Да хоть солнце!

Господи-боженька, ну почему этот Скотт МакКолл поволжского разлива смотрит так, будто его вторая форма не огромный волк, а золотистый ретривер? Это неловко. Это отвлекает.  — Ты вообще слушаешь? — не выдерживает Тоха, наклоняя голову чуть на бок.  — Конечно! Ловлю каждое слово. — уверенно отзывается Женя, и под землю уйти хочется от неловкости, потому что, ну, как можно быть таким воодушевленным, когда тебе рассказывают краткую выжимку из душещипательной истории «Почему Ефимов Платон Фёдорович под полной луной не покрывается шерстью даже на полшишечки».  Они сидят в тени на трубах теплотрассы, на которую набрели в процессе своей прогулки. Набрели не совсем случайно. За дорогой следил Тоха, и ноги на автомате вывели к небольшой речке, которая летом часто становилась местом притяжения неприкаянной молодежи. Женя же, как прилежный неместный, послушно шёл следом. Довольный и восторженный, потому что Тоха написал, как и обещал. И больше не считает его сумасшедшим.  Ну, почти.  —…и что скажешь? — с небольшим промедлением спрашивает Тоха, отводя взгляд на воду, что бежит под слегка задрипанными кедами. Смотреть Жене в глаза дольше минуты и одновременно думать было задачей уровня невозможно: голова пустеет, выдаёт ошибку с синим экраном смерти, а пальцы начинает покалывать от непонятного желания прикоснуться. Тохе это не нравится до ужаса. Даже в самое ядрёное пубертатное время ему не требовалось столько выдержки. Он умеет себя контролировать, окей?  — Это всё объясняет. Мне жаль. Должно быть, случилось действительно что-то плохое, раз ты оказался совсем один, на грани жизни и смерти. — поджимает губы Женя, брови сводит. Он правда выглядит так, будто опечален судьбой То… так стоп! В воду! Смотри в воду, блин. Но даже в водных бликах угадывается силуэт рядом.  — Ну, обошлось и ладно. Спасибо бате. — неловко ведёт плечом Тоха, отгоняя назойливую осу, что позарилась на его личное пространство.  — Да, но… чёрт. Это даже в голове не умещается, как многого ты лишён! Твой волк в спячке, ты с ним просто не знаком. Никогда не учился охотиться, не знаешь, как выть… Ты никогда не чувствовал стаи. — Женя будто осознаёт все это в процессе произнесения, судя по тому, с какой экспрессией скачет голос. Сам пострадавший особо не чувствует по этому поводу той великой грусти, которая светится в глазах напротив. Ну, не бегал он на четырёх лапах, концерты с воем не устраивал, что бубнить-то? И без лесных утех вполне доволен жизнью. Ладонь вдруг обдаёт жаром от нежного прикосновения. Женя смотрит с надеждой. Практически умоляюще. — Я так хочу теперь показать тебе всё. Позволишь? — уже на порядок тише просит он. — Давай разбудим его.  Тоха открывает рот, чтобы сказать: «Нет, чувак. Это плохая идея. У меня, типа, детская травма и всё такое. Нормально вполне жилось двадцать лет». И вообще, он здесь только потому, что хотелось с кем-то кроме бати обсудить эти новые потрясающие открытия. Осмыслить, что ли. И по хорошему попрощаться бы с Женей, и уйти… но изо рта вдруг вылетает тихое и необдуманное:  — Ну… давай.  Женя тут же просиял.  — Отлично! Обещаю, не пожалеешь. Тебе понравится! Это… ну, как целый другой мир.  — Ага… волшебный мир. — скептически хмыкает Тоха, — А. Только условие! — вспоминает, выныривая из потока энтузиазма нового знакомого. — Никаких домогательств. Это должна быть компания по обращению в волка, а не в голубого… волка.  На этих словах поток энтузиазма слегка убавляется, улыбка Жени становится более сдержанной. Он вздыхает, качая головой, но в противовес невербальными сигналам выдаёт:  — Хорошо. Но у меня встречное условие. — говорит, наклоняясь ближе, к самому уху Тохи, таким образом, что когда продолжает, мурашки разбегаются по шее от теплого дыхания. — Когда ты сам меня попросишь, то твое условие аннулируется.  Тоха отфыркивается, надеясь, что не пылает красным, как рачина в кипящей кастрюле.  — Если я попрошу, это уже и не домогательство будет.  Женя тепло смеется всё ещё близко к шее, вызывая новый прилив гей-паники — так это обычно называет Кузя — внутри Тохи.  — Договорились.  Полина с Колей милостиво предоставили свой задний двор и удобный выход в ближайший лесок в качестве поля для его… оволчения? Волкопроявления? Дехуманизации? Ужас. Тохе правда стоит перестать выдумывать слова в голове.  — Раздевайся. — говорит Женя, подходя, и слишком умело уворачивается от тычка, будто только его и ожидал. Наверное, Тоха становится несколько предсказуем.  — Офигел? Мы же договорились без домогательств! — возмущается тот, обнимая себя руками, будто уже стоит в чём мать родила… кстати, надо будет потом уточнить этот вопрос: рожают у оборотней волчат или карапузов? Не то, чтобы Тоха собирается, просто. Интересно же.  — Да я же за твой шмот переживаю. Порвёшь, потом в моём домой пошлёпаешь? — фыркает Женя, явно развлекаясь: черти в глазах - карих! Тохе всё же удаётся разглядеть цвет за вечно расширенными зрачками -  так и пляшут вприсядку. — Ты не подумай, не жалко, я только за. Можешь даже на ночь остаться, диван у ребят широ-окий…  — Да бля, ладно. Понял. Принеси мне хоть плед, что ли, прикрыться.  Вот так, закутанный в кокон из пледа, Тоха усаживает свою голую пятую точку на газон Поли и гадает, что придёт раньше: становление волком, миозит или вопросы к принятым жизненным решениям, которые привели его в эту точку.   Женя садится напротив по-турецки, упирается ладонями в колени, в глаза заглядывает и очень доходчиво поясняет, что сейчас должно произойти.  — Смотри. Я снова его позову, как в прошлый раз. Твоя задача: не вырываться, не убегать и не душить его. — говорит он спокойно и вкрадчиво, затем слегка улыбается и добавляет, —  Ещё желательно меня не калечить, но это опционально, переживу. Возможно, тебе станет немного страшно с непривычки. Не паникуй, хорошо? Клянусь, ничего плохого с тобой не случится, так что дай ему выйти. — и протягивает руку. Тоха кивает. Вздыхает и руку принимает. Почти не обращает внимания на уже такое знакомое приятное тепло. Закрывает глаза, чтобы не думать о том, что постепенно привыкает.  Всё… оказывается куда проще, чем предполагалось. Он ждал от себя ужасного внутреннего сопротивления, ну… драмы там, боли, стенаний.  По крайней мере думал, что потребуется без малого неделя на отрастить когти.  Не понадобилось.  Стоило Жене снова потянуть за невидимые нити, как это нечто зашевелилось в груди снова. Страх. Тоска. Какое-то непринятое отчаянье. Поток чувств просто сбил Тоху с метафорических ног. А потом он чувствует, как всё вокруг изменяется. На секунду накрывает паника, до потемнения в глазах. Парень осознаёт, что не может даже сделать вдох. Задыхается. Бешеная пульсация сердца отдаётся короткими вибрациями во всём теле. Лишь одна мысль вертится в голове: «Умираю».  — Тоша! Тош! Тош, тише, спокойно, эй. Я здесь. Всё хорошо.  Голос Жени прорывается сквозь панический вакуум и мягко обволакивает. От него веет безопасностью. Спокойствием. Обещанием. Потихоньку пелена страха сходит. Тоха чувствует, как спазмы больше не сдавливают лёгкие и теперь видит Женю очень близко. Если уж совсем точно сообщать координаты: прямо под собой. Лежит, распластавшись на траве, а глаза горят так, будто смотрит на что-то воистину прекрасное.  — Вау. — выдаёт он и протягивает руку к морде Тохе. К морде. Так вот оно что. Это не всё вокруг вдруг поменялось. Это Тоха изменился и прямо сейчас лапами упирается в Женю. А тот улыбается во все тридцать два и очень трепетно гладит Тоху, чешет за ушком, и это просто кайф непередаваемый. — Вау. — тянет ещё раз, — Ты такой красивый. Надо сфоткать.  Это очень странно. Тоха два раза грохается, слезая с Жени.  Лапы путаются меж собой, баланс ощущается непривычно, запахи и звуки ужасно обострились, будто кто-то выкрутил настройки его пяти чувств на максимум. Даже угол зрения изменился, и теперь он видит намного шире, будто картинку взяли за края и растянули  до овала. К подобному определенно придётся привыкнуть. Ещё одно неудобство: он пытается что-нибудь сказать, но не может. Из пасти вырывается только невнятный скулёж и что-то подозрительно близкое к лаю. Женя улавливает его проблему безошибочно, поднимается и успокаивающе почесывает холку.  — Да, фигово, представляю. Тоже терпеть не могу это. Но рядом со стаей друг друга хорошо слышно, не чувствуешь себя немым. Возможно мы с тобой скоро начнём слышать друг друга, тогда поймешь, о чём я. — парень утыкается носом в шерсть Тохи, и тот не противится, потому что улавливает какие-то печальные нотки в голосе Жени. Отстраниться будет очень грубым.  Женя помогает немного освоиться в новом теле. Заставляет немного побегать туда-сюда, гладит, давая через чужое прикосновение почувствовать габариты. Закрывает ему то глаза, то уши, советуя попытаться сосредоточиться на сначала на чём-нибудь одном, чтобы привыкнуть. В садик к тому времени выглядывают и хозяева, которые тактично занимали себя домашними делами, чтобы не мешать. Поля тоже начинает восхищаться волчьему «я» Тохи, говоря, что раньше не видела такого почти черного окраса среди сородичей.     Уже позже, на сделанной по просьбе Жени фотке, Тоха разглядывает, что чёрный он не полностью, серенький местами. Не то, чтобы новоявленный оборотень знает толк в волчьих понятиях о красоте, но внутренне с комплиментами соглашается. Действительно, симпатичный такой волчара. Вот только не видит именно себя в этом звере на дисплее телефона.  — Ну как? — на плечо ложится ладонь, но Тоха даже не вздрагивает, хоть и задумался. — Здорово же, а?  Тоха закусывает губу, пытаясь сдержать глупую улыбку. Здорово? Да он как будто жил всю жизнь с гранитной плитой на груди, а теперь она рассыпалась в пыль. Одним «здорово» это не объять.  И даже «супер», «потрясающе» и «класс» тут не помощники.  —…охуенно.