Списанный товар

​

Вкус власти.

Логово Хёнджина и Чана пропахло дорогими сигарами, кожей и тем специфическим запахом адреналина, который сопровождает удачный налет. Хёнджин вальяжно развалился в глубоком кожаном кресле, увлеченно перелистывая видео на телефоне. Экран, на котором запечатлен измазанный в различных выделениях мальчишка, освещал его лицо резким, синеватым светом, подчеркивая хищный изгиб губ и азартный блеск в глазах.       ​— Смотри, как он зажмуривается, — Хёнджин развернул устройство к Чану, который в это время не спеша чистил свой пистолет. Массивный Glock 17 был любимцем Криса в его личной коллекции разнообразного оружия, хранящей более семидесяти экземпляров, которые тот использовал по настроению. Хван хмыкнул, — Будто если он нас не видит, то нас и не существует. Глупая маленькая птичка. ​Чан даже не поднял взгляда, продолжая методичные движения влажной салфеткой по холодному металлу огнестрельного оружия. Его голос звучал глухо и тяжело, оседающий неподъемным грузом на плечах каждого в радиусе слышимости: — Он сломался быстрее, чем я думал. Но это и к лучшему. Слишком шумные жертвы утомляют.       ​— Тебе не кажется, что в домашней обстановке он будет еще забавнее? — Хёнджин прикурил сигарету, выпуская кольцо дыма в потолок. — Представь: его постель, его вещи, его запах... и мы, разрушающие всё это. Это как ставить клеймо на само его существование. Одни только мысли будоражат! ​Чан наконец отложил оружие и посмотрел на Хвана. В его глазах не было ни капли жалости, только холодный расчёт и тёмный, собственнический интерес. Губы скривились в надменной усмешке. — Мы не просто поставим клеймо. Мы приучим его к тому, что он принадлежит нам везде. Собирайся. Пора проверить, насколько гостеприимен наш милый кассир.

***

​Феликс сидел на полу крохотной кухни в своей однокомнатной съемной квартире, обхватив плечи дрожащими руками. Он не включал свет. Казалось, что в темноте он может исчезнуть, раствориться в тенях и слиться с ними, становясь незаметным для мира и людских глаз. Ли будто чувствовал, что над его головой сгущаются чёрные, гнетущие тучи, несущие в себе лишь крах и разрушение. Реальность, ожидаемо, ворвалась в его мир без стука — замок входной двери пару раз щёлкнул (у Чана всегда были способы достать дубликат ключей или вскрыть любую щеколду), и тяжелые шаги эхом отозвались в пустом коридоре.       ​— Мы дома, Феликс-а! — звонкий, липкий голос Хёнджина прорезал тишину, как лезвие бритвы. Возможно, он старался звучать ласково и непринуждённо, но юноша просто не мог по другому воспринимать голос человека, сломавшего его, пусть и не самую счастливую, реальность на миллионы мелких крупиц. Они вошли в тёмное пространство уютной, маленькой кухни. Хван включил свет, и Феликс зажмурился от резкой боли в глазах, пряча их в сгибе локтя. ​То, что последовало за пронизывающим плоть смешком Криса, было квинтэссенцией ужаса. В своей квартире, месте, которое должно было защищать его, уберечь от жестокости бытия, блондин чувствовал себя ещё более беззащитным. Хёнджин и Чан не торопились. Они начали с «экскурсии»: Хёнджин разбрасывал его книги, предварительно, без интереса, рассматривая обложки и названия на них, Чан же перевернул небольшой круглый столик, от чего ваза с тремя свежими белыми лилиями разбилась о паркет, оставив после себя лишь осколки и небольшую лужицу воды, в которой цветы искали спасение. Даже они хотели жить. Мужчины создавали хаос там, где царили порядок и атмосфера умиротворения. ​Звук разбивающегося стекла, милые рамки, бережно хранящие в себе фото улыбающегося белокурого мальчишки с семьёй, теперь были разбросанные по полу, хрустя под подошвой приближающейся двойной угрозы. В этот раз они были куда более непредсказуемыми, потому что нежность сменялась беспощадностью, словно Ликса сначала укутывали в пушистый плед, согревая, чтоб в следующую секунду погрузить в ледяную воду, отрезвляя и возвращая в реальность. Хёнджин крепко сжал пахнущие цветочным шампунем волосы, накручивая на кулак и волоча за собой хрупкое тельце, с ноги открывая каждую дверь на пути в поисках спальни. Чан лишь непоколебимо шёл следом, наслаждаясь сменяющимися на веснушчатом личике эмоциями, отражающими страх и боль. Методом исключения найдя спальню, Хван затащил в неё лишенное воли тело, а Крис тем временем повернул замок на двери до щелчка. Он не удержит юношу, но и тот не рискнет убегать. Одежда на хозяине дома трещала под лезвием того самого складного ножа, который Хёнджин носил с собой на все вылазки, опадая к ногам рваными лоскутами под улюлюкание сверху. Помеченное ими же тело, до этого нежное и невинное, тонко дрожало под свинцовыми, оценивающими взглядами. Тишину спальни рассек звук удара. Крис буквально швырнул худощавое тело на кровать, от чего Ли крепко приложился головой об деревянное изголовье, тихо пискнув от шума в ушах, но ему не дали ни секунды, дабы прийти в себя, за щиколотки стягивая ближе к средине. Хёнджин вгрызался в нежную кожу, заставляя Феликса чувствовать каждое прикосновение как ожог, отставляя алеющие пятна засосов и покрывающиеся капельками крови укусы, словно художник оставлял на полотне новые мазки ярких красок. Его действия были пропитаны ядом превосходства; он требовал от Феликса звуков, реакций, покорности, сопровождая свои действия грубыми, унизительными комментариями о том, как «мило» мальчик выглядит в домашних стенах. Чан же действовал с разрушающей, молчаливой силой, буквально вминая бёдра Феликса в матрас и врываясь в тугое, горячее тело, сжимая руку на бледной шее и лишая его возможности дышать, существовать вне этой боли. Вторая рука настойчиво сминала талию, помечая новыми следами от грубых пальцев алебастровую кожу, изредка скользя большим под нижний ряд рёбер, будто в попытках вырвать израненное сердце, бьющееся слишком правдоподобно, слишком по-живому. Каждое движение непрошенных гостей было направлено на то, чтобы осквернить саму суть дома Феликса. Места, где тот хотел быть в безопасности. Его тело разрывало от заточенных, методичных толчков Кристофера, бёдра которого с громким хлопком встречались с порозовевшими ягодицами. Хёнджин в свою очередь терзал соски, кусая чувствительные бусинки, втягивая в рот и всасывая до жгучего дискомфорта. Вечер превратился в круговорот страданий, молчаливой мольбы и желания слиться с тьмой, в которая отныне не вызывала страх. Ликс уже не соображал, не обращал внимания на то, как менялись местами мучители, заполняя его до предела снова и снова. Он пропустил момент, когда Чан протиснулся испещренным кровавыми разводами членом в узкое горло, усиливая не прошедшее с прошлого раза раздражение. Он не почувствовал, когда глубоко внутри, внизу живота, горячей лавой по свежим трещинам разливалось семя, сопровождая последние фрикции Хвана мерзким чваканьем. Он чувствовал, как его сознание окончательно тонет в черных водах безысходности. Он больше не был человеком; он был просто территорией, которую захватили и растоптали.

***

Когда под утро они ушли, предварительно саркастично поблагодарив хозяина за тёплый приём, оставив за собой разгромленную квартиру и изломанное тело на кровати, Феликс не пошевелился. Он смотрел на небольшую трещину в потолке, которую знал до миллиметра, и понимал: с этого дня трещина появилась и внутри него, с каждой встречей расползающаяся всё больше. Прятаться больше негде. Хёнджин оставил на тумбочке его же ключи, как напоминание о том, что они вернутся. Ли закрыл глаза, чувствуя, как внутри него умирает последняя искра надежды. Он остался жив физически, но в эту ночь в квартире не осталось ничего от того весёлого, солнечного паренька, который ещё вчера мечтал о будущем. Теперь в его мире существовали только тени двух хищников и вечный, сковывающий тело прочными цепями страх перед следующим щелчком открывающейся двери.