Три года

Осень в Гатчине всегда была особенной, не столь пестрая и пышная, как в том же Царском Селе, и не такая тяжелая как в Петербурге. Здесь осень пахла влажным камнем, прелой листвой из императорского парка и почему-то всегда свежеиспеченным хлебом. Возможно, потому, что на улице Чкалова, в маленькой пекарне с облупившейся вывеской, каждое утро вынимали из печи булки, и этот запах проникал в самые дальние уголки города.  Софья Григорьевна стояла у окна своего кабинета. А этот самый кабинет располагался в здании администрации на проспекте 25 Октября, и если бы кто-то из прохожих поднял голову и посмотрел на третий этаж, он бы увидел силуэт молодой женщины с темно-русой косой, уложенной в тяжелый пучок на затылке. Но прохожие не смотрели вверх, они спешили на работу, вели детей в садик, покупали кофе навынос в маленькой кофейне у Дома культуры — словом, занимались тем, чем и положено заниматься людям в городе, который однажды, совершенно неожиданно для самого себя, объявили столицей области.  — Столицей, — тихо повторила Софья себе под нос, и в ее голосе не было ни гордости, ни сарказма, было только тихое неверие. — Скажи кто об этом три года назад — не поверила бы.  Она провела пальцем по стеклу, за окном, в промозглой дымке, угадывался шпиль собора Святого Павла, а дальше, где город кончался и начинался лес — парк. Ее самый любимый парк — Дворцовый с подземным ходом, с изящными павильонами, все это было любимо и дорого для нее. Но… Столица Ленинградской области?  Три года назад к ней приехали из областного правительства, вернее, приехали не к ней, а в город. Они горячо обсуждали логистику, транспортную доступность, оптимизацию административных процессов. Софья тогда сидела в этом же кабинете — только стул был старым и скрипучим, а еще обо не успели переклеить после потопа, который случился двумя годами ранее из-за лопнувшей трубы.  — Софья Григорьевна, — сказал тогда мужчина под тридцать лет в сером костюме, теребя заусенец на пальце, — решение принято на федеральном уровне. Гатчина становится административным центром Ленинградской области.  Она помнили, как медленно опустилась на тот самый скрипучий стул, как смотрела на карту области, висевшую на стене напротив. На этой самой карте ее город был маленьким пятнышком, кружочком, который даже не сразу находился среди зеленых массивов. А рядом, чуть севернее, сиял огромным многоугольником Санкт-Петербург. Александр Петрович… ее брат.  — В Петербурге уже знают об этом?! — спросила она взволнованно, стараясь всячески скрыть свою нервозность и некий страх, не страх перемен, а куда более неприятный страх — что подумает ее любимый брат.  — Уведомление и Постановление было направлено, — сухо ответил чиновник.  Уведомление. Не звонок, не разговор, не та привычная для всех них процедура, когда центр СЗФО дает свое молчаливое добро на что-то. Просто уведомление.  Гатчина долго сидела вечером у себя в квартире в полной темноте и не могла найти в себе сил даже поплакать. Она вообще редко плакала, может быть потому, что старшая сестра Петергофа и младшая для Петербурга должна была уметь держать лицо? Держать, стиснув зубы.  Всю ночь она думала о Саше. Он не позвонил, не приехал, даже не написал хоть одно слово!  Три года. Прошло уже три года, как она официально столица области, три года, как ее чиновники переехали в новое здание, как на въезде в город появился щит: «Гатчина — административный центр Ленинградской области». Три года, как Романов старший молчал. Но это было не совсем так. И Софья это понимала где-то в глубине души, но боялась признать. Александр Петрович вовсе не молчал. Он просто сделал вид, что ничего не произошло. А вот это уже было куда хуже, чем если бы он приехал и устроил сцену. Это было куда хуже, чем если бы он прислал письмо с ядовитыми вопросами о компетенции областных специалистов о том, как Гатчина собирается справляться с наплывом депутатов и чиновников, хуже, чем если бы он обругал ее последними словами — благо, матом он ругался редко, но умел выражаться так, что хотелось провалиться сквозь землю и сидеть там до Второго пришествия.  Но нет, он сделал хуже — ничего не сделал!  Саша продолжил принимать в Смольном делегации из области, он продолжал решать вопросы, которые по закону должна была решать теперь она, он продолжал быть тем центром притяжения, той негласной столицей, которую никто не отменял, даже если на документах все выглядело иначе. Правительство Ленобласти сидит на Суворовском проспекте в Петербурге, вся власть все еще оставалась в руках брата, под его чутким контролем.   Софа вздохнула беспомощно и отошла от окна. На столе ее ждала стопка документов: согласование строительства новой школы, вопрос о реконструкции трассы А-120, обращение от администрации Киришинского района о выделении дополнительных средств на дорожное покрытие. Все это было на ней, это были ее обязанности и ответственность, но каждый раз, подписывая очередной документ, она ловила себя на мысли: позвонил ли уже заявитель в Петербург? Получил ли он там ответ, который ждал от нее? Она понимала, что звонили, да и не только звонили, ездили на личный прием в Столицу СЗФО, потому что он — это было понятно всем, даже если никто не говорил в слух — оставался главным, тем, чье слово было весомее любого областного постановления или распоряжения.  Старые, дореволюционные часы на стене пробили девять утра, и Гатчина подняла голову, чтобы посмотреть на них. Время шло своим чередом, пора бы начинать рабочий день, но сегодня что-то мешало. Какое-то смутное и тревожное чувство, которое не давало сосредоточиться на одном деле, поэтому Софа прошлась по кабинету, поправила занавеску, коснулась пальцами холодного подоконника, такого же холодного как и ее отношения с братом последние годы.  — Может… позвонить ему? — спросила на у пустоты, но пустота, конечно же, не ответила ей. Только старые часы продолжали отсчитывать секунды, а за окном все продолжал шуметь город, который вдруг стал столицей, однако никак не мог привыкнуть к этому званию. Вновь протяжно выдохнув, Софья Романова подошла к столу, села и включила компьютер, нервно отстукивая непонятный ритм пальцами по деревянной поверхности. Быстро открыв почту, она проигнорировала общую папку и ввела быстро почту Саши, смотря на этот набор букв долгим, тяжелым взглядом.  «Дорогой Александр Петрович», — напечатала она и остановилась.  Что дальше? Жаловаться? Объясняться? Просить понимания и разговора? Она не любила просить, она предпочитала решать вопросы делами и работой, а еще она умела ждать, быть благодарной за то, что есть, за то, что брат окружал ее заботой все эти годы. Но просить его о чем-то? Нет. Это было не в характере Гатчины. Она была скромной, она была трудолюбивой, она всю свою жизнь стояла в стороне от большого света, довольствуясь ролью тихой пригородной резиденции, места, где Императоры любили охотиться и где Павел построил замок своей мечты. Гатчина никогда не рвалась в столицы, но этот статус сам пришел к ней, или его насильно привели к ней сверху. Софья так и не поняла до конца механизмов этой реформы. Она стерла строчку и встряхнула головой. — Нет, не сегодня.  Но день только начинался.  *** В то же самое утро Александр Романов стоял у рояля с апатичным видом. Рояль этот был старый, немецкий, еще довоенный, но бережно хранимый и настраиваемый лучшим мастером страны, который приезжал из Москвы. Саша мог позволить себе такого мастера, он мог позволить себе многое — просто потому, что он был Петербургом, а Петербургу позволяли все, или почти все, смотря на настроение Московского.  Пальцы его пробежали по клавишам, извлекая отрывок из рахманиновского Второго концерта, не полностью — только вступление, эти знаменитые аккорды, которые словно колокола возвещали о чем-то великом и трагическом. Саша любил Рахманинова, любил за масштабы произведений, за глубину, за ту особенную тоску, которая в его музыке обретала поразительную форму и смысл.  — Ваш кофе, Александр Петрович, — тихо произнес секртерарь, ставя на столик у окна чашку с дымящимся черным кофе. Помощник знал: его начальник редко пьет чай, только кофе с коровьим молоком.  — Благодарю, — Романов оторвался лениво от клавиш и повернулся к секретарю. — Какие планы на день?  Помощник замялся. Молодой человек был новеньким, всего-то второй месяц, и еще не привык к тому, что его начальник разговаривает обо всем рабочем так, будто обсуждает походы в магазин, и что, Саша мог в любой момент прервать серьезный разговор, чтобы от скуки сыграть гамму или уточнить название венецианкой церкви, изображенной на гравюре XVIII века.  — В десять у нас совещание по развитию землепользования, в двенадцать встреча с представителями московского департамента по вопросам Договоров аренды земельных участков, в пятнадцать часов… — Погоди-ка, — Александр поднял руку, — А что у нас с областью, а? Разве они не должны были подготовить отчет по исполнению бюджета?  Секретарь снова замялся. Он знал, что этот вопрос рано или поздно возникнет, знал, потому что предыдущий секретарь, ушедший на повышение, предупреждал: «Он будет спрашивать про область. Всегда спрашивает и делает вид, что это просто из любопытства. Не верь ему, это далеко не любопытство.»  — Эмм, документы готовы, — осторожно проговорил парнишка, опуская взгляд в свой планер, — Но, Александр Петрович, эти вопросы в компетенции… — Я прекрасно знаю, в чьей они компетенции, — голос Романова оставался ровным и тягучим, но в нем появилась легкая металлическая нотка, которая заставляла собеседников невольно напрягаться. — Я прошу отчет. Ничего более.  — Кхм, будет сделано.  — И еще, — Саша взял чашку и сделал небольшой глоток, прикрывая глаза от удовольствия. Кофе вышел идеальным. — Как у них ситуация с транспортной инфраструктурой? Киевское шоссе все еще остается больной точкой для них, как я наслышан.  Секретарь понял, что вопрос риторический и не нуждается в ответе, но все равно мягко кивнул в знак согласия, замечая как уголки губ Петербурга приподнимаются в едва уловимой насмешке. Романов знает все о проблемах этого шоссе, знает все, что происходит в области, даже если это его уже не касается, знает, что новая школа строится с отставанием в год, что в Выборге рухнула крыша склада, что в Тихвине собираются открывать новое производство. Он знает это все, потому что он — Санкт-Петербург. А град Петрова всегда был больше, чем просто город на Неве. Он был столицей Империи, он был и является окном в Европу, он был тем местом, откуда началась новая история России, и даже когда Империи не стало, а столицу вернули в Москву, Петербург не перестал быть Петербургом.  — Отмени встречу по ВКС с московскими, у меня появились дела поважнее, — вновь мягко и беззаботно сказал Александр, быстро допивая горячий кофе и игнорируя неприятное ощущение на языке и в горле.  — М-м, но…  — Никаких но. Я ненадолго в Гатчину. Не скучай, милашка, — подмигнув растерянному и смущенному юноше, Саша похлопал его по плечу напоследок и подхватил пальто со спинки кресла, чтобы быстро сбежать из этого «райского» местечка на парковку.  Дверь правительственной машины захлопнулась довольно громко, Романов не особо церемонился с ней, ибо она не была его любимой. Всего лишь то скромная BMW 3 серии G20/G21, которая была выделена ему бюджетом автотранспортного учреждения «Смольнинское». У него своих малышек было предостаточно, с ними он был куда более нежен. Однако мысли его были заняты другим, опустив руки на руль, Саша уперся в них лбом и прикрыл глаза, вздыхая так тяжело, будто на его плечах был непосильный груз.  В его сознании всплыли воспоминания о Софье. Маленькой и скромной Гатчине, которая вдруг — по чей-то прихоти, написанной на бумаге и скрепленной печатью — стала столицей. Столицей области, той самой области, которую он всегда считал своей вотчиной, своей неотъемлемой частью. Да, юридически его город был отдельным субъектом Федерации, да, у него были свой бюджет, свой устав и свои законы, но чувство, идущее из времен, когда Петр Алексеевич заложил первый камень на острове Янисари (ныне Заячий) было иным: все вокруг — Петербург. Или, по крайней мере, должно быть Петербургом.  — Глупо, — сказал он вслух, и его голос прозвучал так глухо, — Глупо, Саша. Ты ведешь себя как капризный ребенок.  Он знал, что это действительно глупо, знал, что решение было принято давно, что оно обосновано, что Гатчина действительно удобна с логистической точки зрения, что там есть и площадки, и транспортные развязки, и все самое необходимое для размещения правительства области. Знал, но принять не мог. Или мог, но не хотел?  Романов поднял голову и уставил перед собой, впадая в задумчивость. Отношения с Софьей всегда были… сложными. Не плохими, нет, просто сложными. Он любил свою сестру, по-своему, как старший брат, который помнит все этапы ее взросления, как тот, кто всегда был рядом и пытался воспитать под мнимый идеал их странной семейки, как тот, кто пережил вместе с ней самые страшные и тяжелые периоды в их истории. Он был с ней всегда, даже если физически не мог быть рядом, чтобы уберечь и защитить от всего ужасного, что могли делать люди с городами. И вот теперь — это.  «Столица». Слово, которое он носил на себе триста лет. Сначала — столица Империи, потом — столица Ленинградской области, потом — город федерального значения и все также столица области и центр СЗФО, но он все равно был главным, первым и лучшим. А теперь вдруг оказалось, что у области есть своя столица. И это не он. Александр лениво огладил кожаный, холодный руль и мотнул головой. Нет, он не ревновал, он вообще не умел ревновать — или думал, что не умеет. Но что-то внутри него сжималось каждый раз, когда он видел новости из Гатчины, когда чиновники из здания по соседству все чаще и чаще обсуждали вопрос о переезде туда, когда на заседаниях областного правительства уже не было места для него, даже как для наблюдателя. Он — Петербург, он привык быть центром для всех, и вдруг оказалось, что есть круг лиц, который решил, что для них он больше не главный.  — Ты ведешь себя так глупо, — повторил он себе под нос, усмехаясь, — Она же не виновата, это не было ее решением, ты должен…  А что он должен? Приехать прямо сейчас? Позвонить? Признать, что все изменилось? Он не знал. Он не умел признавать поражение, даже в такой, казалось бы, мелочи. Но для него это не было мелочью, это было нечто важны, поэтому он…  — Что ж, устрою ей сюрприз.  *** Киевское шоссе в часть пик — испытание на прочность нервов и выдержки. Руки на руле побелели от напряжения, он и сам не понимал, зачем сел за руль в таком нестабильном эмоциональном состоянии, может быть потому, что сегодня не хотел ни с кем делить тесноту салона, а может быть потому, что хотел перевести дух и восстановить спокойствие, чувствовать приятное рычание двигателя, вжиматься в сиденье на разгонах, скрежетать зубами в пробках, матерясь сквозь стиснутые челюсти.  Три года.  Он свернул на полосу обгона, едва не подрезав белую «Ладу» с прицепом, водитель возмущенно засигналил, но Саша даже не взглянул. В зеркале заднего вида мелькнуло перекошенное лицо — обычный человек, ничего не понимающий. Не важно, совершенно не важно. Сейчас важно только то, что едет в Гатчину. К ней, к Софье.  — Дурнушка, — прошипел он, заменяя слово на более приличное, — Знает ведь, что я устану терпеть, знает и сама отмалчивается.  Конечно, она отмалчивается, она вообще ни в чем не была виновата, решение принимали не у нее. Но разве это имело хоть какое-то значение для того, кто считал себя центром мира? Для того, чье имя было выгравировано на картах и в сердцах миллионов мечтателей? Романов все же грубо выругался в мыслях, и если эти слова были бы произнесены вслух, то стекла в машине покрылись бы инеем. Объездная дорога петляла между лесами, и солнце, прорываясь сквозь тучи, било в глаза, заставляя щуриться. Александр опустил нервно солнцезащитный козырек, но это не особо помогло, ибо раздражение бурлило внутри него, и чем ближе он оказывался к подъезду к Гатчине, тем больше он раздражался. Когда он впервые увидел Постановление воочию, то перечитал его дважды, трижды… еще и еще, а потом просто отложил в сторону и ничего не сделал. Не позвонил, не написал. Он просто решил проигнорировать это все, как будто Гатчина, его забавная маленькая сестренка, вечно стоящая в стороне от главенства, поймет сама, что не доросла до подобного статуса.  Она не поняла. Или поняла, но сделала вид, что не заметила его молчания. Покорно согласилась, покорно принимала то, что теперь на ее плечи опускается огромная ответственность, подписывала документы, которые раньше подписывал Петербург, и ждала. Ждала, когда он сам позвонит. Три года.  Саша резко вдавил тормоз — впереди, на улице Радищева, стояла плотная пробка. Ремень безопасности впился в плечо, и он, чертыхаясь, отстегнул его. Машина замерла в потоке, теперь снова некуда было спешить, оставалось только смотреть на вывески, на дома и людей, которые спешили по своим делам. Мучительно медленно добравшись до проспекта 25 Октября, Петербург кое-как отыскал свободное место, чтобы припарковаться и наконец-то подышать свежим воздухом. Впервые за долгое время без очков на переносице, в темном пальто на распашку, с растрепанными волосами, что развивались на ветру, он был так похож на простого уставшего человека, никто бы и не смог догадаться, что перед ним воплощение целого города. Никто не догадался бы, что внутри этого тела бьется трехсотлетнее сердце. Он сунул руки в карманы и ускорил шаг. Он не знал, что скажет. Не знал, для чего именно приехал сюда, но знал одно: он расстроен, разочарован и… зол. Зол так, что не понимал даже, на кого больше. На Софью? На себя? На решение Правительства?  Здание администрации возвысилось над ним слишком неожиданно, и Романов замер перед ступеньками, смотря на вывески, на герб Ленинградской области, на флаги, что развивались на ветру. Теперь уже точно поздно отступать. В несколько шагов преодолев ступеньки, Саша дернул ручку и скрылся за деревянными старыми дверьми здания, осматриваясь.  — Софья Григорьевна у себя? — спросил он у охранника, окидывая старика на посту тяжелым взглядом.  — Вы по записи?  — Я ее брат. — на последних каплях терпения сказал Петербург, и в этих словах было столько пассивной агрессии, что охранник нервно сглотнул и быстро указал рукой в нужную сторону.  — Третий этаж…  Он взлетел по лестнице, перешагивая через ступеньки, и уже через минуту стоял перед дверью с табличкой: «Глава администрации Ленинградской области Романова С.Г.». Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, не постучав. Софья сидела за столом и что-то писала. Темно-русая коса, закрученная в тугой пучок, простое серое платье — она не изменилась. Только вот лицо стало тоньше и будто резче, а под глазами залегли тени. Она подняла голову, и в ее взгляде не было удивления, только неприкрытая усталость, такая глубокая и всепоглощающая усталость, что Александр на мгновение опешил. — Саша…, — сказала она тихо. — Неужели ты действительно приехал. — А ты не ждала? — спросил он, закрывая за собой дверь. В голосе его прозвучало то, что он пытался скрыть — обида. Огромная, трёхлетняя обида, которая теперь, когда он стоял перед ней, грозила выплеснуться наружу. — Ждала, — ответила Софья, откладывая ручку. — Только вот ожидание немного растянулось, но это ничего, всего лишь три года.  — Три года, — повторил он, и в этом повторении звучало обвинение. — Ты знаешь, что я чувствовал все это время? Ты хоть представляешь, каково это — читать новости о том, что твоя младшая сестра, вдруг стала столицей? Без звонка. Без объяснений. Без… — Он замолчал, пытаясь подобрать слово. — Без твоего позволения? — закончила Гатчина, и в ее голосе впервые прозвучала сталь в сторону старшего брата. — Да! — выкрикнул Саша и всплеснул руками, он больше мог сдерживать свои чувства. — Без моего позволения! Я взращивал эту область, напоминаю! Я ее кормил, я ее защищал, я вытаскивал ее из руин! А теперь какие-то люди решили, что ты будешь столицей, и ты… ты просто взяла и согласилась! Он подошел к ее столу и ударил по нему ладонью. Документы подпрыгнули, ручка скатилась на пол, и в тишине кабинета этот звук показался оглушительным. Софья медленно встала, и теперь они стояли друг напротив друга, разделенные только столом. Романов видел, как ее глаза — серые, как Серебряное озеро — потемнели. — Согласилась? — переспросила она тихо. — Ты думаешь, меня спрашивали? Ты думаешь, я проснулась однажды утром и решила: «А не стать ли мне столицей?» Это было решение людей, Саша. И меня о нем просто поставили перед фактом, так же, как и тебя. — Но ты приняла его! — Он сделал маленький шаг назад, незаметно стискивая зубы. — А что я должна была делать? — В голосе Софьи прорвалась боль. — Отказаться? Сказать: «Нет, я не достойна, пусть все остается как раньше, пусть брат и дальше контролирует область»? Ты этого хотел? Чтобы я пришла к тебе и сказала: «Саша, я маленькая, слабая, глупая женщина, я не справлюсь»? — Я бы… — Что бы ты сделал? — перебила она. — Ты бы обрадовался? Обнял бы меня, как и всегда, поцеловал в макушку и сказал: «Не волнуйся, Соф, я все решу»? — Она усмехнулась, но в усмешке этой было столько горечи, что Саше стало не по себе — Знаешь, сколько я ждала этого разговора? Сколько ночей не спала, думая, что ты позвонишь? Но ты молчал. Молчал три года, Саш. Ты вычеркнул меня из своей жизни, потому что не мог простить, что кто-то посмел поставить меня рядом с тобой. — Я не вычеркивал! — Он отступил еще на шаг и провел рукой по лицу. — Я… я не знал, что сказать. Я злился. На них, на себя, на тебя. На то, что все изменилось. На то, что ты… ты вдруг стала… — Стала кем? — спросила Гатчина, и в ее глазах блеснули слезы. — Равной? Ты боишься, что я стану равной? — Ты не можешь быть равной. — вырвалось у него, и он тут же пожалел об этих словах. Софья замерла. В кабинете повисла тишина, но за окном шумел город, как и всегда, впрочем, где-то вдалеке гудела машина, но здесь, между ними, не было ничего кроме пустоты, заполненной тремя годами молчания. — Не могу, — тихо повторила Софа. Голос ее дрогнул, и Александр увидел, как по щеке скатилась первая слеза. — Не могу быть равной, потому что всегда была в тени, мой город всегда был «пригородом», а я всегда была той, кого можно приласкать, когда настроение хорошее, и забыть, когда становится неудобно. — Софья… — Не смей меня перебивать! — Она ударила кулаком по столу, и от этого удара, неожиданно сильного для ее тонкой руки, Александр вздрогнул. — Ты приехал сюда, чтобы что? Чтобы высказать мне, какая я неблагодарная? Чтобы сказать, что я посмела занять твое место? Да я этого места не просила! Я его получила, как удар под дых! И я… я… — Она запнулась, смаргивая слезы, которые теперь текли ручьями. — Я думала, ты приедешь, в первый же день или хотя бы на первой неделе. Я ждала тебя, как… как ребенок ждет отца, который обещал вернуться. А ты… ты молчал. Три года, Саша. Три года я просыпалась и думала: может, сегодня он позвонит? Может, сегодня он вспомнит, что у него есть сестра? — Я помнил о тебе, — выдохнул Александр, чувствуя, как его собственная злость смешивается с чем-то тяжелым, удушающим. — Я каждый день… — Что ты делал каждый день? — Софья вышла из-за стола, и теперь они стояли лицом к лицу. — Ты продолжал править областью! Ты принимал чиновников, которые должны были приходить ко мне! Ты подписывал документы, которые должна была подписывать я! Ты делал вид, что меня нет! Что Гатчины не существует! Что я все еще твоя маленькая, послушная сестренка, которая будет сидеть и ждать, когда ты соизволишь обратить на нее внимание! — Потому что так было правильно! — закричал Саша, и его голос сорвался на фальцет, которого он сам от себя не ожидал. — Потому что эти люди работали со мной! Потому что они привыкли ко мне! Потому что я знаю эти проблемы, я знаю этих людей, я знаю, как… — Как что? — Ее голос резко стал ледяным, несмотря на слезы, заливавшие лицо. — Как решать? А ты думаешь, я не умею? Ты думаешь, я для этого слишком маленькая? Слишком провинциальная? Слишком… тупая? — Я не говорил, что ты глупая! — Ты не говорил, но так думал! — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Всегда так думал! Ты же у нас Петербург, бывшая столица, окно в Европу, прекрасный и лучший! А я — так, игрушка для некогда императоров, а теперь мой город еще и место, где можно просто погулять в выходной! Но когда мне дали шанс стать чем-то большим, ты не вынес этого! — Это не шанс! — Он схватил ее за плечи, пальцы впились в тонкую ткань платья. Софья дернулась, пытаясь высвободиться, но Романов держал крепко — слишком крепко, на грани боли. — Это оскорбление! Тебя сделали столицей, чтобы унизить меня! Чтобы показать, что я больше не главный! Чтобы… — Отпусти! — Она рванулась, и голос прозвучал так, как Петербург не слышал никогда за все триста лет — с визгом, с болью, со страхом — Отпусти меня и не смей так трогать! Он послушно отдернул руки, как от огня, а Гатчина отступила на шаг, прижимая ладони к плечам, на которых, наверное, останутся синяки. Она смотрела на него с ужасом и ненавистью, слезы катились по щекам, падая на серое платье и оставляя темные пятна. — Ты… ты никогда не позволял себе такого, — прошептала она. — Никогда. Даже когда был в ярости. — Я… — Александр посмотрел на свои руки, будто видел их впервые. — Я не хотел… — Не хотел?… Ты приехал, чтобы сказать мне, что я никто, что я не могу быть равной. Что мой новый статус — фарс, что я для тебя все та же наивная дурнушка, которую можно трясти как грушу, если она посмела выйти из повиновения! — Я не тряс тебя! — Ты схватил меня! — Ее голос сорвался на крик. — Ты, который всегда считал себя выше насилия! А как хватать девушку, сестру — так это выше и лучше твоего достоинства?!!  Она схватила со стола тяжелую стеклянную пепельницу — подарок от какого-то муниципалитета — и швырнула ее в стену. Пепельница разлетелась вдребезги, осколки брызнули по паркету, и звон стекла показался Александру выстрелом. — Вот! — Она указала на осколки дрожащей рукой. — Вот что ты сделал с нашими отношениями! Разбил вдребезги! Потому что твое эго, твоя гордыня, твое проклятое величие не вынесли того, что маленькая Гатчина посмела встать рядом! — Ты не встала рядом! Ты… ты бы не существовала без меня! — выкрикнул он. — Никто бы не вспомнил про Гатчину, если бы не я! Ты — пригород! Моя… — Не смей! — звонкий звук хлесткой пощечины быстро утонул в истеричном крике — Не смей говорить, что я твоя! Я никогда не была твоей! Я была сама по себе! А ты… ты просто привык, что я сижу у твоих ног, и не выносишь, что я наконец-то стала самостоятельной! — Ты никогда не будешь такой, как я… — зашипел Романов, прикрывая горящую щеку ладонью, — Ты никогда не добьешься результатов и будешь бегать за мной и моими наставлениями, ты еще вспомнишь мои слова.  Он развернулся и просто ушел, хлопнув дверью так, что со стены упала фотография Гатчинского дворца. Стекло разбилось, осколки разлетелись по паркету, отражая свет ламп. Софья стояла посреди кабинета, не двигаясь, слезы продолжали катиться по щекам, но она их не вытирала. Она просто смотрела на закрытую дверь, и в ее взгляде не было ничего, кроме пустоты такой глубокой, что, казалось, она вот-вот провалится в нее.  Немногим погодя внизу хлопнула входная дверь, а после за окном взревел мотор черного «BMW», и звук быстро растаял в шуме города. И только тогда Гатчина медленно опустилась на пол. Она смотрела на осколки стекла, на бумаги, разбросанные во время ссоры, на свое запястье, на котором еще алели следы его пальцев. И нервно кусала губы.  «Что же мы натворили…?»