Да хоть солнце!

Немного весом напереть на дверь, и замок привычно поддаётся, впуская в пустую квартиру. Свет не горит даже на кухне, значит, отец ещё на смене. Тоха бросает ключи на изогнутый гвоздь у входа. Тащится на кухню. Тихо щелкает чайником. Устало опускается на колени перед кухонной столешницей, складывает на ней руки и укладывает голову сверху, наблюдая, как светятся пузырики в прозрачном сосуде от тускло-синей подсветки. Действует почти также терапевтически, как и волны морского побережья. Вариант эконом. Когда нет ни побережья, ни моря, до речки далеко, а комарье обглодает косточки ещё до того, как сможешь поймать нужное настроение.  Искажённый отсвет из синих переливов играет на кухонном фартуке. Слишком много информации, чтобы переварить. И поверить. И… чёрт знает, что сделать.      Как бы бредово ни звучало, он собственными глазами видел, как два волка в мгновение ока стали людьми. И это ещё полбеды, окей? Поп-культура хорошо подготовила его к чему-то подобному, вроде зомби-апокалипсиса (плакат «вещи первой необходимости при зомби-апокалипсисе» неиронично весит у него над рабочим столом в комнате), путешествий во времени (заготовленный список вопросов для проверки «шизоид или гость из будущего»? Да и ещё раз да) или восстания машин (Тоха всегда исключительно вежлив с голосовыми помощниками). Так что узнать о существовании оборотней даже несколько будоражаще. Он вполне мог бы ужиться с этой гранью реальности в голове. Но потом Женя заставил его почувствовать это.  …Он протягивает Тохе руку. Сам Тоха смотрит на «эксперимент» со скепсисом, который только мог из себя выдавить, учитывая ситуацию. Женя считывает его колебания и хмыкает:  — Боишься? Ты ж не волк. — явно старается взять Тоху на понт. — Значит, ничего не произойдет, так?  Так. Но вот что-то он уже ни в чём не уверен. Он минут двадцать назад был убежден, что оборотней не существует и посмотрите, как интересно всё обернулось. Честно говоря, Тоха сейчас борется с желанием попросить Женю или Колю ещё пару раз перекинутся туда-сюда, чисто для закрепления факта в голове. Но подобная просьба кажется какой-то грубой, что ли.  — Не боюсь. — ведётся на провокацию всё же. Не трус же он, в самом деле! — Домогаться не будешь? И вообще, какого тебя вообще не смущает, что я - парень? Разве эта ваша парность - не для продолжения рода и всё такое?  — У него дома - райский девичий сад. И все - близкие родственницы. Наверное нюх на прекрасный пол отбили. — ржёт Колян на фоне. Поля тоже прыскает, но более сдержанно.  — По нашим убеждениям, Луна не может ошибаться. — поясняет она, пихая своего парня в плечо. — Раз предназначено, значит предназначено. Пол вторичен. Да и если подумать, в его стае действительно немного… дисбаланс. Может, Луна пытается  немного выправить его? — предположила она полушутя.  — Ну охренеть, толерантные оборотни… пока мы живем в двадцать первом веке, они живут в тридцать первом. — выдыхает Тоха себе под нос, перекатившись с пятки на носок. — Без домогательств? — уточняет ещё раз, подозрительно прищурившись.  — Да без, без. — подтверждает Женя легко. Выглядит немного взволнованным, но, кажется, ему тоже смешно с ситуации.  — Ладно, валяй.  Тоха дергается вместе с отщёлкивающимся механизмом чайника. Утыкается на пару мгновений в изгиб локтя, снова прогоняя через себя то странное, пугающее ощущение. Сначала всё походило на очень извращённый метод медитации, и он правда был готов снова вмазать Жене, когда тот обнял со спины и положил ладонь на грудь, попутно прося сосредоточиться на внутренних ощущениях. «Я сейчас позову его», — сказал. Тоха скептически хмыкнул, но послушно прислушался к себе.  И вдруг почувствовал отклик. Тоскливый. Испуганный. Душещипательный. На секунду Тохе показалось, что он не может дышать, настолько лёгкие сковало животным ужасом от шквала чувств, что начали отчаянно скрестись из каких-то невообразимых недр души. В груди открылась червоточина, о которой парень даже не подозревал. Тем не менее, казалось, она была тут всегда. Просто он ходил мимо, не замечая, игнорируя. Как плохо заштукатуренный и кое-как заложенный проход в стене, прикрытый аляпистым советским ковром. Женя будто сдернул ковер со стены, обнажая и дыру, и законсервированные от выцветания обои.   Оказывается там тоже все это время кто-то жил. Живёт. Зверь.  Колени начинают планомерно затекать. Тоха медленно встаёт, берёт любимую кружку, которая радужно подписана как «Депрепсина» — Антон ещё не догадывается, насколько сильно попал своим подарком в яблочко — и заваривает чай. Ставит горячую кружку на стол. Садится. Смотрит на едва различимый дымок и конденсат по внутренним стенкам. Ну и… зачем?  Он даже не хочет чай.   — Да стой же! — Тоху снова ловят за руку. Прямо дежавю. — Что я опять не так сделал? Куда ты?  — Домой. — отзывается глухо Тоха. Сердце, не переставая, ужасно колотится. Такое чувство, что от нового соприкосновения оно снова явит себя. Поэтому Тоха снова вырывает руку, а Женя снова выглядит как побитый щенок, и парень спешит оправдаться. — Это не из-за тебя. Правда. Это просто всё… — Тоха силится подобрать нормально слова, но они путаются, никак не складываясь, и он сдаётся, позволяя панике взять вверх. — … да блять. Пиздец это, окей? Мне нужно прийти в себя.  Женя обескуражен, но медленно кивает в ответ. Осторожно спрашивает:  — Мы можем увидеться завтра тогда?  — Я… не знаю. Напишу.  Дверной замок скрипит, ручка несколько раз дергается, затем всё повторяется.  — Татошка, ты что, дверь не закрыл?— вернулся папа. Тоха не отзывается. Сердце снова начинает стучать, как сумасшедшее. Видимо, взаправду не далеко помереть от тахикардии. Отец устало пыхтит пока разувается, проходит вглубь квартиры, привычно прихрамывая на левую ногу, и щелкает выключателем, освещая кухню тёплым светом. — Ты чего тут кротом? — заглядывает, затем удаляется помыть руки. Слышится скрип крана и шум воды. Через минуту он снова появляется на кухне, широко зевая. — Поел уже? Там макароны ещё остались? Боже, я голодный как волк. — Тоха едва заметно дёргается. — Целый день сегодня проверка по предприятию шастала, нас даже на обед не пустили… дурдом. У тебя как день? — вещает, как обычно, мужчина, заглядывая в холодильник, трогая чайник, доставая тарелки. Тоха только слабо мычит в ответ, до сих пор весь в своих тревожных мыслях. Наконец, порядком усталый родитель замечает неладное. — Татош? — зовёт он, трогая сына за плечо. — Ты чем загрузился?  — Бать, это… — Тохе приходится сделать некоторое усилие над собой, чтобы задать вопрос по теме. — Ты прям правда не помнишь, кто моя мать?  Они не поднимали этот разговор уже года четыре точно. Пока Тоха был совсем мелочью, Фёдор Ефимов выдумывал для сына красочные истории разной степени правдоподобности. Лет в двенадцать мальчик перестал верить в невероятные сказки про мать-пилота-актрису-подводника-космонавта и прекратил спрашивать. Наслушавшись от одноклассников из неполных семей более правдивых историй, слепил себе в голове что-то похожее и забил. Ну а что? Тут каждый второй так живет. Правда, у большинства все же «за хлебом» уходили отцы, как у Антона, например. Так что Тоха находил в своей семейной ситуации даже некоторую уникальность. К тому же, у него была крёстная в лице яркой тети Гели, которая раз в полгода возвращалась в город из своих разъездов, притаскивала Тохе кучу нетривиальных сувениров и тискала в объятиях до удушения. Он даже думал, что Геля и есть его биологическая мама, пока случайно не узнал: крёстная детей иметь не может.  Мама была не обязательна, по его скромному мнению. Батя у него хороший, добрый, работящий и любящий, хоть последнее в их семье выражалось несколько неловко, не так открыто и всеобъемлюще, как в семье у Кузи. Кузя в их компании была единственной «папной» и «мамной», и безмамный Тоха на пару с безпапным Антоном часто в шутку дразнили её по этому поводу.  В шестнадцать кризис все же наступил одним вечером, и Тоха с криками — до сих пор стыдно, кстати —  потребовал от отца чёткой истории своего рождения, потому что уже «взрослый» и «имеет право знать». Тогда Ефимов-старший и сознался, что ни черта не знает. Сказал, что Тоху просто однажды, совсем маленького, обнаружил на своём пороге с запиской, что это его сын. Молодость у Фёдора была веселая и задорная, так что подобная вероятность вполне имела место. Но вот кто конкретно принёс сына в подоле, он так и не узнал.  Это… прозвучало достаточно правдоподобно, особенно на фоне прошлых попыток выпытать истину, и тема была окончательна закрыта.  Сейчас Тоха ожидает от отца кивка или лаконичного «Не помню, Татош», но тот удивляет. Садится рядом, в глаза заглядывает и задаёт встречный вопрос:  — Почему спрашиваешь?  — Да просто… — тушуется Тоха, пальцами покручивая ещё теплую кружку вокруг своей оси.  — Платон. — звучит вдруг серьезно. — Что произошло?  — Почему ты решил, что что-то произошло? — рефлекторно встаёт в защитную позицию парень.   — Потому что знаю тебя, как облупленного. — фыркает мужчина. — Выкладывай.  Парень немного медлит. На самом деле, рассказать хочется. Вдруг он правда что-то знает? Да и Тоха уверен на сто процентов — в психушку его за рассказы про оборотней не упекут. Батя всегда слушал предельно серьезно, даже в периоды запойного увлечения теориями заговора. Посмеивается, конечно, но разгонять всякое в два ночи на кухне за чашкой чая — который неизбежно превращался в чефир — с сыном любит. С плеча никогда не рубит. И всегда встает на сторону Тохи, какой бы форс-мажор не случался. А ещё Тоха смотрел достаточно сомнительных подростковых антиутопий в своё время, чтобы спокойно упростить жизнь обращением за помощью.  Не давая себе времени отступить, Тоха выкладывает всё, как на духу, умолчав только о той стороне вопроса, где на нём зациклился Женя (и кажется это немного взаимно). С кризисом ориентации можно разобраться позже, да и отца шокировать пока не хочется.  К очередному изумлению Тохи, отец выслушивает сбивчивый рассказ предельно спокойно, а затем тяжело вздыхает, будто даже несколько облегчённо.  — Хорошо. — проговаривает он, вставая из-за стола и попутно хлопая сына по плечу. — Наверное хорошо, — повторяется мужчина, — что ты так узнал.  — А ты… значит, уже знал? — хмурится Тоха, всем своим видом выражая требование получить теперь объяснения от отца. — Так я прав? Моя мать была оборотнем?  — Что ж… наверняка была. — медленно отзывается мужчина. Макароны уже чуть охладели в остывшей микроволновке, он снова ставит таймер на минуту.  — Но почему я тогда не умею обращаться? И почему ты мне ничего не говорил? И… — Умеешь ты всё. — прерывает Федор поток вопросов. Не любит, когда ими заваливают без разбора. — Боишься. В последний раз ты совсем маленьким это делал. — рассуждает мужчина уверенно, и прежде, чем Тоха успевает снова вкинуть вопрос, идёт на опережение. — Татош, дай поесть, а? Всё расскажу. Голова не варит на голодный желудок.  После этого Тоха послушно замолкает. Кивает. Тоже встаёт.  — Там ещё салат из помидоров есть, будешь?  Мужчина согласно кивает, улыбнувшись, как умеет только он, едва дернув уголком губ. Тоха, поддаваясь неспешности отца, снабжает стол салатом из холодильника, немного думает и обеспечивает себя тоже порцией макарон.  А за трапезой Фёдор Ефимов всё с тем же присущим ему спокойствием наконец рассказывает Платону подлинную историю его рождения.