babydoll

Он, конечно, знал каждую секунду последних трёх дней, когда пальцы сами тянулись к ведру с ключами, когда ноги несли его по коридору, когда он останавливался перед её дверью и стоял, слушая тишину за ней.

«Я не могу забыть, куколка»

Ключ повернулся бесшумно. Джекс просочился внутрь, прижался спиной к стене, давая глазам привыкнуть к темноте. Комната пахла ею. Тканью, чем-то сладким и цветочным. Она спала на боку, поджав колени к груди, и пламенно-красные нити разметались по подушке. Он смотрел, как её плечи поднимаются и опускаются. Считал вдохи. Не мог заставить себя двинуться дальше или уйти. Пол скрипнул. — Я не сплю, придурок. — Рагата села так быстро, будто и не спала вовсе. Поправила сползший бант, и в темноте блеснул её пуговичный глаз. — Что ты здесь делаешь? Опять сороконожки? — Воу, воу, Рагги! — Ухмылка выехала автоматически, спасательный круг, который он бросал себе каждый раз. — Ты умеешь злиться? ~ — Я точно умею имитировать сон, а ты мешаешь. — Она встала, отбросила одеяло. Босиком, в сбившемся платье, с растрёпанными волосами, она всё равно смотрела на него так, будто перед ним нужно было оправдываться. — Что тебе нужно? Хотелось развернуться, уйти и забыть, но вместо этого рот открылся сам. С привычным смешком из Джекса вылетело: — Пришёл проведать любимую куколку ~ Слова повисли в воздухе. Он видел, как она наклонила голову, как её раздражённое и недоумённое лицо начало меняться. В уголках губ появилась такая улыбка, которой он боялся больше всего.

«Ты превзошла меня и это возмутительно»

— Ну так проходи, смельчак, — произнесла Рагата, будто беря его на слабо. Её голос был раздражающе спокойным и уверенным. Это выводило из себя. Джекс не двинулся. Пальцы вцепились в карманы, и он чувствовал, как перчатки натягиваются на костяшках. — Испугался, зайчик? — с осознанием превосходства и нежной дрожью в голосе, хихикала она.

«Я готов принять, куколка, Всё, что тяготит тебя»

Куколка шагнула к нему. Он в страхе отступил, упёрся спиной в дверь. Другого шага не было. Она подошла вплотную, и он смотрел куда угодно, на стену, на потолок, на свои руки, которые предательски дрожали в карманах. Лишь бы только не на неё. — Не боюсь я глупых кукол, — выдавил он, и голос сел на последнем слоге. Она взяла его за руки. Так нежно, но очень крепко, не позволяя вырваться. Её пальцы были тёплыми. Джекс чувствовал их даже сквозь ткань перчаток. — Такой смелый, когда издеваешься над всеми, и такой уязвимый, когда речь заходит о твоих чувствах, не так ли? Она смотрела прямиком в его трусливую, почти детскую душу, и он больше не мог отвести взгляд. Внутри всё кричало: убеги, сделай вид, что ничего не было. Но он продолжал стоять на месте, и кукольные руки сжимали запястья, и он не хотел не мог вырваться. — Не бойся, — шепнула она ласково и тепло. Рагата шагнула ближе. Он почувствовал её тепло раньше, чем её руки обвились вокруг него. Она прижалась щекой к его груди, и он замер, не зная, можно ли ему дышать. — Куколка?.. Что ты- — выдохнул испуганно он. Еле слышным шёпотом, потому что голоса не осталось. — Всё хорошо, зайчик. — Её голос звучал глухо. — Не нужно бояться того, что не можешь описать словами. Тебя выдает каждое движение. Она говорила, а он смотрел в стену прямо перед собой. Не мог опустить глаза. Не мог посмотреть на неё, потому что если посмотрит — всё станет очевидным. Ему придётся признать поражение. Руки его висели вдоль тела, бесполезные, чужие. Он чувствовал, как её пальцы гладят его спину, как она спокойно дышит. Вот ведь мерзавка! Она его превосходит во всём. Она управляет ситуацией, пока его дыхание сбивается раз за разом, и он не может его выровнять. Слова не шли. Застревали в груди. Он смотрел на трещинку на стене, и она расплывалась перед глазами. Он опустил руки. Медленно, будто поднимал неподъёмное. Коснулся её плеча. Сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Она не отстранялась. Джекс гладил красные лакричные пряди её волос, которые всегда выбивались из причёски, и чувствовал, как его пальцы дрожат. Рагата приподняла голову. Посмотрела на него. И он увидел её лицо слишком близко. Мир замер. Он не смог отвести взгляд. Он не мог сдержать подрагивание губ и тревогу в глазах. Вся его заячья физиономия выражала что-то вроде:

«Я могу взять тебя с собой, если ты правда хочешь»

Она нежно гладила его спину, продолжая взглядом пожирать остатки его рассудка. — Джекс, я знаю, — с уверенной, но мягкой улыбкой шепнула она. И он не понял, что она знает, но понял, что она знает всё. Она опустила голову обратно ему на грудь, и он стоял, неуверенно поглаживая её плечи, чувствуя, как дыхание становится ровнее. Он не мог уйти. Если он отпустит её сейчас — всё рухнет. Здесь, в темноте её комнаты, с теплом её рук на его спине, с её дыханием у своей груди, он был кем-то другим. Тем, кого боялся показать даже самому себе.

«Я не могу забыть, куколка»

И они стояли так, в тишине, разделённые тонким слоем ткани её платья и его комбинезона, и соединённые чем-то, что не получалось описать. Как описать удовлетворение от того, как она расслабляется в его руках, доверяет ему своё тепло? Он знал только, что его руки больше не дрожат. Что он перестал считать вдохи. Что трещинка на стене стала просто трещинкой, а не спасательным кругом, за который он тревожно цеплялся взглядом. — Рагги, я... — В горле пересохло, он взволнованно сглотнул. — Я не знаю, как это называется. Она подняла голову и посмотрела на него с заботой, её тряпичные пальцы сильнее вжались в его спину. В выражении её лица не было удивления или тревоги: — Не нужно называть.