Ошибочный день сурка

***

Ошибочный день сурка

Будильник не звонил.

Звонило уведомление — то самое, с коротким, тупым динь, которое Линч когда-то поставил на новостную рассылку студенческого портала и с тех пор забыл отключить. Семь сорок три утра. Ровно семь сорок три, потому что в семь сорок пять приходило второе уведомление — уже от учебного расписания — и между ними было ровно сто двадцать секунд тишины, которые Линч использовал, чтобы нашарить очки на тумбочке. Очки лежали там, где он их оставил. За стеной Джон уже стоял в душе — было слышно, как он бормочет что-то неразборчивое, потом вода резко смолкла, потом хлопнула дверь ванной, и в коридоре послышались шаги. — Линч, — сказал Джон, появляясь в дверном проеме с полотенцем на плечах и выражением человека, которому только что сделали что-то лично обидное. — Там снова холодная вода. — Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты это говоришь каждое утро. Джон открыл рот, и сразу закрыл.. и с озадаченным лицом зашел в комнату и начал рыться в шкафу. Белый свитер нашелся сразу, он всегда висел на одном и том же крючке, потому что Джон не складывал одежду, а просто вешал то, что носил чаще всего, прямо на дверцу. Линч давно перестал делать замечания по этому поводу. — Нормальный человек, — сказал Джон, натягивая свитер, — должен иметь доступ к горячей воде. Ведь это базовое право! — Подай заявку в деканат. — Я подавал. Три раза. Они сказали, что трубы меняют в ноябре. — Сейчас октябрь..? — Именно, Линч. Вот именно. Линч встал, заправил кровать угол к углу, как всегда, и пошел умываться. Через пятнадцать минут они шли по коридору общежития на первый этаж, потом через двор, потом по той длинной аллее с кленами, которые октябрь уже почти раздел. Под ногами шуршало. Джон как-то тихо жаловался на ветер. День шел своим ходом.. Пара по теории медиа начиналась в девять. Преподаватель — пожилой мужчина с привычкой говорить «итак» перед каждым новым предложением — написал на доске «нарратив и достоверность» и начал говорить о документалистике. Линч делал заметки. Джон рисовал в углу тетради что-то, отдаленно напоминающее осьминога. — Ты вообще слушаешь? — тихо спросил Линч. — Я многозадачный Линч. Не твоё дело. — Это не многозадачность. — Линч, у меня хорошая память. Собой займись. Линч посмотрел на осьминога, потом снова на доску.. После пары была столовая, потом практика в медиалабе, потом Джон куда-то исчез на полтора часа и появился с коробкой пиццы и совершенно безмятежным видом. Линч спросил, где он был. Джон сказал «гулял». И Линч больше не спрашивал, бессмысленно было, он это запомнил. Вечером они сидели в комнате. За окном стемнело рано, как это бывает в октябре. Линч работал за ноутбуком, Джон читал что-то на телефоне, иногда хмыкал. В какой-то момент Линч поймал себя на том, что смотрит в окно и думает ни о чем конкретном. Просто смотрит на темное стекло и свое размытое отражение в нем. Потом он заснул. Семь сорок три. Динь. Линч открыл глаза. Очки лежали на тумбочке. Он нашарил их, надел, сел на кровати. За стеной зашумела вода. Потом вода смолкла. Потом хлопнула дверь ванной. — Линч, — сказал Джон, появляясь в дверном проеме. — Там снова холодная вода. Линч не ответил сразу. Он смотрел на Джона — полотенце на плечах, белый свитер в руках, то самое выражение на лице — и у него было очень неприятное ощущение. Не тревога. Скорее что-то вроде того, как смотришь на фотографию и не можешь понять, что на ней не так, пока не понимаешь: ты уже видел этот снимок. Вчера. — Знаю, — сказал он. — Откуда ты знаешь? Линч встал и начал заправлять кровать. — Я сейчас, наверное, скажу что-то странное. — Ну скажи. — Этот разговор уже был. Джон повернулся к нему. — В смысле? — В прямом. Ты вошел с полотенцем, сказал про холодную воду, я сказал «знаю», ты спросил откуда, я ответил что ты говоришь это каждое утро. — Линч, я и правда говорю это каждое утро..? — Нет. Я говорю это первый раз. Но я уже знал.. что ты скажешь.. Джон смотрел на него несколько секунд, потом натянул свитер. — Ты просто не выспался. Может быть. Линч взял ноутбук и открыл вчерашние заметки. Они были там — конспект лекции, три строчки к практике, заголовок «нарратив и достоверность» с подчеркиванием. Всё на месте. Он пролистал до конца, потом закрыл крышку. За окном было то же небо, тот же цвет, та же облачность. Ветер двигал те же ветки. Ладно, — подумал он. — Посмотрим. Какая-то хуйня происходит. Преподаватель написал на доске «нарратив и достоверность» и сказал: «Итак, сегодня мы поговорим о документалистике». Линч перестал писать. Он положил ручку на стол и просто слушал. Каждое «итак». Каждую паузу. Каждый пример, который преподаватель приводил в строго той же последовательности, что и вчера. Когда на пятнадцатой минуте студентка во втором ряду уронила ручку и нагнулась за ней, Линч уже знал, что она нагнется. Рядом Джон рисовал осьминога. После столовой Линч сел за свободный стол в углу и открыл новую страницу в блокноте. Написал сверху: День 2. Повтор. Потом зачеркнул и написал: День 1 второй раз. Потом просто написал дату и время и начал перечислять всё, что совпало: уведомление в 7:43, Джон с холодной водой, осьминог в тетради, упавшая ручка. Джон поставил перед ним поднос с обедом. — Эй приятель, ты ел? — Нет. — Ешь. У тебя лицо такое.. — Какое? — Такое. Чем занимаешься? Явно не проектом. Линч посмотрел на Джона, потом на поднос. — Ты вчера был в медиалабе, — сказал он. — Да..? — Потом ушел на полтора часа. — Линч боже.. — Куда? — Гулял. Я уже говорил. — Ты скажешь это снова через несколько часов. Джон взял стул, перевернул его и сел верхом, опираясь руками на спинку. — Объясни мне нормально. Что происходит. Линч начал обьяснять.. Джон слушал, не перебивая, что было на него непохоже. Когда Линч закончил, Джон некоторое время молчал, потом сказал: — То есть ты думаешь, что мы застряли во вчерашнем дне. — Я думаю, что нужно это проверить. Пока у меня только два повтора для сравнения. Этого недостаточно. — А если это просто дежавю? — Дежавю не дает точного знания о том, что произойдет дальше. Я знал, что ты скажешь про холодную воду до того, как ты это сказал. Я знал про ручку. Я знал про осьминога. — Про осьминога я рисую всегда. — Вот именно блять. Джон побарабанил пальцами по спинке стула. — Ладно. Допустим. Что делать то надо? Я не думаю что мы ебучие Шэрлоки по времени. — Пока наблюдаем. Мне нужно накопить данные.. Завтра я запишу полный тайминг. Если всё снова совпадет — у нас будет три точки. Можно начинать работать с гипотезами. — «Завтра» в кавычках или без? — С ухмылкой сказал Джон. — В кавычках. — Понял. — Джон встал, вернул стул на место. — Ты ешь, Линч. Серьезно.. На третий день Линч взял с собой два блокнота. В первый он писал тайминги: уведомление, слова Джона, падение ручки, разговоры в столовой, точное время, в которое на аллее со стороны корпуса А приходил один и тот же парень в красной куртке. Во второй — наблюдения другого рода: что именно повторяется дословно, а что — только по смыслу. Был ли у него выбор действовать иначе, и менялось ли что-нибудь от этого. Менялось.. Когда он на третий день специально не ответил на уведомление и остался лежать с закрытыми глазами — всё равно проснулся. Когда он пошел в столовую другим маршрутом — столовая оказалась той же. Когда он не пошел на лекцию — день всё равно дошел до конца и сбросился. Это было интересно. Джон в эти дни вёл себя легко. Слишком легко, на взгляд Линча. На четвертый день он объявил, что раз уж ничто не имеет последствий, то он собирается наконец выспаться и пропустить первую пару. Линч сказал, что это контрпродуктивно.. Джон спросил причину, на что Линч объяснил, что любое изменение в поведении может быть значимым для анализа. Джон сказал: «Ну и фиксируй, что я сплю значит». И уснул.. Линч ушел один. Тревога начала пробираться. На лекции, когда преподаватель в очередной раз сказал «итак», Линч почувствовал легкое, ровное раздражение. Не на преподавателя. Просто — в целом.. К концу первой недели блокноты были исписаны примерно на треть. Линч перенес часть данных в таблицу на ноутбуке — колонки с временем, переменными, отклонениями. Он пробовал разные гипотезы: электромагнитные аномалии в здании общежития, коллективное диссоциативное состояние, что-то связанное с конкретной точкой в пространстве. Каждая гипотеза разбивалась о то, что не вписывалась хотя бы в одно из его наблюдений. Джон заходил в комнату, смотрел на экран, говорил что-нибудь вроде «ого, это всё?» или «ты спишь вообще?», и уходил.. На седьмой день Линч понял, что начинает злиться на это тоже. — Можешь сегодня не ходить на практику? — спросил он утром. Джон намазывал хлеб чем-то из банки. Они завтракали в комнате — Линч давно установил, что столовая тратит тридцать восемь минут, которые можно использовать с большей пользой. — Зачем? — Мне нужно проверить кое-что. Если ты останешься в общежитии с десяти до двенадцати, я смогу зафиксировать, как именно петля реагирует на твое местонахождение. До этого ты всегда был на кампусе в это время. Джон посмотрел на него. — Ты хочешь, чтобы я сидел в комнате два часа как подопытный? — Ну конечно не как подопытный Джон.. А как, контрольная группа..? — Это одно и то же, Линч. — Нет, не одно и то же. Контрольная группа — это— — Я знаю, что такое контрольная группа, — сказал Джон. — Я не идиот. — Я не говорил, что ты идиот. — Ты говоришь, что тебе важно, где именно я нахожусь в конкретный отрезок времени, потому что это влияет на твой эксперимент. Линч, мы оба застряли в этом. Это не твой эксперимент. Линч убрал блокнот в рюкзак. — Хорошо.. Тогда можешь идти. — Я и пойду. Джон взял куртку и вышел. Линч доел хлеб без масла, потому что банка была Джона, и он не стал её открывать. Контрольная группа. Джон воспринял это как оскорбление. Линч не понимал почему — это был просто термин. Он никого не оскорблял намеренно, он просто описывал функцию. Если бы Джон не ерничал и попытался вникнуть, то понял бы, что за этой «функцией» стоит попытка их обоих отсюда вытащить. На аллее с кленами красная куртка появилась в 9:17. Как всегда. Линч записал время и пошел дальше. К двенадцатому дню таблица занимала четыре страницы. Линч выделил цветом переменные с наибольшей степенью постоянства и те, на которые, теоретически, можно было повлиять. Он позволял себе четыре часа сна. Этого было достаточно. Джон перестал спрашивать, что нового. То ли понял, что Линч всё равно объяснит, когда будет что объяснять, то ли просто устал получать в ответ «анализирую» и «пока рано говорить».. Он проводил дни примерно одинаково: спал, ел, бродил по кампусу, иногда сидел в общей комнате и разговаривал с людьми, которые завтра ничего не запомнят. Однажды Линч увидел его в коридоре — он смеялся над чем-то с однокурсниками, откинувшись на стену, совершенно расслабленный. Линч прошел мимо. Вечером Джон сказал: — Ты сегодня нормально поел? — Да. — Что ел? — Не помню. Что-то в столовой. — Линч. — Джон сел напротив. — Послушай, я понимаю, что это важно. Правда. Но ты выглядишь так, как будто вот-вот и сдохнешь. — Я не сдохну, не переживай. — Я не про физически. Ты когда последний раз просто сидел без блокнота? Линч посмотрел на него. — Это непродуктивно Джон. — Это не обязано быть продуктивным. — У нас нет времени на— — Линч. — Джон произнес его имя немного иначе, без интонации вопроса. — У нас есть ровно бесконечность времени. Сегодняшнего. Это единственное, что у нас точно есть. Линч закрыл ноутбук. Они молчали минут пять. За окном шумел ветер — сухой, октябрьский, с запахом мокрых листьев. Это был хороший звук. Линч не обращал на него внимания уже несколько дней. — Ты думаешь, это решится само? — спросил он. — Нет, — честно ответил Джон. — Просто думаю, что ты не решишь это в одиночку за счёт того, что перестанешь есть и спать. — У меня есть возможность, и я превращаю её в систему, которая имеет логику. — Я знаю. Ты мне её показывал. Она хорошая. Но ты сам говорил — пока непонятно, что именно нужно изменить. — Пока непонятно.. — Тогда давай сегодня просто не делаем ничего. Нам нужно отдохнуть, ведь ты сходишь с ума. Линч хотел сказать, что это нерационально. Что каждый цикл — это данные. Что он не может позволить себе день без работы, потому что это шаг назад, а не на месте. Он ничего не сказал. Они включили что-то на ноутбуке — Джон выбирал, Линч не возражал. Джон вытащил из-под кровати остатки каких-то чипсов, поставил между ними, и они сидели так до ночи. Линч почти не смотрел на экран. Но он слышал, как за окном стихает ветер, и это был хороший звук. На пятнадцатый день Линч составил новую схему. Он разделил лист пополам: слева — всё, что не поддается изменению при любом вмешательстве, справа — всё, на что можно повлиять. Левая колонка была значительно длиннее. Это его не устраивало, но это был факт, и с фактами он работал.. В правой колонке было несколько строчек: местонахождение, диалоги, конкретные действия в конкретные часы. — Джон, — сказал он, — мне нужно, чтобы ты сегодня был в медиалабе с трёх до пяти. Джон поднял голову от телефона. — Зачем? — Там есть оборудование, которое я хочу проверить. Мне нужен второй человек, который будет фиксировать показания, пока я работаю с источником. — Какого оборудования? — Геомагнитного зонда. Его используют на практике по физике. Я договорился, что нам дадут лабораторию. Джон помолчал. — Линч, ты же сам говорил, что электромагнитная гипотеза не объясняет все паттерны. — Не объясняет. Но у меня нет актуальных измерений на этом участке. Это пробел. — То есть ты пойдешь заполнять пробел гипотезы, в которую сам не веришь. — Я должен её исключить. — Ты уже исключил.. — Без данных я не могу исключить. — Линч— — Джон. Просто приди в три. Мне нужны два часа. Это немного..

***

Джон пришел. Он записывал показания, как его просили, молчал, когда Линч просил молчать, и не жаловался на то, что в лаборатории было холодно — хотя Линч видел, что он периодически тер ладони о колени. Данные не показали ничего аномального. Это было ожидаемо. По дороге назад Джон спросил: — Ну что? — Ничего. Как я и думал. — И что теперь? — Теперь я это закрываю и перехожу к следующей. — Сколько у тебя ещё гипотез? — Четыре активных. Восемь в резерве.. Джон ничего не ответил на это. На восемнадцатый день что-то изменилось в том, как Линч смотрел на него. Джон этого не заметил — или сделал вид, что не заметил. Он как обычно пришел утром с жалобой на воду, как обычно нашел белый свитер на крючке, как обычно спросил, есть ли какой-нибудь прогресс. Линч ответил коротко: «Работаю». Но что-то в этом «работаю» было ожидаемо другим.. Джон взял рюкзак и ушел на первую пару. Линч остался — ему нужно было перепроверить расчеты, на лекцию он уже давно не ходил. Данные оттуда он знал наизусть.. В коридоре общежития он слышал, как хлопали чужие двери, как кто-то смеялся этажом выше, как стучали по клавишам. Всё это шло своим ходом, равнодушно и без остановок, и ни один из этих людей не знал, что они проживают один и тот же день снова. И снова. И снова. Линч посмотрел на свою схему. В правой колонке — то, что можно изменить. Он обвел одну строчку: поведение участников. Потом закрыл блокнот. На двадцать первый день он сказал Джону: — Сегодня нам нужно идти в библиотеку в два часа. Там есть книга, которую я хочу проверить — есть версия, что дело в геопатогенных зонах, и в каталоге есть исследования по этому кварталу с семидесятых. Оттуда мы в четыре идем в восточный корпус, там живет студентка с физфака, Элизабет, я узнал, что она занимается аномальными природными явлениями. Мне нужен час с ней. Потом— — Подожди. — Джон поднял руку. — Линч. Подожди. — Что? — Ты составил расписание на день.. — Да. — Для нас обоих.. — Нам нужно— — Ты спросил меня? — Джон спросил это ровно, без агрессии. — Ты спросил, могу ли я сегодня, хочу ли я, есть ли у меня что-то другое? — В петле нет «другого». — Это не значит, что моё время ничего не стоит. — Джон, каждый день, который мы не используем— — Я использую. Я использую его так, как мне нужно. — Джон говорил без повышения голоса, но что-то в его тоне стало жестче. — Ты не единственный, кто тут застрял. Ты понимаешь это? Линч посмотрел на него. — Понимаю. Именно поэтому я работаю, чтобы нас отсюда вытащить. — Ты работаешь один. Ты составляешь расписание, куда ты вписываешь меня как пункт плана. Линч — это не одно и то же, что работать вместе. Линч помолчал секунду. — Ты прав, — сказал он. — Я скажу тебе, что именно нужно сделать в библиотеке, и ты сможешь сам решить, хочешь ли ты это делать. Джон смотрел на него. — Это не то, что я сказал.. — Это рабочий компромисс. — Это не компромисс, Линч. Это ты переформулировал то же самое.. Линч взял рюкзак. — В два, библиотека. Если не придешь — я справлюсь. Он вышел. В библиотеке было тихо и пахло старой бумагой и батареями отопления. Линч нашел нужный стеллаж, нашел нужную книгу — она стояла там, где он и ожидал, потому что в этом здании тоже ничего не менялось, — и сел за стол у окна. Без пяти два скрипнула дверь. Он не поднял голову. Джон сел напротив и взял с полки случайную книгу. Линч не сказал «спасибо». Джон не сказал «пожалуйста». Они просто сидели там — Линч читал и делал заметки, Джон смотрел в свою книгу, — и снаружи было обычное октябрьское небо, и листья скребли по стеклу снаружи, тихо и монотонно, как что-то что никак не может остановиться. На двадцать пятый день Джон спросил утром: — Как давно мы здесь? — Двадцать пять дней, — сказал Линч. — Господи.. — Скоро месяц. Джон лег обратно на подушку и уставился в потолок. Линч надел очки и открыл блокнот. — Ты нашел что-нибудь? — спросил Джон. — Реально нашел. — Я исключил восемь гипотез.. — Это не то же самое. — Нет.. Но это ведь прогресс. Джон не ответил. Линч слышал, как тот дышит — ровно, медленно, как человек, который решил не говорить всё, что думает. Снаружи в 7:45 пришло второе уведомление. Линч открыл таблицу.. День двадцать шестой начался..

***

На тридцать второй день Линч перестал записывать время. Не потому что время стало неважным. Потому что оно стало очевидным что-ли. Уведомление в 7:43 — он просыпался за двадцать секунд до него. Джон с полотенцем — сразу после. Красная куртка на аллее — 9:17, можно было не смотреть на часы. Просто куртка шла мимо, и это означало 9:17. Он убрал таблицу в отдельную папку на ноутбуке и открыл новый документ. Гипотеза 9: поведенческий паттерн как триггер сброса. Логика была простая, почти раздражающе простая — он удивлялся, что не пришел к ней раньше. Петля держалась не из-за места, не из-за магнитных полей, не из-за геопатогенных зон и не из-за лунного цикла. Она держалась, потому что они что-то делали не так. Каждый день — одно и то же. И они сами воспроизводили это «одно и то же», потому что не знали, что именно нужно изменить. Значит — нужно изменить всё. Он начал с завтрака. Первые три дня нового подхода Линч менял мелочи: другой маршрут, другое место в аудитории, другой порядок дел во второй половине дня. Джон шел рядом, иногда спрашивал, зачем они идут не той дорогой. Линч объяснял что "надо".. — Сегодня ты не ходишь в медиалаб. — Почему? — Потому что ты туда ходил каждый день, это часть паттерна. — А если мне там надо что-то сделать? — УЖЕ не надо. Джон шел рядом и больше не спрашивал. На тридцать шестой день Линч составил полную схему «идеального дня» — каждый час расписан, каждое действие выбрано так, чтобы максимально отклониться от того, как они проживали этот день в первый раз. Он распечатал схему на двух листах и положил один перед Джоном за завтраком. Джон взял лист. Посмотрел на него. Положил обратно. — Линч, это расписание на час с четвертью утра. — Там всё подробно. — Ты расписал, в котором часу мне нужно выйти из комнаты. — Это важно для— — Ты расписал, сколько минут я должен идти до столовой. — Оптимальное время с учётом— — Линч. — Джон произнес это без интонации. — Я не буду жить по минутному расписанию. — Так нужно Джон. Мы в системе которую надо решить блять. — Я знаю, что это система. — Тогда ты понимаешь, зачем— — Я понимаю, зачем. Я не буду. Линч убрал листок. Убрал спокойно, кидая озлобленный взгляд, сложил пополам и положил в блокнот. — Хорошо, — сказал он. — Тогда придерживайся хотя бы основных точек. Я отмечу их маркером. Он взял маркер. Джон смотрел на него, пока он обводил нужные строки, и ничего больше не говорил. К сороковому дню Линч практически перестал замечать запах кофе. Раньше это было первое, что он слышал утром — не звук, а именно запах, который поднимался откуда-то снизу, из кухни общего пользования на первом этаже, где кто-то из ранних птиц всегда варил кофе в старой кофеварке. Он любил этот запах. Теперь он просто был как фон. Столовая пахла столовой. Коридор пах коридором. Осенний воздух снаружи пах осенним воздухом. Всё это было там, где должно было быть, в том же порядке, и Линч перестал на это тратить внимание. Зато тиканье часов в аудитории — это он теперь слышал отчетливо. Электронные, с красными цифрами на стене напротив доски, они не тикали в строгом смысле слова, но у них был свой ритм: едва слышный щелчок раз в минуту, когда цифры менялись. На тридцать восьмой день Линч начал считать эти щелчки. На сороковой понял, что считает их автоматически.. Джон сидел рядом. Рисовал в тетради. Уже не осьминога. Просто линии. Длинные, параллельные, которые он потом перечеркивал по диагонали.. Линч отвернулся к доске.. — Сегодня в три ты идешь в восточный корпус, — сказал Линч утром сорок второго дня. — Там на первом этаже есть доска объявлений. Мне нужно знать, что на ней написано. — Линч, я уже ходил туда четыре раза. — В прошлый раз ты ходил во вторник. Сегодня пятница. Объявления могут обновляться в пятницу. — Не могут. Это один и тот же день. — Это переменная, которую я не проверял для пятницы. Джон смотрел в окно. Там был двор, клены, один уже почти голый, и кто-то шел через двор в красном. — Хорошо, — сказал он. — В три. — Я понял.. Он пошел. Линч знал, что он пошел, потому что в четыре с чем-то Джон вернулся и сказал: «Там три объявления, одно про сдачу крови, одно про репетицию хора, одно потеряло половину бахромы». Линч записал это в блокнот. Потом перечитал и понял, что это ему ничего не дает. Но он записал, потому что данные лучше, чем их отсутствие. Джон лег на кровать лицом вверх. — Я узнал всё, что там было, — сказал он. — Да, спасибо.. Щелкнула минута на часах за стеной у соседей. — Ты поел сегодня? — спросил Джон. — Да.. — Что? — В столовой. — Что именно. — Джон. — Просто спрашиваю приятель. — Я не помню точно. Что-то горячее. Джон не сказал больше ничего. Линч открыл ноутбук и начал систематизировать данные за день. На сорок пятый день Джон перестал спрашивать, что им нужно делать сегодня. Он просто ждал, пока Линч скажет. Вставал, шел в душ, возвращался, одевался, и ждал. Если Линч молчал — Джон брал телефон или шел на кухню за чаем. Если говорил «нам надо туда-то в такое-то время» — Джон кивал и шел.. Это было, с точки зрения логистики, удобнее, чем раньше.. Линч поймал себя на этой мысли и она ему не понравилась, но он не очень понял, почему именно, и убрал её в сторону. На лекции преподаватель сказал «итак» тридцать семь раз. Линч сосчитал машинально, просто потому что считал всегда. Тридцать семь «итак» и один скрип мела, когда преподаватель поставил точку под словом «достоверность». Джон сидел рядом. Линии в тетради стали гуще. На пятидесятый день Линч разработал протокол «чистого прохождения». Идея была такая: если они за один день не совершат ни одного действия из тех, что совершали в первый раз — ни одного, абсолютно — это будет максимально далеким от исходного паттерна. Петля должна будет среагировать. Либо разомкнуться, либо измениться, либо хотя бы показать какое-то отклонение в поведении среды. Он написал список — всё, что они делали в тот первый день. Уведомление. Душ. Разговор в дверях. Маршрут до кампуса. Лекция. Столовая. Медиалаб. Прогулка. Пицца. Вечер. Он прошел по списку и для каждого пункта обозначил альтернативу. Джону он выдал его версию списка. — Это на сегодня, — сказал он. Джон взял бумагу, прочел её сверху донизу. — Ты хочешь, чтобы я не завтракал в столовой. — Завтрак здесь, в комнате. — Не ходил на первую пару. — Остаешься в общежитии до одиннадцати. — Не шел в медиалаб. — Да. — Не ходил по аллее с кленами. — Обходной маршрут, через парковку. — Не ел пиццу вечером. — Список замен в конце страницы. Джон сложил бумагу. Сложил аккуратно, четко по линиям, как складывают что-то, что собираются убрать и больше не доставать. — Ладно, — сказал он. — Ты в порядке? — Всё нормально. — Джон— — Линч, я сказал всё нормально. Я сделаю, как ты написал. И он сделал. День прошел по протоколу — насколько Линч мог отследить свою часть и то, что Джон отчитывался вечером. Никаких видимых отклонений в поведении среды. Те же люди в тех же местах, то же небо, те же звуки. Сброс произошел в обычное время. Линч сидел перед ноутбуком и смотрел на результат. Нулевое отклонение. Чистый протокол, нулевое отклонение. Из коридора не было слышно ни звука. Джон, судя по всему, уже спал — или лежал молча, что в последнее время было трудно разграничить. Линч открыл новую страницу. Гипотеза 9 — вариант Б. На пятьдесят третий день Джон сказал: — Может, нам позвонить кому-нибудь домой. Линч оторвался от блокнота. — Зачем? — Просто. Поговорить с кем-то. Кто не застрял здесь. — Они не знают, что застряли. Для них всё в норме. Каждый день у них новый. — Я знаю. Мне просто хочется поговорить с мамой. Линч смотрел на него. Джон сидел на кровати с телефоном в руках, большой палец на экране, не нажимает ничего. — Она ничего не запомнит, — сказал Линч. — Завтра снова первое октября и она не будет знать, что ты звонил. — Я буду знать. — Это не продуктивно. Джон убрал телефон. — Ты прав, — сказал он. — Ты звони, если надо что-то. Я поем.. и лягу.. Он ушел на кухню. Линч посмотрел ему вслед, потом снова на блокнот. «Это не продуктивно». Он написал это, потому что это было правдой. Звонок ничего не менял и не давал данных. Это была эмоциональная реакция, а не рабочий инструмент.. Но он несколько секунд смотрел на эту фразу, потом зачеркнул её. Написал что-то другое. Потом зачеркнул и то.. Из кухни слышно было, как Джон наливает воду. Потом тихо, что-то вроде смешка, без повода, просто выдох через нос. Нервный такой звук, короткий. Линч не встал и не пошел туда. Скрип ручки по бумаге — Линч слышал его теперь с утра до ночи, потому что писал почти постоянно. Писать, это был способ думать, и без этого голова начинала гонять одни и те же цепочки по кругу, как заезженная пластинка.. Что мы делаем в первый раз, чего не делали потом. Что мы делаем потом, чего не делали в первый раз. Что из этого — переменная, а что — константа. Скрип ручки. Щелчок минуты на часах. Скрип ручки. Джон за своим столом ничего не делал. Просто сидел, смотрел в стену, иногда открывал телефон и закрывал, не посмотрев. — Ты мог бы записывать наблюдения, — сказал Линч. — То, что ты замечаешь на кампусе. Это дало бы мне дополнительную точку зрения. — Хорошо. — У тебя есть блокнот? — Найду. — Важно фиксировать точное время. — Я знаю, как делать заметки, Линч. Я писатель. — Я не сомневаюсь. Джон достал из стола какой-то блокнот — старый, с загнутыми углами. Открыл на первой странице. Написал дату. — Что именно тебя интересует? — Всё, что кажется тебе нестандартным. — Нестандартным по сравнению с чем? — По сравнению с тем, что ты уже видел за эти дни. — Линч, я уже ничего не замечаю. Я хожу по тем же местам и вижу одно и то же. — Именно поэтому мне нужна свежая точка зрения. Джон смотрел на него. — Хорошо, — сказал он наконец, и в этом «хорошо» было что-то усталое, как у человека, которому уже неважно, что именно соглашаться, главное — чтобы разговор закончился. Линч этого не заметил. Или заметил, но отложил. На пятьдесят восьмой день Линч осознал кое-что. Осознал утром, пока Джон был в душе. Он сидел с блокнотом, перелистывал последние страницы, и увидел, что примерно с сорок третьего дня формулировки в его записях изменились. Раньше он писал «мы»: мы прошли тем маршрутом, мы провели в библиотеке два часа, мы попробовали вариант Б. Теперь он писал «я»: я был в корпусе А, я проверил доску, я скорректировал протокол. Джон в записях появлялся как Дж. — восточный корпус, 15:00, отчет получен. Линч перелистнул назад. Нашел последнее место, где написал «мы» без технической необходимости. Сорок первый день. Он закрыл блокнот. Из ванной донеслось короткое ругательство — вода, видимо, снова была холодная — и потом смолкло. Потом хлопнула дверь. Джон вошел в комнату. Он выглядел нормально. Белый свитер, очки, которые всегда немного запотевали с утра, потому что из ванной шел пар, а коридор был холодный, и он не давал им время отойти. Он так и ходил первые несколько минут каждого утра — со слегка мутными стеклами, почти незаметно, если не знать, что смотреть. Линч это замечал, потому что замечал всё. Это было профессиональным рефлексом и проклятием одновременно. — Что сегодня? — спросил Джон. — В одиннадцать нам нужно быть в главном корпусе. Там лекция по истории кино, на которую мы ни разу не ходили. Мне нужно проверить аудиторию. — Зачем аудиторию? — Там есть часы с другим механизмом. Хочу проверить, есть ли разница в ощущении времени в помещениях с разными характеристиками. Джон кивнул. — Хорошо. Линч ждал секунду — привычно, на случай если будет вопрос или возражение. Вопроса не было. Джон взял блокнот со стола, старый, с загнутыми углами. — Буду записывать, если увижу что-то, — сказал он. — Угу. В аудитории главного корпуса было высокое потолочное перекрытие и окна с запотевшими нижними стеклами. Лектор рассказывал про Брессона. Линч сидел в среднем ряду и слушал, как в этом зале иначе звучат голоса — более плоско, без эха, как в коробке из-под обуви. Часы на стене шли чуть медленнее по ощущению, хотя объективно совпадали с его телефоном секунда в секунду. Джон сидел через одно место от него. Блокнот лежал на коленях, открытый, ручка в руке. Он не писал. Линч не спрашивал, почему. После лекции они вышли в коридор, и там было людно и шумно — перемена, хлопающие двери, чей-то смех, чьи-то быстрые шаги. Джон шел немного позади. Не сильно, на полшага, но Линч это чувствовал. — Ничего не заметил? — спросил Линч, не оборачиваясь. — Нет. — Совсем? — Совсем. — Хорошо. Тогда в два нам нужно— — Линч. Он обернулся. Джон стоял посреди коридора. Не остановился демонстративно — просто шел чуть медленнее и немного отстал, пока поток людей огибал его с обеих сторон. Очки его снова запотели — они выходили с улицы в теплый коридор, и на стеклах осело облачко. Он не снял их и не протер. — Что? — спросил Линч. Джон смотрел на него через мутные стекла. — Ничего, — сказал он. — Что в два? На шестьдесят втором дне Линч перестал здороваться за завтраком. Не намеренно. Просто утро начиналось, и он уже думал о дне — о точках, о протоколе, о том, что вчера вариант с библиотекой снова не дал результата, значит, нужно пробовать с другим временем. Джон появлялся, что-то делал, Линч говорил «в десять в корпус А» или «сегодня попробуем без обеда в столовой», и разговор начинался сразу с этого. Джон не указывал на это. Он вообще в последнее время почти не указывал ни на что. Слушал. Кивал. Уходил куда говорили. Возвращался. Сидел в комнате, пока Линч работал. Иногда пил чай — Линч слышал, как он кипятит воду, раз, другой, третий за день. Иногда тихо смеялся над чем-то в телефоне — этот смех был короткий и странно звучал в тишине, как будто сам Джон не совсем понимал, смешно ли ему на самом деле. На шестьдесят четвертый день Линч поймал себя на мысли, что думает о Джоне меньше, чем о красной куртке на аллее. Куртка была переменной. Джон был — частью фона, как запах кофе, как скрип ручки, как листья под ногами. Мысль ему не понравилась. Он записал её в блокнот, потому что записывал всё. Перечитал. Зачеркнул. На шестьдесят восьмой день они не разговаривали почти ничего с утра до вечера. Линч отдал инструкции сразу после завтрака: три точки на кампусе, конкретное время, конкретные наблюдения. Джон взял бумагу, прочел, ушел. Вернулся вечером, положил блокнот на стол — там было написано ровно то, о чём его просили, без лишних слов, — и лег на кровать. Линч обработал данные. Данные были пустые, как всегда. В комнате было слышно только: скрип ручки, листание страниц, изредка — звук дыхания Джона, чуть более частого, чем должно быть у лежащего человека. Как будто он забывал дышать ровно и потом вспоминал. — Всё в порядке? — спросил Линч, не поднимая головы. — Да. — Ты странно дышишь. — Я нормально дышу. — Хорошо. Скрип ручки. — Линч.. — М. — А.. ничего.. Линч перевернул страницу. На семидесятый день Линч потерял дневник. Он понял это в половине шестого вечера — они были в аудитории третьего корпуса, куда Линч шел специально, потому что давно не проверял это место. Кабинет был открыт — после последней пары в нем никого не было — и Линч хотел просто зайти, зафиксировать акустику, выйти. Рутина. Три минуты. Дневник — не блокнот для таймингов, а именно дневник, первый, который он завел в самом начале, с полными записями первых двух недель — он, видимо, вытащил вместе с ноутбуком, положил на парту, а потом взял ноутбук и ушел. Он понял это, только когда уже стоял на улице. Он вернулся. Дверь кабинета была закрыта. Он попробовал ручку — заперто. Расписание на табличке: следующая пара в восемь утра. Следующего утра, которое никогда не наступит. Линч стоял перед дверью и смотрел на нее. Дневник был не единственный источник данных. У него была таблица, у него были блокноты, у него была большая часть записей в цифровом виде. Дневник был просто — первое. Первые слова, первые наблюдения, то, как он в самом начале пытался понять, что происходит, без системы, просто записывал всё подряд. — Что случилось? — сказал Джон за его спиной. — Ничего. — Линч. Что случилось? — Я забыл дневник внутри. — Тот, первый? — Да. — Сбросится же. Завтра он снова будет у тебя.. — Я знаю.. — Тогда— — Я знаю, — повторил Линч. Он стоял перед дверью ещё секунду, потом повернулся. Джон стоял в паре шагов — руки в карманах, белый свитер уже немного вытянутый на одном рукаве, очки без малейшего намека на чистоту стекол. Он смотрел на Линча с таким видом, который Линч раньше умел читать и отвечать на него. Теперь он просто видел лицо, мёртвое, усталое, безжизненное.. — Нам нужно идти, — сказал Линч. — Куда? — В общежитие. Я должен пересчитать одну вещь. — Можно завтра пересчитать. — Сейчас. — Линч, мы только что прошли полкампуса, ты мог бы— — Сейчас, Джон. Джон замолчал. Они пошли. Линч шел быстро, Джон — за ним. Полкампуса, аллея с кленами, двор. Линч видел красную куртку на том же самом месте, и в нём что-то дёрнулось — тупо и безнадёжно, как пружина, которую сжимали слишком долго. Семьдесят дней. Семьдесят дней, и они стоят там же, где стояли. В комнате было холодно — окно было приоткрыто, Джон оставлял его так на весь день, потому что иначе было душно. Раньше Линч привык. Сейчас холод ударил сразу, и Линч почувствовал его в пальцах и в висках. Он сел за стол. Открыл ноутбук. Начал смотреть на таблицу. Семьдесят дней. Восемнадцать закрытых гипотез. Несколько десятков протестированных протоколов. Каждый день разный, каждый день новый набор действий, и каждый раз — сброс. Без отклонений. Без признаков реакции.. Просто сброс, и утром уведомление в 7:43, и Джон с холодной водой, и клёны, и красная куртка. Джон поставил чайник. Раздался щелчок кнопки — тихий, как всегда. — Ты что-нибудь ел? — спросил он. — Не сейчас. — Линч— — Я сказал не сейчас. Молчание. Чайник начал нагреваться — негромкий гул, который Линч теперь тоже слышал отдельно от всего, как метроном. — Ты выглядишь уставшим, — сказал Джон. — Я знаю, как я выгляжу. — Я просто— — Джон. — Линч обернулся. — Мне нужно подумать. Ты можешь просто помолчать? Джон смотрел на него. — Хорошо, прости.. — сказал он. И замолчал. Линч снова повернулся к экрану. Гул чайника. Потом щелчок — закипело. Потом звук воды, потом звук кружки, поставленной на стол. Потом тишина. Линч просматривал таблицу и понимал, что не видит в ней ничего нового. Он знал её наизусть, каждую строчку, каждое отклонение, каждый нулевой результат. Он мог бы воспроизвести её по памяти с закрытыми глазами. Это ничего не давало. Он перешел к блокноту. К первой живой гипотезе из оставшихся. Гипотеза 12: условие выхода связано с психологическим состоянием участников, а не с внешними переменными. Он написал это три недели назад и отложил, потому что это было неизмеримо. Нельзя было составить протокол для «психологического состояния». Нельзя было расписать по минутам. Сейчас он смотрел на это и думал о том, что восемнадцать измеримых гипотез не дали ничего. Где-то за стеной тикали часы. Нет — это была труба в стене, тепловая, начинала стучать к ночи, когда давление менялось. Он знал этот звук. Он знал каждый звук в этой комнате. — Ты не можешь контролировать всё, — сказал Джон. Линч не обернулся. — Я знаю. — Тогда почему ты продолжаешь пытаться так, как будто можешь? — Потому что это единственное, что я умею делать. — Это не так. — Джон— — Ты умеешь разговаривать с людьми. Ты умеешь замечать важное. Ты умеешь— — Я потратил семьдесят дней и ничего не нашел, — сказал Линч. — Ни одного рабочего решения. Ни одного. Семьдесят дней — это не мало, Джон. И я до сих пор здесь, с той же таблицей, с теми же нулями. — Мы до сих пор здесь. — Что? — Мы. Не ты один. Линч наконец обернулся. Джон сидел на кровати, кружка в руках, обе руки обхватывают её — не потому что она горячая, просто держит. Он смотрел на Линча безэмоционально. — Я пытаюсь нас отсюда вытащить, — сказал Линч. — Я знаю. — Тогда ты должен понять— — Линч. Я понимаю. Я просто говорю, что ты не один. И я тоже здесь. Уже семьдесят дней. — Ты здесь, — сказал Линч, и в этом было что-то, что он не собирался говорить вслух, но оно вышло само, — и что? Ты ходишь туда, куда я говорю. Смотришь, куда я говорю. Записываешь, что я прошу. А когда не прошу — лежишь и смеешься над чем-то в телефоне или сидишь с кружкой и смотришь в стену. Ты здесь, да. Но ты не делаешь ничего. Джон не ответил сразу. Линч слышал трубу в стене. Гул. Тихий размеренный стук. — Ты думаешь, что я не делаю ничего полезного, — сказал наконец Джон. — Я думаю, что ты мог бы делать больше. Ты мог бы думать, предлагать варианты, включиться в анализ, а не просто— — Потому что ты не оставляешь места для вариантов блять! — Голос Джона поднялся на полтона, только на полтона, и сразу упал обратно. — Ты приходишь с готовым планом. Ты говоришь «иди туда, будь там, принеси это» да твою мать! Я пытался предлагать — ты говорил «это уже проверено» или «это не коррелирует с данными». Я перестал, потому что ты перестал слушать. — Я слушаю всегда. — Нет. Ты слышишь. Это разное. Линч смотрел на него. — То есть ты говоришь, что это моя вина. — Я не говорю, что это чья-то вина. Я говорю, что мне тяжело, и ты этого не видишь. — Конечно тяжело. Нам обоим тяжело. Именно поэтому я работаю, чтобы это закончить. — А мне ты не оставил ничего. Я прихожу утром и жду, что ты скажешь, где мне сегодня быть. Это не работа вместе. Это я хожу туда, куда ты показываешь. Сука. Линч открыл рот. — Джон, я объяснял тебе систему. Я давал тебе материалы, я просил твоего участия в конкретных— — Ты давал мне задачи. — Джон поставил кружку. — Ты не спрашивал, как я. Ты не спрашивал, что я думаю про петлю — не про данные, а просто что я думаю. Ты перестал со мной разговаривать. Ты разговариваешь с переменной. Дж. — восточный корпус, 15:00. Линч почувствовал, как в груди что-то сжалось — не больно, просто неприятно, как натянутая нитка. — Это несправедливо, — сказал он. — Возможно. — Я делаю всё, что могу. Я делаю это для нас обоих.. — Я знаю. — Джон говорил тихо, и чем тише его голос был, тем он был тяжелее. — Я знаю, что ты стараешься. Я просто больше не знаю, есть ли я в этом «нас». Ты смотришь на меня и видишь что-то, что мешает твоей работе. Ты это знаешь? — Ты не мешаешь— — Ты злишься, когда я делаю что-то не по плану. Ты злишься, когда я задаю вопросы. Ты злишься, когда я просто сижу и не делаю ничего. — Потому что мы можем использовать каждый день! — Я использую его так, как могу, Линч! — Это было чуть громче, и Джон сразу остановился, потом продолжил тише. — Я пытаюсь просто остаться нормальным. Пока ты строишь таблицы, я пытаюсь не потерять голову окончательно. Это тоже работа. Ты просто её не видишь, потому что она не влезает в твой блокнот. Линч смотрел на него. Труба в стене стучала. — Ты мог бы сказать это раньше, — сказал Линч наконец. — Я говорил. Ты не слушал. — Я— — Линч. — Джон встал. — Я не хочу сейчас спорить о том, кто прав. Я просто очень устал. Мне нужно, чтобы ты это знал. Линч смотрел на него. — Ладно, — сказал он. Это было не «я понимаю». Это было «ладно» — короткое, без продолжения. Джон кивнул, взял кружку, пошел к раковине, вылил остатки. — Я лягу, — сказал он. — Хорошо. Он лег. Линч повернулся к ноутбуку. В экране отражалась комната — тёмная, только лампа на столе — и силуэт Джона на кровати, неподвижный. Линч смотрел на таблицу и не видел цифр. Видел отражение. Дж. — восточный корпус, 15:00, отчет получен. Он закрыл ноутбук. На семьдесят первый день Линч не дал Джону никаких инструкций. Просто — не дал. Встал, взял рюкзак, сказал «я в библиотеку» и вышел. Без плана для Джона. Без списка точек. Просто вышел. В библиотеке он просидел три часа и почти ничего не написал. Перечитал старые записи. Перечитал гипотезу двенадцать. Смотрел в окно, где шел обычный октябрьский день с обычными людьми, которые не знали, что проживают его в семьдесять первый раз. Красная куртка в 9:17. Можно было не смотреть. Он посмотрел. Вернулся в общежитие в половине второго. Джон был в комнате — сидел за своим столом с открытым ноутбуком, что-то печатал. Он поднял голову. — Как библиотека? — Нормально. Ты что-то пишешь? — Да.. — Что? Джон немного помолчал. — Рассказ. Просто. Чтобы не сидеть. — Про что? — Про двух людей, которые застряли в одном месте и не знают, как выйти. Линч поставил рюкзак. — Понятно. — Не в смысле автобиографично. Просто метафора.. — Я понял. Джон снова начал печатать. Линч достал ноутбук, открыл, посмотрел на таблицу. Потом закрыл. — Покажешь? — спросил он. Джон перестал печатать. — Что? — Рассказ. Когда закончишь. Джон смотрел на него секунду. — Если хочешь. — Хочу. Они помолчали. В комнате было тихо — труба в стене не стучала в середине дня, только к ночи. За окном шелестело что-то, листья или ветер. — Ты поел? — спросил Линч. — Нет ещё. — Пойдем в столовую. Джон снова смотрел на него с тем же выражением, которое Линч разучился читать. Потом закрыл ноутбук. — Пойдем. На семьдесят пятый день они снова начали разговаривать. Не много — по меркам того, как это было в самом начале. Но разговаривать. Это не исправило ничего в таблице. Данные не изменились. Красная куртка шла в 9:17. Уведомление — в 7:43. Линч не знал, что с этим делать. Он открывал блокнот, смотрел на гипотезу двенадцать, закрывал. Снова открывал. Условие выхода связано с психологическим состоянием. Он всё ещё не умел это измерять. Но он начал замечать: когда Джон смеялся — нормально, без того короткого нервного выдоха — в комнате становилось чуть менее душно. Это было ненаучное наблюдение. Он не стал его записывать. На семьдесят восьмой день он снова отдал Джону список точек на кампусе. Привычка была сильнее намерения. Джон взял список, посмотрел на него, посмотрел на Линча. — Это нужно? — спросил он. — Я думаю, что да.. — Хорошо. Он пошел. Вернулся вечером. Лег на кровать. Очки снова запотели — с улицы в тепло. Он не снял их сразу, и несколько минут смотрел в потолок через мутные стекла, а потом снял и положил рядом, и лежал без них, щурясь немного. — Линч, — сказал он. — М. — Сколько ещё у тебя гипотез? — Четыре. — А если они все закроются? Линч не ответил сразу. — Не знаю, — сказал он. Это был первый раз за долгое время, когда он так ответил. Не знаю. Не «работаю над этим» и не «анализирую». Просто — не знаю. Джон кивнул. Надел очки обратно. — Хорошо, — сказал он тихо. — Просто хотел знать.. И они снова замолчали, и труба за стеной начала стучать — медленно, через равные промежутки, как что-то большое и терпеливое, которому некуда торопиться.

На восемьдесят первый день Линч не поменял свитер. Он заметил это только к обеду — когда наклонился за упавшей ручкой и увидел, что правый рукав заметно темнее левого, след от стола, и что вообще-то он в нём спал. И позавчера тоже в нём спал. И, кажется, вчера. Он поднял ручку и продолжил писать. Это было не намеренно. Просто у него к этому времени образовалась определенная экономия — времени, внимания, всего. Утро тратилось на пересмотр данных за прошлый цикл, первые два часа дня — на активную часть протокола, вечер — на запись и анализ. Переодевание где-то выпало. Еда тоже иногда выпадала — не полностью, просто сдвигалась, и он ел один раз вместо двух, и это было нормально, потому что физически нормально функционировалось. Джон принес ему бутерброд в половине третьего. — Ты не обедал, — сказал он. — Я поем позже. — Линч. — Джон поставил тарелку прямо на открытый блокнот. — Съешь сейчас. Линч посмотрел на тарелку, потом на Джона. Джон стоял и ждал. Белый свитер у него тоже был уже не первой свежести — вытянулся на манжетах, на левом плече едва заметное пятно от чая — но всё равно выглядел лучше, чем зеленый на Линче, который превратился в нечто неопределенного цвета с непонятной геометрией складок. — Спасибо, — сказал Линч. — Угу. Джон ушел. Линч съел половину бутерброда, потом забыл про вторую половину, потом вспомнил через час, когда хлеб уже засох. Четыре последних гипотезы закрылись за одиннадцать дней. Одиннадцатая — на восемьдесят третий день, когда Линч попробовал полное бездействие: они с Джоном весь день просидели в комнате, не выходя никуда, не говоря почти ничего, в попытке дать петле «пустой» день без каких-либо действий. Результат — сброс, как обычно. Двенадцатую Линч закрывал дольше всего. Психологическое состояние как триггер. Он пробовал варианты: день в максимально позитивном ключе — они с Джоном ели хорошую еду, гуляли, смотрели что-то вечером. День в намеренно плохом — он нагружал себя работой до изнеможения. День в состоянии намеренного безразличия, когда он старался ни о чём не думать и ни к чему не стремиться. Ничего не менялось. Тринадцатую и четырнадцатую он закрыл быстро — они были, честно говоря, слабыми гипотезами, которые он держал в резерве, понимая, что они, скорее всего, ничего не дадут. И они не дали. На девяносто второй день он сидел перед открытым блокнотом и смотрел на пустую страницу. Резерв закончился. Он перелистал назад, через все страницы, с самого начала. Первые аккуратные записи с ровными полями. Потом более плотные, когда он начал экономить место. Потом страницы, где поля исчезли совсем, и цифры шли вплотную к краю. Потом — последние недели, где почерк стал мельче и тверже, как будто рука сжималась, пока писала. Четырнадцать гипотез. Десятки протоколов. Сотни зафиксированных переменных. Он закрыл блокнот. На девяносто третий день он встал в пять утра. Не потому что выспался. Просто больше не лежалось. Он сидел на кровати в темноте и слушал.. Труба в стене не стучала в такую рань. За окном было темно. Джон спал — слышно было ровное дыхание через стену, которая между их кроватями, разделённая шкафом. Линч надел очки и пошел умыться. В зеркале над раковиной он остановился. Он не смотрел в зеркало давно. Не специально избегал — просто не было повода, он умывался и шел, не задерживаясь. Сейчас он посмотрел. Темные волосы выросли настолько, что начали завиваться у ушей и на шее — стрижка явно вышла за пределы того, что было в начале октября. Под глазами что-то темное. Сами глаза — Линч смотрел на них и думал, что они выглядят странно. Слишком сосредоточенно для человека, который стоит в ванной в пять утра. Как будто даже здесь что-то высчитывают. Он умылся холодной водой. Холодная вода в этом здании была всегда — это он знал точно. Вернулся в комнату. Сел за стол. Открыл ноутбук. Таблица была на экране — он не закрывал её, наверное, уже несколько недель. Просто сворачивал и разворачивал. Он смотрел на неё примерно двадцать минут. Потом закрыл. День девяносто третий проходил, как проходили все. Уведомление в 7:43 — Линч не спал уже два часа к этому моменту. Джон с холодной водой. Аллея с кленами. Красная куртка в 9:17. Линч шел по кампусу и смотрел на всё это — на людей, которые шли на пары и не знали, что никуда не идут, на октябрьское небо, на листья, которые за три месяца не опали окончательно, потому что не было «следующего дня», чтобы облететь, — и у него внутри было что-то тихое и очень плохое. Не паника. Паника — это движение. Это было наоборот — полная остановка где-то под рёбрами. Он остановился посреди аллеи. Красная куртка скрылась за углом корпуса. Кто-то прошел мимо. Листья шелестели. Джон догнал его — он шел чуть позади, как всегда в последнее время, уже не полшага, а полноценный шаг. — Что? — спросил он. — Ничего. — Ты остановился. — Я знаю. Извини. Линч пошел дальше. Джон шел рядом — уже рядом, не сзади — и молчал. Они дошли до главного корпуса. Линч открыл дверь, и они вошли в тепло коридора, и звуки сразу стали глуше — разговоры где-то вдали, шаги по линолеуму, чей-то телефон. Всё как через вату. Линч остановился снова. Уже в коридоре, у стены с доской объявлений — три объявления, одно про сдачу крови, одно про хор, у третьего половина бахромы оторвана — он остановился и просто стоял. Джон остановился рядом. — Линч, — сказал он тихо. — Не сейчас. — Хорошо. Они стояли. Мимо проходили люди, огибая их. Кто-то бросил взгляд — два парня у стены, один в мятом зеленом свитере, второй в белом, оба просто стоят — и пошел дальше. — Резерв закончился, — сказал Линч. — Что? — Гипотезы. Четырнадцать. Все закрыты. Джон ничего не сказал. — У меня нет следующего шага, — сказал Линч. Он говорил ровно, без интонации. Просто констатировал. — Я проверил всё, что мог придумать. Я проверил физические переменные, поведенческие переменные, временны́е, пространственные. Ничего не работает. У меня нет больше версий. — Линч— — Девяносто три дня. — Он смотрел на доску объявлений. Три объявления. Одно про сдачу крови. — Девяносто три дня, и я стою там же, где стоял в первый. — Это не— — Я не смогу нас вытащить, — сказал он. — Я пробовал всё. У меня не получилось. Он сказал это и замолчал. Это было странно — произносить это вслух. Не писать в блокнот, не думать в одиночестве в пять утра. Просто — сказать. Джон молчал рядом. Линч слышал его дыхание — чуть сбившееся, как всегда, когда он волновался, и запотевшие очки снова немного замутнели от этого. Он не снял их. — Пойдем, — сказал наконец Джон. — Куда. — Просто пойдем. Они вышли из корпуса обратно на улицу, и холод ударил сразу — не резко, приглушённо, как всё остальное в этот день. Они шли без направления. Джон просто пошел, и Линч пошел рядом. Линч не помнил, когда в последний раз шел без направления. Они обошли корпус с другой стороны, там был маленький двор, который Линч фиксировал в таблице как «точка Б» — сейчас это был просто двор, с лавочкой и тремя деревьями, одно почти голое. Они прошли мимо. Вышли на другую аллею — не ту, с кленами, другую, короче и уже. Листья под ногами шелестели. Не громко. Как будто издалека. — Ты помнишь первый день? — спросил Джон. — Да. — Когда ты понял, что что-то не так? — Утром второго дня. Когда ты сказал про холодную воду. — Я говорю это каждое утро. — Я знаю. Именно поэтому и понял. Джон чуть усмехнулся — Линч услышал это, не увидел. — Я сначала подумал, что ты просто не выспался. — Я знаю. Ты сказал. — Я тогда не воспринял серьёзно. — Это нормально. — Нет. — Джон остановился. Линч остановился тоже. — Нет, не нормально. Ты пришел ко мне с этим, и я сказал «ну дежавю». И потом первую неделю я прогуливал и ел пиццу, пока ты строил схемы. Это не нормально. Линч смотрел на него. — Ты не был обязан сразу— — Я был обязан быть рядом. Я был рядом физически. Это разное. Они молчали. Где-то — далеко, за корпусами — кто-то смеялся. Звук шел как через закрытое окно. — Пойдем сядем, — сказал Линч. Лавочка в маленьком дворе была холодная, и Линч это почувствовал сразу, как сел. Не сквозь свитер — он давно перестал замечать холод сквозь свитер — а через джинсы, по-настоящему. Джон сел рядом. Близко — плечом к плечу. Они смотрели на дерево напротив. Почти голое. Несколько листьев держались на самых верхних ветках, упрямо. — Расскажи мне, — сказал Джон. — Что? — Что ты думал. Всё это время. Не про данные. Про себя. Линч помолчал. — Это не важно. — Линч. — Это правда не важно. То, что я думал про себя, не имело отношения к задаче. — А сейчас? Сейчас задача есть? Линч не ответил. — Тогда расскажи. Мне.. Твоему приятелю. Было тихо. Ветер прошел — не резко, просто воздух сдвинулся, листья на верхних ветках качнулись. Один упал. Лег на землю, и больше ничего не менялось. — Я думал, что найду ответ, — сказал Линч. — Я думал — если методично, если правильно, если не упустить ничего — то найду. Это работало раньше. Всегда работало. Я нахожу ответы. Это то, что я умею делать. — А здесь не получилось. — Здесь не получилось. — И это тебя пугает. Линч посмотрел на дерево. — Это меня бесит, — сказал он. — Я злюсь. На себя. За то, что не могу. За то, что уже три месяца не могу, и каждый день это становится очевиднее, и я всё равно продолжаю, потому что единственная альтернатива — признать, что у меня нихуя не получается и никогда не получится. — Он остановился. — Вот там страх. Не в том, что мы застряли. В том, что я ошибся. Что я не тот, за кого себя принимаю. Джон слушал. Не перебивал — просто слушал, и Линч слышал его дыхание рядом, ровное, почти. — Ты думал, что я мешаю, — сказал Джон. — Да. — Говори. — Я думал... — Линч потер переносицу. — Я думал: он истерит, он ленится, он не помогает, он только жалуется. Я думал, что без тебя было бы проще, потому что я мог бы полностью контролировать протокол, без переменной, которая не работает по плану. — И? — И это было несправедливо. Я знаю. — Не несправедливо. — Джон говорил тихо, без злости. — Просто неправда. — Я знаю, что неправда. — Нет. — Джон повернул к нему голову. — Ты не знал тогда. Ты правда думал, что я переменная, которая мешает. И я ничего не сделал, чтобы ты думал иначе. Линч посмотрел на него. — Ты пытался.. — Один раз. Нормально пытался один раз, когда сказал тебе про «контрольную группу». Потом я просто.. сдался. Решил: раз он такой умный, он без меня справится, а я буду ходить куда говорят и не мешать. — Джон смотрел на дерево. — Это было удобно, понимаешь? Мне не нужно было пробовать. Не нужно было предлагать что-то и слышать, что это уже проверено. Просто — жди, что скажут, делай, что говорят. Я прятался от тебя за тобой же. — Ты не прятался. — Прятался. За тебя. За твой ум. Я убедил себя, что ты — гений, который знает ответы, и мне просто нужно не мешать. И это было ложь, которая мне подходила, потому что избавляла меня от необходимости что-то делать самому. Линч молчал. Дерево стояло напротив. Несколько листьев на верхушке. — Ты не гений, который знает ответы, — сказал Джон. — Ты просто человек, которого я знаю уже долго, и который очень боится ошибиться, и который всё равно пробовал. Каждый день. Три месяца. Один. — Не один. — Один, Линч. — В голосе не было укора, просто — факт. — Я был рядом. Физически. Но ты был один.. Линч смотрел в землю. Листья под лавочкой, мокрые, темные, прилипшие к асфальту. — Мне жаль, — сказал он. — Мне тоже.. Они помолчали. Первым заговорил снова Джон. — Можно я скажу тебе кое-что дурацкое? — Говори. — Я соскучился по тебе. — Он произнес это ровно, без пауз. — Не сейчас.. Раньше. Недели три назад я понял, что соскучился по тебе, хотя ты был в той же комнате. Это было очень странное чувство. Линч посмотрел на него. — Я не уходил. — Нет. Но тебя не было. Ты был вот тут, — Джон показал рукой — неопределённо, вперёд, — где-то в своих таблицах. И я не мог туда попасть. Потому что ты не пускал. — Ты мог сказать. — Мог. Не сказал. Проще было злиться молча. — Ты злился? — Конечно злился. Ты обращался со мной как с мебелью, Линч. Удобная мебель — стоит, не мешает, иногда полезна. Линч закрыл глаза. — Я знаю. — И я злился на себя тоже. За то, что позволял. За то, что не говорил. За то, что мне было проще быть мебелью, чем настаивать. — Ты говорил. Один раз. — Один раз — это мало. — Мне хватило бы одного раза, если бы я слушал. Джон немного помолчал. — Ты слушал, — сказал он. — Помнишь, на следующий день ты пришел без инструкций? Просто сказал «я в библиотеку» и ушел. — Помню. — Это был ответ. По-своему. — Плохой. — Зато твой. Линч посмотрел на него. Джон смотрел вперёд — на дерево, на двор, на небо, которое было серым, не темным, просто октябрьским. Слёзы катились по пухлым щекам Джона. — Я не умею иначе, — сказал Линч. — Я умею анализировать. Умею строить схемы. Когда не работает — строю другую. Когда страшно — превращаю страх в задачу и решаю задачу. Это всё, что я знаю. — Я понимаю. — Это иногда неудобно для людей рядом. — Иногда. — Джон повернулся. — Но это ты. Это не плохо само по себе. — Я три месяца смотрел на тебя и видел слабое звено. — Да. — Это плохо. — Да. И я три месяца смотрел на тебя и видел человека, который вытащит нас без моей помощи, и использовал это как причину ничего не делать. Это тоже плохо. Мы оба облажались. Линч коротко выдохнул. — Кретины. — Конкретные, — сказал Джон. И они замолчали снова, тишина стояла как что-то твёрдое между ними. — Расскажи мне про утро первого дня, — сказал Линч. — Ты имеешь в виду — как я это воспринял? — Да. Джон немного подумал. — Я не воспринял, — сказал он. — Вообще.. Ты мне объяснил, я сказал «дежавю», ты не согласился, мы пошли на лекцию. Я думал, что ты просто параноишь немного. Потом второй день. Третий. Я начал, не верить, но замечать. Что одно и то же. Снова и снова. И это было, — он поискал слово, — не страшно сразу. Сначала смешно почти. Потом странно. Потом, я не знаю. Потом стало тяжело, и я не понял, когда именно.. — Когда? — Где-то на второй-третьей неделе. Когда я понял, что не могу никому позвонить по-настоящему. Что мама не знает, что мы тут. Что никто не знает. — Он снял очки, протер их о свитер, надел обратно. — Ты помнишь, я хотел позвонить домой? — Помню. — Ты сказал «это не продуктивно». — Да. — Это была единственная вещь, которую я тогда хотел. — Не злобно. Просто. — Поговорить с кем-то, кому мы нужны. Просто чтобы она услышала мой голос и сказала что-нибудь нормальное про нормальную жизнь. Линч смотрел на Джона. — Ты всё равно позвонил? — спросил он. — Пару раз. Когда ты уже спал. — И? — И она говорила про то, что дома всё хорошо, спрашивала, как у нас, я говорил «хорошо, мам», она говорила «ну и ладно, звони». — Джон хмыкнул — тихо. — На следующий день она этого не помнила. Но я помнил. Этого хватало. Линч смотрел на него ещё секунду. — Прости, — сказал он. — За что? — За «не продуктивно». — Принято. Они снова помолчали. Где-то за корпусом прошёл ветер — они услышали его раньше, чем почувствовали, шорох по кронам деревьев за стеной. — Линч, — сказал Джон. — М. — Как ты выглядишь со стороны. Ты это понимаешь? — Я видел себя в зеркале сегодня утром. — И? — Неприятно. — Когда ты последний раз спал больше пяти часов? — Не помню точно. — Когда последний раз нормально ел? — Ты принёс бутерброд вчера. — Это не нормально поел, это бутерброд. — Джон говорил без раздражения — спокойно, как говорят с кем-то, кого давно знают. — Линч. Ты выглядишь как человек, которого вытащили из воды и забыли сказать, что он уже на берегу. Ты до сих пор гребёшь. Линч не ответил. — Я тоже, — добавил Джон. — Я гребу в другую сторону — от всего подальше. Но тоже гребу. — Метафора хорошая. — Мне можно. Линч посмотрел на него — и Джон смотрел на него, и они несколько секунд просто смотрели, и Линч подумал, что давно не смотрел на Джона как на человека. Просто смотрел. Белый свитер с вытянутыми манжетами, очки, которые снова немного замутнели, левый угол рта чуть выше правого — это всегда было так, это была просто его лицевая асимметрия. — Мне страшно, — сказал Линч. — Я знаю. — Не в смысле — сейчас. Всё время. С первого дня. Я строил таблицы, потому что когда я строю таблицы — страшно как будто меньше. Занято что-ли. — Он говорил ровно, не потому что хотел говорить ровно, а потому что по-другому не умел. — А сейчас таблицы кончились. И страшно.. то же самое.. Просто деть некуда. — Деть сюда, — сказал Джон. — Что? — Говори мне. Это никуда не надо деть. Просто говори мне. Линч смотрел на него. — Я не умею просто говорить. — Ты сейчас говоришь. — Это другое. — Чем другое? — Это — объяснение ситуации. Я умею объяснять ситуацию. Я не умею— — Линч. — Джон говорил очень тихо. — Ты не должен уметь. Просто — говори. Что думаешь. Что угодно. Я никуда не ухожу. Холод шел от лавочки снизу. Небо над двором было ровным, серым, без движения. — Я думаю, что мы здесь навсегда, — сказал Линч. — Иногда думаю. Что это не кончится, потому что условие выхода — это что-то, что я не могу найти в принципе. Что я смотрю не туда. Что я вообще не тот человек, который должен это решать. — Ты думаешь, что кто-то другой справился бы? — Да. — Кто? — Не знаю. Кто-то, кто умеет — по-другому. Не через схемы. Джон кивнул медленно. — А я думаю, что кто-то другой бросил бы на третьей неделе. — Он говорил без интонации убеждения — просто говорил. — Ты не бросил. Ты три месяца каждый день вставал и придумывал что-то новое, даже когда очевидно было, что не работает. Это не мало. — Это не помогло. — Ещё неизвестно. — Джон— — Ещё неизвестно, — повторил он. — Мы ещё здесь. День ещё идёт. Линч посмотрел на небо. — Я не знаю, что делать дальше, — сказал он. Просто сказал. Без попытки за этим что-то поставить. — Я тоже не знаю. — Это не успокаивает. — Нет. Но зато мы оба не знаем. Это лучше, чем ты один не знаешь. Линч ничего не сказал. Они сидели. Потом Джон встал и сказал: «Пойдём поедим нормально», — и Линч встал тоже. Они пошли не в столовую — Джон выбрал другое место, маленькая точка с сэндвичами в подвале гуманитарного корпуса, куда они ни разу не ходили, потому что она не была в первоначальном маршруте, и Линч никогда не включал её в протоколы. Там было тепло и тесно и пахло хлебом и кофе. Они взяли по сэндвичу и кофе и сели за маленький стол у стены. Линч ел медленно. Сэндвич был с чем-то острым — он не спросил, с чем, просто взял, что дал Джон. Острое было хорошо. Он давно ел что придётся. — Ты помнишь, — сказал Джон, — в самом начале, когда мы ещё не понимали нормально, что происходит. Ты тогда взял два блокнота сразу. — Помню. — Один для таймингов, один для наблюдений другого рода. Ты так сказал. — Да. — Что было во втором? — Как ведёт себя петля в зависимости от типа вмешательства. — И что ты там заметил? Тогда, в самом начале. Линч подумал. — Что некоторые вещи повторяются дословно, а некоторые — только по смыслу. Что у нас есть выбор действовать иначе, и от этого что-то меняется, не петля, но то, как мы её переживаем. — Вот. — Что — вот? — Это и есть ответ. Не на петлю. На нас. Линч смотрел на него. — Некоторые вещи повторяются дословно, — сказал Джон медленно, как будто формулировал на ходу, — и мы не можем это изменить. Но то, как мы это переживаем — меняется. И это единственное, что у нас есть. — Я проверял психологическое состояние как переменную, — сказал Линч. — Ты проверял его как протокол. «День в позитивном ключе». Это не то же самое, что — просто быть честным. С собой и со мной. Линч смотрел на кофе. — Это не измеримо. — Нет. — Я не умею работать с тем, что не измеримо. — Линч. — Джон поставил кружку. — Ты только что, на лавочке, сказал мне, что тебе страшно. Ты не измерял. Ты просто сказал. И что? — И ничего. — Правда ничего? Линч остановился. Было — что-то. Не «ничего». Что-то очень маленькое, но — было. Как будто что-то, что давило изнутри весь день, немного отступило. — Немного легче, — сказал он. — Вот. — Это не решение. — Не решение. Но это что-то. Линч смотрел на него. — Ты думаешь, это условие, — сказал он. — Я не знаю, что условие. Я не умею думать в терминах условий. Я думаю — нам нужно было это сделать давно. Для нас.. — А петля? — Посмотрим, — сказал Джон.. Они провели там дольше, чем нужно было для обеда. Просто сидели. Люди приходили, уходили. Кто-то смеялся у стойки. Кофемашина шумела. Линч рассказал про гипотезу двенадцать — подробно, не как данные, а как он её думал. Как он в какой-то момент понял, что она, наверное, правильная, но не смог найти, как с ней работать. Джон слушал по-настоящему, иногда задавал вопросы, конкретные, и Линч неожиданно понял, что Джон думает о петле по-другому, другими словами и образами. Линч посмотрел на него. Джон смотрел обратно с тем выражением, когда он ждёт, и Линч почти улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. — О, прогресс..

***

Они вышли из подвала, когда за окном начало темнеть — рано, по-октябрьски. Линч не смотрел на часы. Не потому что не хотел — просто не думал. Первый раз за очень долгое время он не думал о времени. Шли обратно через кампус. Аллея с кленами — не обходили, просто шли, листья под ногами. — Линч, — сказал Джон. — М. — Мы выйдем. Линч посмотрел на него. — Ты не знаешь этого. — Нет. Но я так думаю. — Это не аргумент. — Я знаю. — Джон шел рядом, руки в карманах, плечи чуть подняты от холода. — Это просто — я так думаю. Можно? Линч помолчал. — Можно, — сказал он с искренней ухмылкой. Они дошли до общежития. Поднялись на этаж. В коридоре пахло чьей-то едой и стиральным порошком, и эти запахи Линч тоже знал наизусть, но сейчас они просто были — фон, не раздражающий. В комнате Джон включил свет — не верхний, маленькую лампу на своём столе. Линч снял рюкзак, поставил к стене. — Ты устал? — спросил Джон. — Да. — По-настоящему устал, или «четыре часа и снова работать»? — По-настоящему. — Тогда ложись. — Рано ещё. — Линч. — Правда рано. — Ты встал в пять утра и не спал нормально месяц. Ложись. Линч посмотрел на него. — А ты? — И я лягу. Не прямо сейчас. Немного посижу. Линч сел на кровать. Снял очки — они всегда первыми, привычка. Положил на тумбочку. — Джон, — сказал он. — М. — Прости меня. За всё это. За то, что смотрел на тебя как на переменную. За то, что давал тебе расписания. За «это не продуктивно» и за то, что перестал разговаривать с тобой как с человеком. Джон повернулся от стола. — Принято, — сказал он. — Прости меня за то, что спрятался. За то, что решил, что ты справишься один, и использовал это как отговорку. За то, что молчал, когда надо было говорить. — Принято. Линч лег. Не под одеяло — просто так, на спину, голова на подушке. Потолок был белый и ровный, одна трещинка у угла, которую он тоже знал наизусть. — Который час? — спросил он по привычке. — Не знаю. Я не смотрел. Линч потянулся за телефоном, потом остановился. — Ладно, — сказал он. — Неважно. Джон посмотрел на него. — Это первый раз, когда ты сказал «неважно» про время. — Да.. — Как ощущение? — Странное. — Линч помолчал. — Нормальное. Они сидели рядом — на кровати, плечо к плечу, не специально, просто так вышло, когда Линч сел. Лампа гудела едва слышно. За стеной кто-то ходил, медленно, в ночных тапках. — Линч. — М. — Я рад, что мы сегодня поговорили. — Я тоже. — По-настоящему? — По-настоящему.. Джон кивнул. Не сказал больше ничего. Они сидели, и было тихо, и Линч думал — ни о чём конкретном, просто думал, и мысли шли медленно, без направления, как облака в безветренный день. Потом Джон лег, прямо так, не уходя на свою кровать, просто лег рядом, поверх одеяла, и Линч лег тоже, и они лежали плечом к плечу и смотрели в потолок, и трещинка в углу была на месте, как всегда. Где-то далеко за окном, за корпусами, прошел ветер. Сюда он не дошел. Просто слышно было, как он идёт по верхушкам деревьев, далеко, приглушённо. Он не думал о таблице. Не думал о гипотезах. Не думал о 7:43 и красной куртке и тридцати семи «итак». Он думал рядом. Это слово. Рядом. Потом перестал думать вообще. Линч проснулся от тишины. Он не сразу понял, что это за тишина. Лежал с закрытыми глазами и слушал её, она была другой. Он открыл глаза. Потолок. Трещинка в углу. Подождал.. Ничего. Он подождал ещё — семь сорок три, семь сорок три, семь сорок три — и тишина не нарушилась. Он лежал и считал секунды, и секунды шли, и уведомления не было. Не было уведомления. Он сел. Очки — тумбочка, привычка. Надел. Рядом лежал Джон — поверх одеяла, как улёгся вечером, лицом вверх, очки сдвинуты набок от сна. Дышал ровно. Линч посмотрел на телефон. Восемь шестнадцать. Восемь шестнадцать. Он смотрел на цифры. Они не менялись. Потом они стали восемью семнадцатью. Восемь семнадцать. — Джон, — сказал он. Тот не проснулся. — Джон. — М. — Не открывая глаз. — Сколько сейчас времени. — Откуда я знаю. — По телефону. — Линч, я сплю. — Посмотри на телефон. Джон открыл один глаз. Нашарил телефон — он лежал между ними, он тоже не уходил на свою кровать, просто так и остался. Поднял. Посмотрел. Замер. Он сел медленно, не отрывая взгляда от экрана. — Линч. — Да. — Это. — Да. — Это другое время. — Восемь семнадцать. — Восемь семнадцать, — повторил Джон. Просто повторил, без интонации, как проверял слово на прочность. Линч встал. Подошел к окну. За окном был двор. Тот же двор — клёны, фонари, которые уже выключились. Один клён почти голый. Несколько листьев на верхушке. Он смотрел на них. Потом один упал. Просто упал — медленно, поворачиваясь, — и лёг на землю, и это был другой лист, не тот, что вчера. Потому что вчера уже было, и этот лист упал сегодня, и сегодня было другим. — Джон, — сказал Линч. Голос у него был ровный — не потому что он контролировал, а потому что внутри было что-то слишком большое для интонации. — Иди сюда. Джон встал. Подошёл. Встал рядом. Они смотрели в окно. Двор. Клёны. Ещё один лист на верхушке — висел, держался. — Это другой день, — сказал Джон. — Да. — Мы вышли..? — Кажется, да.. Джон ничего не сказал секунд десять. — Линч. — М. — Что. Мы. Сделали. — Не знаю, — сказал Линч честно. — Не знаю, что именно сработало. Может, ничего из того, что я пробовал. Может, вчера. Может, просто — время пришло. — Тебя это злит? Линч подумал. — Нет, — сказал он. — Нет, не злит.. Джон посмотрел на него. — Серьёзно? — Серьёзно. Мне неважно, что именно. Важно — что другое время. — Он посмотрел на двор. Лист на верхушке ещё держался. Джон медленно выдохнул. Потом он сделал что-то неожиданное — опустился прямо на пол, у окна, спиной к стене, и сидел там. Линч посмотрел на него сверху. Потом тоже сел. Рядом, у стены, плечо к плечу. За окном двор жил своим утром. Кто-то прошел внизу они услышали шаги по асфальту. Птица где-то. Ветер настоящий, другой, не тот, что вчера. — Джон. — М. — Ты сказал вчера, что думаешь, что мы выйдем. — Сказал. — Откуда ты знал? — Я не знал, — сказал Джон. — Я просто хотел, чтобы ты не думал об этом следующие несколько часов. Линч посмотрел на него. Джон смотрел в окно. Всё то же. Но другое.. Они сидели у стены, плечом к плечу, в свете октябрьского утра, которое было другим утром, первым другим за три месяца. За окном шёл обычный день — чужой, живой, идущий своим ходом вперёд. Никуда не торопясь, они сидели и смотрели на него..