоть какую-то реакцию. Одежда падала на пол кусками. Где-то застряла, где-то перекрутилась. Она нервно смеялась, потом резко замолкала. Всё было… неуклюже. И быстро. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не мысль. Не эмоция. Тело. Реакция. Грубая, прямая, без объяснений. И от этого становилось только страннее. Потому что внутри — пусто. Она опустилась в кресло первой. Потянула его за собой. Кресло скрипнуло. Старое. Узкое. Не рассчитанное на двоих. Она устроилась сверху, почти сразу, будто не хотела терять ни секунды. И на секунду замерла. Лицо изменилось. Едва заметно. Сжались губы. Пальцы сильнее вцепились в его плечи. — Всё нормально, — быстро сказала она. Он не спрашивал. Она начала двигаться. Сначала — резко. Потом сбилась. Потом снова. Дыхание сбивалось. Слишком часто. Слишком тяжело. Она иногда закрывала глаза. Иногда наоборот — смотрела на него, будто проверяя: видит ли он. Он смотрел мимо. На стену. На лампу. На трещину в потолке. Руки держали её. Сильно. Почти жёстко. Она иногда цеплялась за него сильнее, чем нужно. Пальцы впивались в кожу. Движения становились рваными. Но она не останавливалась. Ни разу. Как будто это было важнее, чем всё остальное. Как будто от этого что-то зависело. — Ты… — выдохнула она однажды, но не договорила. Он не ответил. Со временем движения выровнялись. Стали медленнее. Тяжелее. И в какой-то момент он почувствовал это. Не к ней. К процессу. К самому ощущению. К телу. Это пришло резко. Без предупреждения. И так же резко закончилось. Она остановилась не сразу. Дольше. Будто пыталась продлить. Потом замерла. Сидела, опустив голову, дыша тяжело. Тишина в комнате стала плотной. Он аккуратно убрал её руки. Встал. Одежда лежала на полу — смятая, перепутанная. Он поднимал её, натягивал быстро, без лишних движений. Она сидела в кресле, поправляла платье. Медленно. Осторожно. Как будто теперь каждое движение имело значение. — Ты останешься? — тихо спросила она. Он застегнул куртку. — Нет. Пауза. Длинная. — Понятно. Она отвернулась. Он подошёл к двери. — Ты никому не скажешь? — прозвучало в спину. Он усмехнулся. — А надо? Тишина. Он не стал ждать ответа. Открыл дверь. Шум снова накрыл сразу. Смех, крики, музыка. Будто ничего и не было. Сделаю глубже, насыщеннее, с большим напряжением между ними — чтобы сцена прям жила и давила. И теперь он понимал, откуда в взгляде Нади столько ненависти к Инге. Не из-за слухов. Не из-за того, кто с кем ходит. Не из-за девчачьих разговоров в углах. Из-за него. Она ненавидела Ингу за то, что Валера любил её. Не говорил об этом. Не признавался. Может, даже сам себе не до конца позволял это назвать. Но чувствовал. И это было видно. Взглядом. Тем, как он замолкал, когда она появлялась. Тем, как напрягались плечи. Тем, как он смотрел — чуть дольше, чем нужно. Такие вещи не прячутся. Особенно от тех, кто сам смотрит так же. ДК гудел. Музыка била в грудь, пол дрожал под ногами, лампы резали глаза. Всё было в движении — смех, крики, тела, руки, взгляды. Но у стены, в тени, было иначе. Там стояла Надя. И рядом — Маша. Маша говорила спокойно, как всегда. Ровно, без лишних эмоций. Та самая, что потом сидит с бинтами, с йодом, с горячим чайником, когда пацаны возвращаются избитые, злые, молчаливые. Она держит. Надя — нет. Надя наклонялась к ней, говорила быстро, резко. Слова срывались, губы кривились. И время от времени — открыто, демонстративно — она поднимала руку. И показывала. Туда. Где стояла Инга. Не украдкой. Не пряча жест. А наоборот — так, чтобы было видно. Будто специально. Будто бросала вызов. Валера заметил не сразу. Сначала — движение. Потом — направление. Потом — повтор. И внутри что-то щёлкнуло. Тихо. Но жёстко. Он стоял у стены, но тело уже перестало быть расслабленным. Плечи напряглись, челюсть сжалась, пальцы медленно сложились в кулак. — Ты чего? — спросил кто-то рядом. Он не ответил. Смотрел. Как она снова наклоняется к Маше. Как говорит. Как усмехается. Как снова поднимает руку. Как будто проверяет — заметит он или нет. Заметил. И пошёл. Без слов. Быстро. Резко. Он не стал обходить. Не стал ждать, пока она договорит. Просто подошёл и схватил. За локоть. Сильно. Так, что её плечо дёрнулось назад. — Пойдём. Она резко обернулась. — Ты чего… Но он уже тянул. Маша замолчала на полуслове. Только проводила взглядом — внимательным, тихим. Как будто поняла больше, чем сказала бы вслух. Надя попыталась вырваться. — Отпусти, больно! — Пошли. Он не повышал голос. Но в этом тоне не было варианта «нет». Они прошли через толпу, сквозь музыку, сквозь свет. Кто-то оглянулся, кто-то усмехнулся, кто-то сделал вид, что не заметил. Дверь открылась. Холод ворвался сразу. Они вышли наружу. И только там он отпустил. Надя резко выдернула руку, отступила на шаг. — Ты совсем с ума сошёл?! — зло, срываясь. Валера шагнул ближе. — Что ты творишь? — А что я делаю? — Тыкаешь в неё пальцами. — И что? — Не делай этого. Она замерла на секунду. А потом — улыбнулась. Медленно. С той самой улыбкой, от которой внутри становится неприятно. — Почему? Он смотрел прямо. — Потому что я сказал. — Ты сказал, — повторила она тихо, будто пробуя слова на вкус. Потом фыркнула. — А кто ты такой, чтобы мне указывать? Он сжал челюсть. — Надя. — Нет, подожди, — перебила она, шагнув ближе. — Давай разберёмся. Ты мне сейчас запрещаешь на неё смотреть? — Я сказал — не трогай её. — А ты её что, трогаешь? Пауза. Она смотрела внимательно. В упор. Ловила реакцию. И нашла. Валера не ответил. Но этого было достаточно. Она усмехнулась. Уже не зло. Горько. — Вот оно как… Он шагнул ещё ближе. — Не лезь. — А то что? — Пожалеешь. Она подняла подбородок. — Ты мне угрожаешь? — Предупреждаю. Снег скрипел под ногами. Где-то хлопнула дверь, кто-то пробежал мимо, но сразу ускорился — почувствовал, что лучше не вмешиваться. Надя стояла и не отводила взгляд. Глаза блестели. Но уже не от злости. От чего-то другого. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — тихо сказала она. Он молчал. — Ты за неё готов вцепиться, — продолжила она. — За неё. Не за себя. — Хватит. — Нет, не хватит. Она шагнула ближе. Почти вплотную. — А я? — почти шёпотом. — Я для тебя кто? Он отвёл взгляд на секунду. И это было хуже любого ответа. Она коротко усмехнулась. — Понятно. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Он снова посмотрел на неё. — Я тебе ничего не обещал. — Знаю. — Тогда зачем? Она пожала плечами. Но движение вышло резким. — Потому что дура. Он хмыкнул. — Сама сказала. Она посмотрела на него так, будто хотела что-то ещё сказать. Но не сказала. Сжала губы. Отступила на шаг. — Иди к ней, — бросила она. Он не двинулся. — Чё стоишь? Он всё ещё смотрел. Как будто пытался понять — что сейчас произошло. И почему это оказалось сложнее, чем любая драка. Надя отвернулась. Но не ушла. И в этой паузе, в этом холоде, в этом молчании стало ясно: это не закончилось. Даже не началось по-настоящему. Валера бил грушу так, будто она была виновата. Тяжёлый мешок раскачивался на цепях, скрипел, глухо принимал удары — один за другим, без пауз, без ритма. Это уже была не тренировка. Это было что-то другое. Удары срывались. Резкие. Злые. Не рассчитанные. Кулаки в бинтах хрустели по плотной коже груши, воздух в подвале сжимался от каждого попадания. Лампочка под потолком качалась, отбрасывая рваные тени, и казалось, что вместе с мешком качается всё вокруг. Он не считал. Не дышал правильно. Не думал. Просто бил. Сначала в корпус. Потом выше. Потом снова ниже — с разворота, с плеча, как на улице. Слишком сильно, слишком быстро. Груша уходила в сторону, возвращалась — и снова получала. И снова. И снова. Плечи уже ныли, дыхание сбилось, пот стекал по вискам, но он не останавливался. Потому что если остановиться — придётся думать. А думать он не хотел. Он узнал это не от неё. Не напрямую. Как всегда — через чужие слова. Обрывок разговора. Чей-то смешок. Короткое: — С Кащеем она теперь. Сказано было почти буднично. Как факт. Как будто это ничего не значит. А внутри — щёлкнуло. И всё. Сначала — тишина. Потом — удар. Он тогда даже не сразу понял, что сжал кулак. Что пальцы побелели. Что дыхание стало тяжёлым. Просто встал. И ушёл. Сейчас это всё возвращалось. С каждым ударом. С каждым движением. Груша качнулась сильнее, цепь звякнула. — Турбо, хорош уже, — донеслось сбоку. Он не ответил. Удар. — Слышишь? Ещё удар. Зима стоял у стены, руки в карманах, наблюдал. Не вмешивался сразу. Понимал — бесполезно. Марат сидел на ящике, молча. Даже не рисовал. Просто смотрел. Лампа что-то пробормотал, но быстро замолчал. Все чувствовали. Это не просто злость. Это когда внутри уже не держится. Валера сделал шаг назад, груша вернулась к нему, и он врезал снова — так, что цепь натянулась до предела. — Да хватит уже! — резче сказал Зима. Валера остановился. На секунду. Тяжело дыша. Плечи ходили вверх-вниз, грудь сжималась от воздуха, который не успевал заходить. Он стоял, опустив голову, и смотрел в пол. Потом резко ударил ещё раз. Последний. Груша ушла далеко вперёд, закачалась. Он отступил. Руки повисли вдоль тела. Тишина в подвале стала плотной. — Выпустил? — тихо спросил Зима. Валера провёл ладонью по лицу, размазал пот. — Нет. Зима хмыкнул. — Похоже. Пауза. Груша медленно останавливалась. — Кто сказал? — спросил Валера вдруг. Голос хриплый. — Все говорят, — ответил Марат. — Уже не новость. Валера усмехнулся. Коротко. Без радости. — Ну конечно. Он подошёл к скамье, сел. Снял бинт с одной руки, начал разматывать второй. Пальцы двигались резко, раздражённо. — Ты с ним говорил? — осторожно спросил Зима. — С кем? — Сам знаешь. Валера поднял взгляд. — Нет. — И не будешь? Пауза. Он пожал плечами. — А что говорить? Зима не ответил. Потому что ответ был очевиден. Говорить там нечего. Там только один вариант. И все это понимали. Поэтому Кащей и не лез. Он видел. Как Валера на него смотрит — или наоборот, не смотрит. Как проходит мимо. Как молчит на собраниях, когда тот говорит. Это был не страх. Это было… удержание. И Кащей, к удивлению многих, не давил. Не вызывал. Не «прописывал». Просто… игнорировал в ответ. Будто соглашался на эту тихую войну. И пацаны это принимали. Потому что иначе всё бы закончилось быстро. Слишком быстро. Зубами на полу. Кровью. И, возможно, не только этим. Валера встал резко. Прошёлся по подвалу, туда-сюда. Руки всё ещё сжимались сами. — Видел их? — вдруг спросил он. Зима не сразу ответил. — Видел. — И? — И ничего. Валера усмехнулся. — Ничего… Он остановился. Смотрел в одну точку. — Он её трогает, — тихо сказал он. Не вопрос. Факт. В подвале стало ещё тише. Марат отвёл взгляд. Зима сжал губы. — Турбо… — Не надо, — резко. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Он стоял, будто что-то решал. Внутри. — Я его убью, — сказал он вдруг спокойно. Не громко. Не срывом. Спокойно. И от этого стало хуже. Зима сделал шаг вперёд. — Ты сейчас ерунду говоришь. Валера посмотрел на него. — Думаешь? — Знаю. — А я нет. Они стояли друг напротив друга. Молчали. Секунду. Две. — Ты понимаешь, чем это закончится? — тихо спросил Зима. — Понимаю. — И? Валера усмехнулся. — И всё равно. Снова тишина. Где-то в углу капала вода. Лампочка тихо потрескивала. Груша наконец остановилась. Но внутри — нет. И все это чувствовали. Что это только пауза. Перед тем, как всё сорвётся. Валера пил. Не потому что хотел — потому что иначе не получалось. Каждый раз, когда оставался один, квартира становилась тесной. Тихой. Слишком тихой. И в этой тишине начинало звучать одно и то же. Её голос. Её смех. Её взгляд. Карие глаза Инги всплывали перед ним снова и снова — чётко, ярко, будто она стояла прямо перед ним, а не где-то там, в другой жизни, в которой его уже не было. Он пил, чтобы заглушить это. Сначала — медленно. Потом быстрее. Потом уже не разбирая вкуса, не считая, сколько осталось. Алкоголь разливался внутри, глушил, смазывал, делал всё менее чётким. Но не её. Она возвращалась. Каждый раз. Как будто специально. Он злился. На неё. На себя. На то, что не может вычеркнуть. Слово «сука» крутилось где-то внутри, но так и не выходило наружу. Не складывалось. Не подходило. Не про неё. И это бесило ещё сильнее. — Да пошла ты… — пробормотал он в пустоту, делая глоток. Но даже в этом не было силы. Только усталость. Ему хотелось сказать ей это в лицо. Всё. Жёстко. Грубо. Без фильтров. Чтобы она наконец услышала. Чтобы перестала жить в его голове. Но её не было. Только память. И бутылка. Замок, как обычно, не был закрыт. Дверь тихо скрипнула. Зима вошёл без стука. И сразу поморщился. Запах ударил в нос резко — алкоголь, табак, застоявшийся воздух. Тяжёлый, густой. Такой, от которого хочется открыть окно, но никто этого не делал. На полу — бутылки. Пустые. Разбитые. Где-то валялись крышки, где-то — мокрые пятна. Он аккуратно переступил через стекло, прошёл дальше в комнату. — Ну ты даёшь… — тихо пробормотал он. Телевизор работал. Экран мерцал, звук был чуть приглушён, но всё равно узнаваемый — шёл фильм «Асса». Музыка доносилась фоном, создавая странное ощущение — как будто всё происходящее здесь не совсем настоящее. Валера лежал на диване. Закинув ногу на ногу, чуть съехав вниз. В одной руке — бутылка пива, почти пустая. В другой — сигарета, догорающая до фильтра. Дым поднимался вверх, расползался под потолком. Он даже не повернул голову сразу. — О, — протянул он, заметив движение боковым зрением. — Пришёл. Зима остановился посреди комнаты. Осмотрелся ещё раз. — Ты тут сдохнуть решил или как? Валера усмехнулся. Слабо. — Думаю. Он сделал глоток. Пиво было уже тёплым, но его это не волновало. Зима подошёл ближе, ногой отодвинул пустую бутылку. — Сколько ты уже так? — Как? — Вот так. Валера повернул голову, посмотрел на него. Глаза красные, мутные, но внутри всё равно что-то держится. Не до конца потерянный. — Нормально, — пожал плечами. — Это не нормально. — Тебе откуда знать? Зима сжал челюсть. — Да потому что видно. Пауза. Валера отвернулся к телевизору. На экране кто-то говорил, музыка накрывала слова, но он не слушал. — Отстань, — бросил он. — Не отстану. — Чё ты пришёл тогда? — Посмотреть. — Посмотрел? — Да. — Ну и? Зима вздохнул. Провёл рукой по лицу. — Хватит. Валера хмыкнул. — Чего? — Сам знаешь. — Не знаю. Он затянулся, глубоко, до кашля. Дым обжёг горло, он зажмурился на секунду. — Всё нормально, — добавил уже тише. Зима подошёл ещё ближе. Смотрел сверху. — Это из-за неё? Валера замер. Секунда. Две. Потом усмехнулся. — Из-за кого? — Не тупи. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Валера сделал глоток. Поставил бутылку на пол. Сигарета в пальцах дрожала чуть сильнее. — А если да? — тихо. Зима не ответил сразу. — Тогда тем более хватит. — Почему? — Потому что ты себя гробишь. Валера посмотрел на него. Долго. — А мне не жалко. — А мне — да. Слова повисли в воздухе. Простые. Но тяжёлые. Валера отвёл взгляд. Сжал сигарету сильнее, пепел осыпался на пол. — Она с ним, — сказал он вдруг. Не как новость. Как приговор. Зима кивнул. — Я знаю. — И тебе нормально? — А мне какое дело? Валера усмехнулся. — Вот именно. Он снова откинулся на спинку дивана, уставился в потолок. — Он её трогает, — добавил тихо. Зима ничего не сказал. Потому что тут нечего было говорить. Телевизор продолжал играть. Музыка из «Ассы» наполняла комнату странной, чужой атмосферой. Будто это всё — не их жизнь. Не их история. Валера закрыл глаза. Но это не помогло. Она всё равно была там. И Зима стоял рядом, глядя на него, понимая, что словами тут уже ничего не исправить. И что дальше — будет только хуже.