Западный корпус

      В воздухе пахло стерильной чистотой и деньгами — тем особым, безликим ароматом элитных отелей, где каждая вещь лежит на своем месте, а лишних звуков не существует.        Чонвон стоял у панорамного окна пентхауса, наблюдая, как утренний город медленно пробуждается, утопая в молочной дымке. Его отражение в стекле казалось чужим: идеально уложенные волосы, безупречный костюм, прямая спина. Картинка, не имеющая отношения к нему настоящему.       — Скоро начнется школа. Надеюсь, ты готов к учебе, — раздался за спиной голос матери.       В нем не было тепла. Только холодная, отточенная годами деловая нотка. Она разговаривала с ним так, будто утверждала план предстоящего совещания с партнерами, а не желала доброго утра сыну.       Он медленно выдохнул, на секунду позволив себе закрыть глаза. Раз, два, три. Когда он обернулся, на его лице уже сияла идеальная, выверенная до миллиметра улыбка.       — Конечно, — ответил он. Голос прозвучал мягко, даже радушно. Никто бы не заподозрил фальши.       Мать, наконец, оторвала взгляд от планшета и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло удовлетворение — ровно на секунду, прежде чем она снова превратилась в статую из брендовой одежды и усталости.       — Отлично, — произнесла она с улыбкой, которая коснулась только губ.       Чонвон смотрел, как она выходит из комнаты, оставляя за собой шлейф французских духов. Как только дверь закрылась, его улыбка исчезла, словно её и не было.       Он устал.       Устал от этой бесконечной лжи, от роли «идеального сына», которую играл так долго, что почти забыл, кто он на самом деле.       Он подошел к столу и провел пальцами по стопке учебников. Элитная школа «Рози», говорят, что там строят новые корпусы, как общежитие. Новые лица, может быть новые знакомства…Возможно, там, вдалеке от вечно недовольного взгляда матери, можно будет хотя бы выдохнуть свободнее.

***

      Особняк семьи Пак гудел, как потревоженный улей. Голоса охраны и служанок эхом разносились по мраморным коридорам, сталкиваясь с лепниной на высоких потолках и теряясь в бесконечных анфиладах комнат.       — Юный господин Пак! Юный господин Пак, умоляю вас, спуститесь немедленно!       Джей сидел на пыльном полу чердака, прислонившись спиной к старому роялю, который не настраивали уже лет десять.        Вокруг него громоздились забытые вещи: картины в тяжелых рамах, сломанные канделябры, коробки с чьими-то детскими воспоминаниями. Здесь пахло деревом, временем и запретом. Именно это привлекало его больше всего.       В его руках была старая гитара с лопнувшей струной. Он легонько провел пальцем по грифу, и инструмент издал глухой, жалобный звук.       — Идите и скажите отцу, что меня не нашли, — крикнул он в сторону двери, не повышая голоса, но с тем тоном, которая заставляла прислугу нервничать еще больше.       Он знал, что его ищут. Знал, что отец, скорее всего, уже в ярости. Но именно это чувство — холодящее кровь предвкушение скандала — заставляло его сердце биться чаще.       Если он будет идеальным, отец не заметит его.       Если он будет тихим и послушным, его существование сольется с обоями.       Но если он нарушает правила, если он ведет себя неподобающе наследнику миллиардера, отец вынужден обратить на него внимание. Даже если это внимание — гнев.       Джей откинул голову назад, глядя на паутину под самой крышей, и горько усмехнулся. «Душа желает музыки», — мысленно оправдал он свой побег, но в глубине души знал: душа желает лишь одного — быть замеченным.

***

      — Дорогой, разве ты не переусердствуешь с Сонхуном? Он только проснулся.       Голос матери дрожал, в нем смешались страх и мольба. Она стояла у кресла, нервно теребя край шелкового халата. Её взгляд был прикован к окну, за которым разворачивалась привычная, но от этого не менее жестокая утренняя церемония.       — Молчать!       Резкий, как выстрел, голос мужчины заставил женщину вздрогнуть и отступить на шаг. Мужчина поднялся с дивана, его массивная фигура, закаленная годами военной службы, нависла над гостиной.       — Ему уже восемнадцать! — отчеканил он каждое слово, будто отдавал приказ на плацу. — Он должен привыкнуть к своей рутине. В армии никто не спрашивает, хочешь ты бежать или нет.       Сонхун слышал их разговор сквозь шум в ушах. Его легкие горели, мышцы ног налились свинцовой тяжестью. Он бежал по размеченному отцом кругу во дворе уже сорок минут. Утренняя жара, даже несмотря на ранний час, была невыносимой. Воздух казался густым и вязким, как патока, и каждый вдох давался с трудом.       Он не понимал. Отец ушел в отставку три года назад, но военные порядки не просто остались — они въелись в плоть этой семьи, подчинив себе всё: расписание, еду, сон и, конечно, жизнь единственного сына.       Но Сонхун не хотел быть солдатом. Он хотел лежать в прохладной постели, слушать музыку, смотреть на проплывающие облака. Он хотел просто отдохнуть хотя бы один день.       Но его тело продолжало двигаться по кругу. Ноги сами выбивали ритм, подчиняясь приказу, отданному много лет назад. Спортивная форма промокла насквозь, капли пота стекали по вискам, смешиваясь с соленой влагой, которую он никогда бы не назвал слезами.

***

      Свет софитов слепил глаза. Сону моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на экране монитора, где его собственное лицо смотрело на него в сотый раз за сегодня.       — Ну как? — спросил он, и в его голосе проскользнула едва заметная мольба о пощаде.       Мать, сидевшая в кожаном кресле режиссера, даже не подняла на него глаз. Она перематывала запись вперед-назад, ее тонкие пальцы с идеальным маникюром барабанили по столу.       — Позор! — Ее голос взорвал тишину студии. — Ты даже улыбнуться нормально не можешь!       Сону открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Телефон, который секунду назад был в ее руках, полетел в него быстрее, чем он успел среагировать. Тяжелый угол корпуса с глухим ударом пришелся прямо в лоб. Боль вспыхнула яркой звездой, перед глазами на миг потемнело. Съемочная группа замерла, никто не посмел издать ни звука.       — Но я устал, — прошептал Сону, прижимая ладонь к ушибленному месту. Под пальцами он почувствовал, как начинает разрастаться шишка.       — Устал? — Мать, наконец, поднялась. Она была прекрасна в своем гневе — статусная женщина, привыкшая к покорению вершин. — Это не мешает записать красивую запись. Публике плевать, устал ты или нет. Им нужна идеальная картинка, Сону, а ты с каждым дублем выглядишь все более… посредственно.       Она произнесла это слово так, будто оно было хуже любого ругательства.       Сону опустил голову. В отражении черного экрана камеры он увидел мальчика с потухшими глазами и быстро краснеющей ссадиной на лбу.       Ему было всего семнадцать, но в зеркале отражался старик, который устал от жизни еще до того, как она началась по-настоящему.

***

      — Юный господин Ли.       Голос дворецкого прозвучал ровно в семь утра, как всегда, без единой секунды опоздания. Хисын открыл глаза и тут же пожалел об этом. Голова была чугунной, веки налились свинцом, а тело отказывалось подчиняться, будто его выжали и оставили сушиться на солнце.       Он помнил, как лег. Точнее, как рухнул лицом в учебник по математике. На часах было три часа ночи или утра. Разница уже давно стерлась.       — Госпожа заказала вам новые тесты по химии, — продолжил дворецкий, бесшумно ставя на тумбочку поднос с завтраком, который Хисын вряд ли сможет проглотить. — Она сказала, что ждет результаты вечером.       Хисын медленно сел на кровати, чувствуя, как мир вокруг плывет. С утра — и сразу химия? Он даже не успел переварить вчерашнюю математику, которую зубрил до потери пульса. Стопки задач, формулы, графики — они все еще плавали перед глазами, смешиваясь с бледным утренним светом.       — Передайте ей, что я понял, — выдавил он из себя, и голос прозвучал хрипло, как у выздоравливающего.       Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали. Ему казалось, что его тело — это перегруженный сервер, который вот-вот зависнет. Если так пойдет дальше, он просто выключится. Но мать, кажется, не замечала, что ее сын — не машина для сдачи экзаменов.       Хисын взял кружку с водой, но рука дрогнула, и жидкость плеснулась на стол.       Он замер, ожидая, что сейчас вбежит мать и устроит скандал, но в комнате было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды до очередного испытания.

***

      Джейк спустился в столовую ровно в 8:30, как всегда. Большой дубовый стол, накрытый на двадцать персон, сегодня был пуст, как и вчера, и как позавчера.       Он сел на свое обычное место во главе стола, хотя это место по этикету принадлежало отцу. Слуги бесшумно расставили перед ним тарелки: идеально приготовленный омлет, свежие фрукты, сок.       — Мама связывалась с вами? — спросил он, даже не надеясь на положительный ответ. Его голос прозвучал равнодушно — навык, который он отточил за последние месяцы.       Дворецкий, мужчина с лицом, не выражающим эмоций, отрицательно покачал головой.       — А отец?       — Господин Шим прислал сообщение, что на следующей неделе у него важные переговоры в Сингапуре. Он просил передать, что гордится вами.       Джейк отрезал кусочек омлета, поднес ко рту, но жевать не стал. Гордится — интересное слово для человека, который не видел своего сына полгода.       Он посмотрел на стул напротив. На нем лежала салфетка — та самая, которую мать любила поправлять перед ужином. Из нет уже как полгода; шесть месяцев, двадцать три дня и… он посмотрел на часы. Семь часов без единого звонка.       Они уехали в командировку, обещав вернуться через две недели. А потом просто… растворились. Их голоса стали голосами из динамика телефона, их лица — размытыми картинками в новостных сводках.       — Это нормально, вообще? — прошептал он в пустоту, но никто, даже верные слуги, не решился ответить.

***

      Отец сидел в своем кабинете, погруженный в сизый дым сигары. На столе перед ним громоздились контракты, позади — весь мир, который можно купить за деньги, но сейчас Ни-Ки ненавидел этот мир.       — Пап, я хотел бы… — начал он, собрав всю смелость, на которую был способен.       Отец даже не дал ему закончить. Он поднял голову, и его взгляд, тяжелый и холодный, как ледяная глыба, пригвоздил подростка к месту.       — Рики. — Голос отца не допускал возражений. — Я дал тебе всё. Что же ты от меня еще хочешь?       Слова прозвучали ужасно грубо, это было приговором. Финал любого разговора, который Ни-Ки пытался начать за последние годы. Он хотел сказать: «Твое время», «Твой смех», «Просто будь рядом», но вместо этого он всегда молча кивал.       — Ничего, — ответил он, чувствуя, как внутри закипает горькая обида, которую он тут же затолкал глубоко внутрь.       Выйдя из кабинета, он остановился у закрытой двери и прислонился к стене лбом.       — Ты дал мне всё, кроме любви, а без нее эти огромные дома, счета в банках и престижные школы превращались в клетку, — он прошептал эти слова. Слова, которые хотелось бы сказать прямо в лицо отцу, но он сильно бояться его громкого голоса и каждый раз отступался.

***

      — Прошлый тест составлял девяносто четыре балла. Не думаешь, что слишком мало?       Ари вздрогнула от резкого шороха бумаги. Лист с результатами, который мать держала в руках, ударил ее по лицу и упал на пол, словно подбитая птица. Она опустила взгляд. Вверху страницы жирным красным маркером было выведено: 94/100.       Слишком мало.       — Мама, там были темы, которые я еще не прошла, — сказала Ари, и ее голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы.       — Так выучи! — Мать всплеснула руками, и ее лицо исказила гримаса разочарования. — У тебя есть время до учебы. Ты должна поднять свои знания.       Ари смотрела на красную надпись и чувствовала, как внутри нее зарождается глухое, тяжелое чувство несправедливости.       Вчера эта же женщина кричала на нее из-за платья. «Ты выглядишь как деревенщина!» — говорила она, перебирая вешалки в гардеробной. «Ты должна привлекать внимание, быть красивой, изысканной!» А сегодня причиной её недовольства стала тупая физика. 94 балла из 100 стали для нее позором.       — Определись уже, женщина, — прошептала Ари себе под нос, когда мать вышла из комнаты, продолжая возмущенно бормотать что-то о «молодежи, которая ничего не ценит».       Она подняла лист с пола и долго смотрела на идеальный почерк, которым были написаны формулы.       С сегодняшнего дня она ненавидела физику.       Хотя нет, не физику.       Она ненавидела чувство, что никогда, абсолютно никогда не может быть достаточно хорошей.

***

      Светский прием, устроенный в честь чего-то важного. Чонвон не запоминал уже какой год.       Золотой зал ресторана, хрустальные люстры, официанты с подносами, полными закусок, которые никто не ел.       Взрослые сновали между столиками, обмениваясь визитками и наигранными улыбками. Их разговоры пахли деньгами и властью.       — Недавно у Ли Хэри появилась новая схема, которая понравилась всем, — проворковала Ян Наюн, мать Чонвона, подводя сына к столу. — Чонвон, иди за стол.       Чонвон скользнул взглядом по залу. Везде, куда ни посмотри, были они: старики с хищными взглядами, женщины с нарисованными улыбками, люди среднего возраста, готовые продать душу за выгодный контракт. От этого зрелища его замутило.       И тут он увидел дальний столик. В углу, у самого окна, в окружении шумной толпы взрослых, сидели подростки.       Парни и одна девушка. Они не улыбались напоказ и не пытались ни с кем заговорить. Они просто… существовали отдельно от этого маскарада.       «Джекпот», — подумал Чонвон, направляясь к ним.       Он сел на свободный стул, оказавшийся рядом с парнем в расстегнутой рубашке. Краем глаза он следил за взрослыми, которые с жадностью пожирали время и друг друга, а затем перевел взгляд на своих новых соседей.       Наступила тишина, но не неловкая, а какая-то… выжидательная.       — Взрослые такие жадные, — нарушила молчание девушка, сидевшая в центре.       Чонвон обратил на нее внимание. На ней было элегантное черное платье с утонченной вышивкой и полупрозрачными деталями. Слишком нарядное для такого вечера. Слишком… старательное. Макияж на ее лице был безупречен, но Чонвон заметил, как она то и дело касается пальцами виска, словно ей хочется стереть с себя всю эту красоту. Ее одежда кричала: «Обрати на меня внимание!», но глаза девушки говорили: «Оставьте меня в покое».       — Я удивлен, что они общаются друг с другом ради выгоды, — отозвался парень с добрым лицом, сидевший напротив. На нем была простая темная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, открывающая ключицы. Он выглядел мягко, даже расслабленно, но в его глазах Чонвон уловил ту же усталость, что чувствовал в себе.       — Прогнившие люди, что с них взять, — бросил парень слева.       Он выглядел грозно. Темная тройка, надетое на голое тело, блестела в свете люстр. Его волосы, зачесанные назад, непослушно выбивались на лоб, придавая ему дерзкий, почти вызывающий вид.        Он взял бокал с вином, сделал глоток и, поморщившись, как от лекарства, процедил: — Гадость.       — Всегда так было, — коротко добавил парень, сидевший с краю.       Его костюм был безупречен: черная тройка, идеально повязанный галстук, рубашка застегнута на все пуговицы. Он казался воплощением дисциплины. Даже его волосы, доходившие до шеи, были уложены так, что ни один локон не лежал «неправильно». В руках он держал книгу в скучной обложке, но, кажется, не читал ее, а просто использовал как щит от окружающих.       — Моя мама готова флиртовать со стариком, которому осталось жить недолго, ради пиара своего телеканала, — усмехнулся парень с лисьим взглядом.       Чонвон заметил, что он ослабил галстук красно-темного цвета, словно задыхался в нем. Его смокинг был самым обычным, неброским, но на лбу, под челкой, скрывался маленький пластырь. Чонвон мысленно отметил это.       — У тебя она хотя бы есть, — процедил блондин с холодным лицом.       Его фраза повисла в воздухе, как лезвие ножа. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и нервно взъерошивал свои идеально зачесанные назад волосы, чтобы они снова падали на лоб. Белая рубашка и короткий пиджак делали его образ строгим, но в каждом движении чувствовалась непокорность.       — Оу, — вырвалось у Чонвона прежде, чем он успел себя остановить.       Наступила тишина.       Шесть пар глаз на секунду уставились на него, оценивая, сканируя. Но вместо того, чтобы продолжить выяснение отношений, подростки просто вернулись к своим занятиям. Кто-то сделал глоток невкусного вина, кто-то уставился в тарелку с изысканной, но микроскопической порцией еды.       Чонвон остался сидеть среди них. И впервые за долгое время ему не нужно было улыбаться.

***

      Элитная частная школа «Rosey» всегда была больше, чем просто школой. Ее стены из серого камня хранили секреты детей самых влиятельных людей страны. Здесь учились те, чьи фамилии открывали любые двери, чьи родители вершили судьбы корпораций, подписывали законы или блистали на экранах.       Но на этот раз амбиции зашли еще дальше. Группа родителей, желающих, чтобы их «идеальные» дети находились под присмотром 24/7 и при этом налаживали «полезные знакомства», профинансировала строительство корпусов. Отдельных здании, которые должны были стать не просто общежитием, а местом силы, где куются элитные связи.       Снаружи — символ успеха. Внутри — собрание чужих друг другу подростков, каждый из которых принес с собой свою клетку.

***

      — Я буду жить в школе? — Ари смотрела на мужчину в идеальном костюме, и её глаза расширились от удивления.       — Да. Родители старшеклассников инвестировали в новую постройку. Это общежитие, но, по сути, отдельный дом для избранных учеников, — пояснил он с поклоном.       — Я так рада!       Ари вздрогнула от звонкого голоса матери, которая возникла за её спиной, словно вихрь. Женщина сверкала бриллиантами и улыбкой, которая не сулила ничего хорошего.       — Ты сможешь подружиться с Ян Чонвоном, сыном владельца крупной компании! — затараторила мать, понижая голос до заговорщического шепота. — А может, сядешь за одну парту и пофлиртуешь с Пак Сонхуном? Говорят, его отец имеет большую власть в военной силе.       — Мама… — начала Ари, чувствуя, как к щекам приливает жар.       — Или Ким Сону! У него отец — министр! — женщина не слышала дочь. Она перебирала в голове фамилии, как выгодные лоты на аукционе. — А Шим Джейк? У него родители — настоящие миллиардеры! Пак Джей? О, этот вообще из семьи, где состояния не счесть!       — Мама, я не такая, — выдавила Ари, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       Но мать, казалось, говорила сама с собой, рисуя радужные перспективы брака с кем-то из «золотого списка». Ари смотрела на накрытый ужин: дорогие сыры, устрицы, фрукты, которых она никогда не просила. Её желудок скрутило от отвращения.       — Мама, я всё, — перебила она, резко вставая из-за стола, даже не притронувшись к еде.       — Ари! — крикнула мать ей вслед, но девушка уже бежала по коридору, слыша, как каблуки цокают по мраморному полу, заглушая позорные слова о том, как ей нужно «охмурять наследников».       Влетев в свою комнату, она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Ну серьёзно? Говорят, в корпусаэ не будут делить на женское и мужское. Это было похоже на руку родителей, которые хотели использовать своих дочерей как приманку для налаживания связей. Ари передернуло.       Но потом она вспомнила слова администратора. Рядом с ней будут две девочки. Она не будет одна.       Это была маленькая, но такая важная победа. Ари медленно выдохнула и, наконец, позволила себе слабую, но искреннюю улыбку.