Перед тем как сказать аминь

Эдди никогда не был развязным подростком. Все его попытки быть дерзким заканчивались разбитыми в кровь коленями и болезненной складкой на лбу, оставленной острым углом комода, заставленного иконами и фигурками ангелов и святых. Эдди не помнил, когда именно это началось. Может быть, когда мать снова вышла замуж? Ему было всего три, когда Джейкоб появился в их жизни. С его приходом всё изменилось. Они больше не смотрели мультфильмы по воскресеньям — теперь они ходили в церковь. Эдди не понимал, зачем всё это нужно. Ему хватило одного раза, когда ему было восемь и он спросил у матери: в чём Бог? Ответа он не получил. Только удар по губам и шипение: — Джейкоб не должен этого слышать. С тех пор он больше никогда не спрашивал. Это стало смыслом его скучной жизни: мать, одержимая его состоянием, и отчим, одержимый Богом — не самые подходящие условия для того, чтобы вырасти здоровым человеком. Он впервые увидел его много лет назад. Эдди не помнил, сколько им тогда было лет, но тот день, казалось, навсегда впился в его память. Шла служба. Священник Маркус проговаривал привычный текст, который Эдди знал наизусть и от которого его уже тошнило — как от запаха старого клея. И вдруг его внимание отвлёк чей-то голос: кто-то непрерывно бубнил на задних рядах. Эдди повернул голову. Он увидел парня в больших очках. Его мать дёргала его за рукав рубашки, испачканной чем-то тёмным, отчаянно пытаясь заставить его замолчать. С тех пор Эдди всегда слышал о нём. Ричи. Ричи постоянно что-то устраивал. Родители Эдди говорили о нём как о самом большом грехе их города. Особенно после того случая год назад, когда Ричи расстегнул ширинку прямо перед дверями дома Божьего после службы. Мать тогда сказала, что это стыд. Грех. Мерзость. Но, вспоминая это, Эдди мог только глотать горячую слюну и чувствовать странный спазм где-то глубоко в животе. Никто никогда не говорил с ним о мастурбации и подобных грязных вещах. Но стоило ему вспомнить кудрявого парня — его грязные слова, его выходки — как внутри всё начинало гореть. Ему хотелось сказать, что он умирает и ему срочно нужна больница. Но что-то внутри шептало: так и должно быть. Хотя так не должно было быть. Он понял это после одного урока в школе. Мужеложство. Вот как они это назвали. После этого ему хотелось бежать. Просто бежать — без остановки. Ричи не был слеп. Даже несмотря на то, что его больше не пускали на службы — несмотря на его крики о правах и несправедливости — он всё равно был рядом. Всегда рядом. И он замечал учащающиеся взгляды Эдди. В тот день Эдди сбили с ног. Он даже не понял, что произошло. Его руки оказались прижаты над головой, а рот накрыл чужой. Страх сковал его тело. Он разорвал поцелуй. Грешник, о котором он так часто думал, прижимал его к влажной траве недалеко от церкви, где всё ещё стояла толпа прихожан. Грех. Вот что это было. Но грех стал ещё больше, когда сквозь ткань тонких шорт он почувствовал чужое возбуждение. И своё — тоже. Оно пришло так же быстро. Эдди резко вдохнул. Он должен был оттолкнуть его. Должен был закричать. Должен был назвать его теми словами, которыми называли его взрослые. Но он молчал. Ричи смотрел на него слишком внимательно. Без насмешки. Без привычной дерзости. Его пальцы всё ещё удерживали запястья Эдди — крепко, но не больно. — Ты всё время на меня смотришь, — тихо сказал он. Эдди замер. — Я не… — Врёшь. Слово прозвучало мягко. Почти спокойно. Словно Ричи говорил не обвинение, а признание. Эдди почувствовал, как внутри всё сжимается. Не страхом. Чем-то другим. — Это грех, — прошептал он. Ричи наклонился ближе. Так близко, что его дыхание коснулось щеки Эдди. — Тогда почему ты не убегаешь? Эдди не ответил. Потому что не мог. Потому что не хотел. Потому что впервые в жизни рядом с этим самым грехом ему не было страшно. Рука всё ещё лежала на его запястье. Не держала. Просто лежала. Но именно это было хуже всего. Эдди чувствовал её вес так отчётливо, будто она прижимала его к земле сильнее любого насилия. Будто не давала подняться, уйти, сделать то, что он должен был сделать давно. Он резко вдохнул. Воздух застрял в груди. Слишком близко. Слишком неправильно. И от этого стало страшно, по-настоящему страшно. — Убери руки, — хрипло сказал он. Ричи не убрал сразу. Он смотрел на него внимательно, почти осторожно, будто боялся спугнуть. Этот взгляд был хуже прикосновения, хуже поцелуя, хуже всего происходящего — будто он видел Эдди настоящим. Эдди дёрнул руку сам, резко, почти грубо, сел. Трава под ладонями была холодной и липкой. Он чувствовал землю под ногтями и подумал, что испачкался, что кто-нибудь выйдет из-за угла церкви. Что Бог уже видит. Эта мысль ударила сильнее всего. Он вскочил. — Ты… — голос сорвался. Он сглотнул, слова застряли в горле, но всё равно вырвались: — Ты педик. Слово прозвучало глухо, тяжело, как камень, брошенный в воду. Он сразу пожалел, ещё до того, как Ричи успел ответить. Отступать было поздно. Он должен был сказать это, назвать вещи правильно. Так его учили, так было безопаснее, так можно было дышать. Ричи не двинулся, только моргнул. На секунду его лицо стало другим — тихим, пустым. — Ладно, — сказал он тихо, без злости, без смеха, без привычной дерзости. И это было хуже всего. Эдди почувствовал, как внутри что-то тяжёлое провалилось вниз. Он ждал крика, шутки, ругательства — чего угодно, но не этого спокойствия. — Ты больной, — почти задыхаясь, продолжил он. — Это мерзость. Это грех. Ты понимаешь? Ричи медленно поднялся. Теперь они стояли почти на одном уровне, слишком близко. — Понимаю, — сказал он спокойно, и от этого спокойствия у Эдди стало ещё хуже. — Тогда зачем ты это делаешь?! — вопрос вырвался почти криком. Ричи наклонился чуть ближе, губы почти коснулись уха Эдди, и тихо, с улыбкой сказал: — Тогда почему твои шорты так торчат, грешник? Эдди замер. Мир словно остановился. Воздух стал плотным, тяжёлым, невозможно было вдохнуть. Слова ударили сильнее любого пощёчины. Он почувствовал, как внутри растёт паника, сливаясь с возбуждением, стыдом и страхом. — Нет, — сказал он быстро. — Нет. Шаг назад. Потом ещё один. — Нет. Он повторял почти шёпотом, но тело предало его раньше слов. Он всё ещё чувствовал чужое тепло, дыхание, губы, и то, как собственное сердце билось — не от страха. — Ты грязный, — прошептал он. — Слышишь? Грязный. Голос сорвался, потому что следующая мысль оказалась хуже любой другой: если он грязный… то я тоже. Эдди резко отвернулся, смотрел на белую стену церкви, будто она могла защитить, вернуть всё обратно, будто можно было просто войти внутрь и снова стать правильным, чистым, нормальным. — Это больше не повторится, — сказал он тихо, почти себе. Ричи услышал. — Повторится, — ответил так же тихо. Эдди зажмурился. Больше всего он боялся не греха, не людей, не Бога, а того, что это правда. Он вернулся домой, сердце колотилось, грудь сжималась от страха. Мать и отчим ждали его в гостиной. Их взгляды были суровы, наполнены гневом и разочарованием. — Куда ты пошёл? — строго спросила мать. — Без разрешения! — добавил отчим, сжав кулак. — Ты знаешь, что так делать нельзя. Эдди попытался объясниться, но слова застряли в горле. Паника накрыла его целиком, тело дрожало. Отчим поднял руку. Первый удар по щеке — резкий, короткий, болезненный. Эдди вздрогнул, едва не упав. Второй удар по губе заставил вкус крови мгновенно разлиться по рту. Губа распухла, лицо горело, сердце бешено колотилось. Он почувствовал, как внутри поднимается страх, стыд и бессилие одновременно. Не дожидаясь третьего удара, Эдди отскочил, подбежал к своей комнате и захлопнул дверь за собой. Сердце всё ещё колотилось, кровь из губ и носа капала на руки, смешиваясь с потом. Он опустился на колени у кровати, сжал кулаки и закрыл глаза. — Господи… — с хрипом прошептал он, — забери это… избавь меня от этих желаний… от него… от меня… Слова выходили ломано, почти шепотом, но Эдди повторял их снова и снова, стоя на коленях всю ночь. Каждое воспоминание о Ричи, каждый его взгляд, каждое движение пробивались сквозь молитвы, сжимая грудь, давя на сердце. Стыд и вина смешивались с тем запретным чувством, которое он пытался изгнать. Кровь на руках не прекращалась, губа болела, но он всё равно стоял, молился, пытаясь очиститься, пытаясь вымолить себе спасение. И пусть тело дрожало, пусть разум кричал от страха, он не мог остановиться. Эдди знал одно: больше некуда убегать. Молитва была единственным щитом. И хотя желание оставалось, а воспоминания о Ричи оживали вновь и вновь, он продолжал стоять на коленях, умоляя Бога забрать это из его сердца. Эдди шёл домой по тихой улочке. На углу стоял Ричи, сигарета тлела между пальцев, дым клубился вокруг его кудрявых волос. Эдди хотел пройти мимо, но мать шла рядом, и её взгляд тут же упал на Ричи. — Ты что творишь на улице перед всеми? — сказала она резко, останавливаясь. — Курить — мерзко, и кто тебя так плохо воспитал? — голос был строгим, полный раздражения. — Портить день моему сыну своими привычками и своим поведением… Не смей даже приближаться к нему! Ричи откинулся на пятку, сигарета чуть наклонилась, дым закручивался вокруг него. Его глаза блестели насмешкой, губы скривились в дерзкой улыбке: — Ах, значит, я плохо воспитан? — сказал он спокойно, почти шепотом, с лёгкой насмешкой. — Эй, а может твоему Эдди не курить, а сразу взять член? — произнёс вызывающе, проверяя реакцию. Эдди молчал. Сердце колотилось, дыхание сбилось, грудь сжималась. Он стоял недвижимо, не зная, что сказать. Женщина резко ткнула его пальцем в грудь и уставилась на Ричи — Я поговорю с твоими родителями! — сказала она жёстко. — Такие, как ты, только портят всё вокруг. И не смей больше приближаться к моему сыну! Ричи лишь улыбнулся ещё дерзче, медленно выпустил облако дыма матери в лицо и спокойно отвернулся, оставляя за собой резкий запах сигареты, а Эдди почувствовал, как внутри всё сжимается: страх, стыд и тяжесть, которые он не мог назвать. Мать дернула его за руку, ведя к дому: — И запомни, Эдди, ни в коем случае не разговаривай с ним, — сказала она строго. — Такие люди приносят только беду. Эдди вернулся домой и сразу забрёл в свою комнату. Он рухнул на кровать и спрятал лицо в подушку. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. В голове крутились слова Ричи: то, что он сказал матери Эдди, эта дерзкая, вызывающая фраза о «взять сразу член», не выходила из мыслей. Он был зол. Зол на Ричи за то, что он сказал такое вслух, за то, как легко тот мог насмехаться над ним и его матерью. Но вместе с этим, неприятная дрожь прокатывалась по телу. Словно запретный огонь, это возбуждало его — чувство, которое он старался не замечать. Странная смесь гнева, стыда и желания сжимала грудь, а в животе закручивался ком, и тошнота поднималась к горлу. Он сжимал подушку крепче, пряча лицо, пытаясь подавить эти мысли, но чем сильнее он пытался их оттолкнуть, тем сильнее ощущалась тяжесть. Каждая вспышка воспоминаний о Ричи, его вызывающем взгляде и словах, делала его внутренний мир ещё более тревожным и тяжёлым. Эдди понимал, что это чувство — грех, то, что нельзя допустить, но тело и разум будто сговорились, вызывая одновременно и стыд, и невыносимое напряжение. Это было так тяжело, что хотелось закричать, но он не мог. Лишь стон внутренней борьбы, прячущейся в подушке, давал хоть какое-то облегчение. Эдди сидел на скамейке у магазина, сжимая в руках пакет с хлебом. Улицы маленького городка были почти пустыми. Он пытался сосредоточиться на обычных вещах, но кто-то знакомый нарушил его покой. Ричи стоял рядом, сигарета тлела в пальцах. — Эй, — сказал он с насмешкой, — твоё лицо вчера… всё в порядке? Эдди сжал кулаки, не зная, что ответить. Он молчал, взгляд упал на землю. — Ты молчишь? — Ричи сделал шаг ближе. — Наверное, лучше не курить, а сразу… — усмехнулся, явно дразня. Слова Ричи вызывали у Эдди странное чувство: злость и стыд смешивались с чем-то непонятным, что трудно было назвать. Он пытался отстраниться, но тело будто отказывалось слушаться. — Ну и молчун ты, — продолжал Ричи, выдыхая дым прямо перед ним. — Может, всё-таки не прятать лицо? Эдди сжал пакет сильнее, лицо пылало, живот сжался. Он хотел уйти, но ноги казались тяжёлыми, а мысли — запутанными. Ричи сделал шаг ближе, дым обволакивал его лицо, и Эдди ощутил одновременно злость и возбуждение, смешанные с ощущением запрета. — Странно, — тихо произнёс Ричи, — что тебя так тянет и одновременно бесит… Эдди опустил глаза, сжал пакет в руках и остался неподвижно. На пустых улицах городка осталась только напряжённая тишина между ними. Ричи подошёл ближе, — Ты с пакетом хлеба? — усмехнулся он. — Всегда так осторожен? Эдди сжал кулаки, сердце колотилось. Он хотел уйти, но ноги будто не слушались. — Ну что, — продолжил Ричи, наклонившись ближе, — сыграем? — В… в что? — тихо выдавил Эдди. — В игру на честность, — сказал Ричи. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь. И честно. Эдди проглотил слова. Желание сказать «нет» застряло в горле. — Ладно… — прошептал он. — Первый вопрос почему вчера ты так себя вёл? Эдди прикусил губу, сжимая пакет. Сказать правду было страшно. — Потому что… потому что ты… — он резко отвёл взгляд. — Ты… странный… — горло сжалось, слова застряли. Ричи усмехнулся, словно прочитав его мысли: — Значит, тебя это бесит… и одновременно возбуждает, да? Эдди почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Смешение злости, стыда и странного желания сделало дыхание тяжёлым. Он хотел уйти, но тело не слушалось. — Ладно, тогда следующий вопрос… — сказал Ричи, откинувшись на пятку. Улица оставалась пустой, но напряжение между ними становилось почти ощутимым. Каждое слово, каждый взгляд Ричи втягивал Эдди глубже в странное сочетание страха, стыда и запретного желания. Ричи шагнул чуть ближе, настолько, что плечи почти соприкоснулись. Эдди напрягся, сердце колотилось, дыхание сбилось. — Знаешь, — сказал Ричи спокойно, — иногда всё самое интересное происходит там, где ты пытаешься держаться правильно. Эдди опустил взгляд, сжимая пакет в руках. Он хотел уйти, но Ричи не давал. — Смотри, — Ричи взял пустую бутылку с земли и аккуратно покатил её между их ног. — Угадай, куда она скатится? Эдди почувствовал, как живот сжался. Движение Ричи казалось странно провокационным, и каждый мускул напрягался. — Ты всё ещё думаешь, что можешь держаться? — тихо произнёс Ричи, наклоняясь ближе, чтобы его взгляд встречался с Эдди. — Или тебе проще притворяться, что тебя это не волнует? Эдди чувствовал, как внутри растёт тяжесть. Он пытался отвлечься на улицу, на старую церковь в конце переулка, но взгляд Ричи возвращал его обратно. — А знаешь что? — Ричи сделал шаг вбок, играя с его реакцией, почти случайно касаясь руки Эдди. — Иногда то, что раздражает, одновременно манит. Ты это знаешь. Эдди сжал кулаки, губы поджались. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сорвётся. Страх и возбуждение переплетались, создавая тяжесть, которую он не мог ни назвать, ни отпустить. Ричи слегка отступил, но взгляд не отрывался. Он говорил спокойно, почти шепотом, но каждое слово проникало глубже: — Это всего лишь улица, пакет хлеба и мы… Но тебе всё равно не убежать, да? Эдди понял, что сопротивление почти невозможно. Каждый жест, каждая фраза Ричи тянула его глубже в запретное чувство, которое он пытался скрыть даже от себя самого. Ричи шагнул почти вплотную, глаза искрились дерзостью. Он заговорил, и слова сыпались, как поток: — Знаешь, я бы съел тебя, — начал он, почти шепотом, но с жесткой уверенностью. — Ты был бы самый вкусный грех… твой член, твой запах, твоя кожа… всё это слаще любого вина, я знаю. Представляю, как ты дрожишь, как пытаешься спрятать глаза, как сердце колотится, и это так… возбуждает. Ты думаешь, что можешь устоять? нет, не можешь. Ты даже не вздохнёшь, пока я не скажу, что хочу ещё. Я вижу каждый жест, каждый мускул, как ты напрягаешься, как пытаешься сопротивляться… и это так сводит с ума. Я знаю, что тебе хочется, но ты боишься признать это… боишься, что это грех, но для меня это уже… твоя слабость. Эдди замер. Его дыхание сбилось, сердце стучало так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Слова Ричи били по нему, не оставляя ни секунды передышки. Внутри всё сжималось: злость, стыд, возбуждение — одновременно. — Я знаю, что ты думаешь о том, что нельзя, — продолжал Ричи, не давая Эдди возможности даже вздохнуть, — но ты бы взял меня в церкви, между скамейками, и тебе бы понравилось. Ты бы хотел, чтобы я прижал тебя к себе, чтобы никто не видел, а твой организм… я вижу, как он откликается. Ты не можешь отрицать это, и я хочу, чтобы ты сам себе это признался. Эдди сжал кулаки, губы поджались, тело дрожало. Он хотел закричать, оттолкнуть Ричи, убежать, но слова не приходили. Каждое новое предложение Ричи тянуло его глубже, будто на каждой букве висел груз, который он не мог сбросить. — Ты знаешь, — закончил Ричи наконец, чуть дыша, — что я бы повторял это снова и снова, пока ты не сдался полностью… и ты бы это хотел. Эдди почувствовал, как внутри поднимается почти тошнотворная смесь страха, стыда и запретного желания. Он не мог отвести взгляд, не мог сделать ни шага назад. Сопротивляться становилось всё труднее. Ричи наклонился почти вплотную, их плечи едва не соприкоснулись. Слова сыпались быстро, не оставляя Эдди ни секунды на передышку: — Я вижу, как ты дрожишь, как сжимаешь кулаки, — сказал он, почти шепотом, — пытаешься убежать от этого, но я вижу только, как ты мог бы дрожать подо мной, пока я трахаю тебя. Ты боишься, но твоё тело знает правду. Оно откликается на меня, даже если ты пытаешься этого не замечать. Эдди почувствовал, как живот сжался, дыхание прерывистое, сердце колотится в висках. Он хотел закричать, оттолкнуть Ричи, убежать, но тело не слушалось. — Ты представляешь, что могло бы быть, если бы никто не видел? — продолжал Ричи, не давая Эдди вздохнуть. — Ты бы хотел, чтобы я не отпускал тебя ни на секунду. Ты бы стонал и прятал лицо, но внутри… внутри ты бы горел. Он слегка коснулся плеча Эдди рукой, почти случайно, оставляя след напряжения по всему телу мальчика. — Ты не можешь убежать, — добавил Ричи, едва касаясь бедра Эдди, — и знаешь что? Тебе это нравится. Ты это знаешь. Эдди ощутил, как внутренний контроль полностью рушится, а смесь стыда, страха и возбуждения сжимается внутри него, оставляя только одно — невозможность сопротивляться. Вечерняя служба внезапно прервала их напряжённое молчание. Эдди услышал звон колоколов, глухой отзвук ударов пронизывал пустые улочки городка. Сердце сжалось — нужно бежать. Он сорвался с места, не оглядываясь, ноги не слушались, дыхание сбивалось. Он знал, что дома его ждёт наказание. Он опоздал с хлебом к ужину, пропустил службу — за это отец и мать не промолчат. Дверь комнаты хлопнула слишком громко, эхом отзываясь по пустому коридору. Сердце колотилось, ладони тряслись, и Эдди ощутил влажность на руках. Он бросился на кровать, чувствуя, как всё внутри сжимается от напряжения. В голове крутилось только одно — слова Ричи, его смелые, грязные реплики, каждое движение, каждый взгляд. Сердце колотилось, дыхание рвалось, и тело почти не слушалось: оно вспоминало, ощущало, желало. Эдди медленно стянул штаны, проводя руками по члену, стараясь справиться с этим дикой смесью стыда, возбуждения и страха. Он засовывал рукав рубашки в рот, пытаясь подавить этот грех, пытаясь удержать себя. Но мысли Ричи продолжали тянуть его вниз, заставляя видеть перед глазами каждое то, о чём тот говорил, каждое запрещённое движение, которое он едва смог представить. Он закрыл глаза, сжимая кулаки, дыхание прерывистое, тело сжалось в попытке сопротивления. Но чем больше он пытался подавить это, тем сильнее оно рвалось наружу. Внутри всё горело — стыд, злость, желание, страх. Он ощущал эту смесь каждой клеткой, и рука продолжала двигаться почти сама, подчиняясь чужим словам и образам, которые теперь жили в его голове. Эдди понимал, что это не просто грех. Это было чувство, которое невозможно ни назвать, ни отпустить, ни игнорировать. И чем сильнее он пытался скрыть это, тем глубже оно проникало в него, оставляя только одно — невозможность сопротивляться. Он думал только о нём — о Ричи. Грех и стыд почти полностью исчезли из его головы. Оргазм накатывал так сильно, что невозможно было думать о чём-то ещё, кроме Ричи и его грязных слов, его дерзкого рта. Эдди закончил, прошептав имя Ричи на губах, и едва успел отдышаться, как оказался на коленях. Коленки ещё дрожали от силы пережитого, тело сжималось и раскалывалось одновременно, а дыхание оставалось прерывистым. Он опустил голову, молясь, пытаясь вернуть себе контроль, стараясь заглушить то, что только что произошло, но слова Ричи всё ещё звенели в голове. Каждое движение, каждый взгляд, каждая реплика оставили след, который невозможно было стереть. Эдди чувствовал, как трепет и возбуждение медленно сменяются тревогой и тяжестью. Он молился, пытаясь вернуть себе прежнюю чистоту, но внутри всё ещё горела странная смесь желания и страха — и он знал, что это не закончится одним вечером. Эдди пришлось соврать, что ему стало плохо по пути в магазин, и теперь он сидит дома «на больничном». Мать и отчим были на работе, а он нервно смотрел на своё тело в зеркале. Загорелая кожа с оливковым подтоном, тёмно-каштановые волосы, небольшое худое тело. На коленях — шрамы от молитв. Он хотел. Правда хотел пойти к Ричи и сказать, что если тот не прекратит, то пожалеет обо всём. С этой мыслью он и шёл к его дому. Белый дом стоял в конце улицы — большой, красивый, почти слишком чужой для этого тихого городка. Эдди собрал всю свою решимость и несколько раз ударил в дверь. Она открылась не сразу. Всё это время он стоял и ждал, уже отдав слишком много сил на то, чтобы просто не уйти, даже если бы дома никого не оказалось. Дверь открылась. Перед ним стоял Ричи. Футболка явно не была рассчитана на его худое тело, открывая плечо и острые ключицы. И, конечно, на нём не было штанов. Эдди зря пришёл. Ричи должен быть в школе. Как и сам Эдди. Но всё пошло не так. — Знаешь, я расскажу вс— Эдди не успел договорить. Ричи заткнул его мокрым поцелуем, резко втянул внутрь дома и захлопнул дверь. Длинная рука сжала его челюсть, заставляя открыть рот, язык проник глубже, лишая его возможности думать. Эдди почти сразу забыл, зачем пришёл. Лишь спустя несколько мгновений — а может, минут — он оторвался. — Я пришёл сюда не за этим. Ты грешник. Ты грязный. Я ненавижу тебя. Ричи ничего не ответил. Его руки уже гуляли по телу Эдди. Эдди продолжал говорить что-то резкое, бессмысленное, пока Ричи не схватил его руку и не прижал к своему члену. Тонкая ткань белья намокла и натянулась от напряжения. Грех. Грех. Грех. Вот что гудело у него в голове. Но до рук эти мысли не дошли. Пальцы скользнули по чужому возбуждению — и в ответ он услышал стон. Такой сладкий стон. Его хотелось слушать больше, чем проповеди. — Сними их, если хочешь, и мы продолжим. Или можешь уйти, — сказал Ричи, обжигая дыханием его ухо. — Я не… Я не могу… Причины уйти не находились. Он знал, что они есть, но сейчас они ему были не нужны. Рука скользнула по резинке белья. Аккуратно. Медленно. Под тканью он первым почувствовал полоску чуть кудрявых волос. — Я и там кудрявый, — тихо сказал Ричи где-то у его уха. — Давай. Сделай это, Эдс. Он произнёс его имя так, как никто никогда раньше. Мягкие пальцы скользнули по члену, стараясь задеть каждую вену, переходя к влажной головке. Большой палец размазал смазку по коже. Страх, что этого больше не повторится, заставил его вытащить руку и лизнуть липкие пальцы. Наверное, именно тогда Ричи поверил в Бога. Он потащил Эдди от входной двери в гостиную и усадил на диван. — Я грязный, — прошептал Эдди. Ричи тихо ответил, что нет. Но Эдди сказал это уже не как сомнение — как разрешение перейти черту окончательно. Он положил потные ладони на его бёдра и медленно опустился на колени, окончательно стягивая бельё. Он часто стоял на коленях. Но впервые — вот так. Перед лицом другого мужчины. Грех. Это был такой грех. Рот оказался на члене быстрее, чем Ричи успел понять, что происходит. Шершавый язык прошёлся по щели, пытаясь попробовать больше, чем раньше позволяли пальцы. — Чёрт… Эдс… Это было единственное, что он смог сказать. Такое привычное положение для Эдди — и такое непривычное чувство внутри него. Он заглатывал глубже. Желание или грех — он уже не знал. Это съедало его полностью. И единственное, что могло его успокоить, — это давиться членом Ричи, пока тот держал его за волосы, пытаясь войти ещё глубже. Он был готов получить от него всё. Уткнувшись носом в его лобковые волосы, он чувствовал, как по лицу текут слёзы. Он не знал — от напряжения в горле или от осознания происходящего. Мысль оборвалась, когда горячая сперма оказалась у него во рту. Эдди не знал, что делать дальше. Поэтому сделал то, что делал всегда. Он начал молиться. Даже когда сперма стекала по губам, а чужие руки тянули его ближе к себе.