Моя жизнь без тебя ничего не значит

      Синеватый свет луны, врываясь в окно, озаряет всю комнату, ночной ветер гуляет туда-сюда сквозь открытую форточку, и в этом красивом безмолвном одиночестве Келус чувствует себя чужим. Дрожь пробегает по телу, заставляя поежиться. Не стягивая с себя одеяла, Келус подходит к окну. Рука скользит к ручке, но на пару секунд замирает, когда он видит настоящую, большую, полную луну. Она пугает и завораживает одновременно. Келус мнется от какого-то внутреннего, неизвестного ему дискомфорта, а затем рывком все же закрывает окно, будто это поможет разделить себя и внутреннее беспокойство, оставив последнее за пределами комнаты.       Тягучая, почти тревожная тишина заставляет слышать каждый шорох, каждое мелкое движение, и от этого ощущения хочется закрыть уши руками, наконец-то уснуть и забыться. Но не выходит.       Келус совсем забыл, каково это — засыпать одному, находиться где-то вдалеке от Дань Хэна. Может, в этом и причина его навязчивого беспокойства. До Двумернии они проводили вместе каждую секунду, каждое мгновение, а теперь были вынуждены разделиться. Как там он? Чем занят? Переживает или абсолютно спокоен?       Время идет долго, тянется почти бесконечно, а такой желанный сон совершенно не желает накрывать сознание. Сотни мыслей: резких, плывучих, каких-то неестественных и порой словно чужих. Кажется, будто Келус застрял в этом моменте, в цепях собственного разума и луне-надзирательнице. Он вновь бросает взгляд в окно — отсюда даже видно звезды. Желтые, белые и редко — слегка синеватые. Звезды, собирающиеся в причудливые созвездия и напоминающие о том, насколько огромна Вселенная.       Выходит, чудо, что Келус и Дань Хэн сошлись в нужное время и в нужном месте. Ведь кажется, будто среди этих звезд так легко потеряться и больше никогда не найтись. Но ему повезло, потому что даже если Дань Хэн где-то далеко — Келус знает, что он всегда вернется, и ни звезды, ни тучи, ни такая зловещая Бесконечность не смогут его забрать. От этой мысли, пусть и немного, но становится спокойнее.       Келус прикрывает глаза, и образ Дань Хэна, всегда улыбающегося ему, встает, будто запечатанный на внутренней поверхности век. Такой живой и настоящий, словно откроешь глаза — и он уже здесь, прямо перед ним. Улыбка сама расползается по губам. Удивительно, как Дань Хэн умеет успокаивать даже на расстоянии, даже одной мыслью о том, что он есть — весь для него одного. Келус подтягивает ближе одеяло, сминает, обхватывает руками, будто это может помочь почувствовать тепло объятий.       И больше ему не хочется открывать глаза, смотреть на луну и звезды. Потому что вся Вселенная — лишь фон, обстоятельство и переменная, а Дань Хэн — постоянство и смысл.       Келус не знает, сколько времени проходит, прежде чем где-то на границе сознания, вдалеке, за пределами собственных мыслей и таких спокойных чувств, раздается шорох открывающейся двери. Но как только осознание приходит полностью, вся прежняя пелена мыслей сходит с него, заменяясь совершенно другими, настоящими и отчетливыми.       Потому что Келус знает, что никто не придет к нему темной ночью, не прошуршит к кровати и не опустится где-то рядом. Никто, кроме Дань Хэна. И это знание заставляет встрепенуться, откинуть одеяло куда-то далеко и вперить взгляд в синеватую темноту, где отчетливо виднеется темная фигура. И Келус больше не боится.       — Не разбудил? — шепчет Дань Хэн, и от этого голоса по телу бегут мурашки.       — Я не спал, — скомкано отвечает Келус, еще не определившийся с тем, в каком он состоянии и как вообще себя чувствует. Радостно? Все еще тревожно? Или теперь совсем спокойно?       Он лишь встает, усаживается на кровать, придвигаясь к самому краю, протирает глаза, словно хочет убедиться, что Дань Хэн — не его иллюзия в уставшей голове и, наконец, произносит:       — Что-то стряслось?       Келус ждет, что Дань Хэн сядет рядом, придвинется к родному теплу и укутается в одеяло, но тот лишь опускается на пол, совсем рядом с кроватью, откидывает голову назад, так, чтобы видеть чужое лицо, и прикрывает глаза.       — Я устал.       — Тогда иди сюда, — быстро отвечает Келус и запускает пальцы в темные волосы, осторожно перебирая пряди. Опускает одну руку ниже, к лицу, поглаживая щеку и чуть улыбаясь.       Дань Хэн все же сдается, находит силы встать, стянуть обувь и подняться на кровать, полулежа устраиваясь у Келуса на груди. Тот опирается на спинку кровати и вновь скользит ладонями к лицу Дань Хэна.       — Что случилось? — вновь спрашивает он, потому что очевидно, что что-то все же случилось.       Дань Хэн ерзает, устраиваясь поудобнее, находит руками чужие и переплетает пальцы, а затем все же объясняет:       — Виделся с Блэйдом, чтобы узнать цель их визита на Двумернию.       Келус ничего не говорит. Где-то в глубине сознания понимает, что это не все, что Дань Хэну еще есть что сказать, и перебивать ход его мыслей совершенно не хочется. Он лишь поглаживает холодные пальцы в утешающем жесте и опускается для короткого поцелуя в лоб.       — Меня не гложет прошлое, и я давно уже его не боюсь, даже ненависти не испытываю, но… я никогда не смогу избавиться от напряжения рядом с ним, — тишина. — Всегда буду видеть в нем того, кто пытался сломать мою жизнь.       Почему-то Келус совершенно не знает, что сказать. В голове так пусто, но при этом столько мыслей, что просто невозможно преобразовать их в слова. Но тут Дань Хэн наконец признается:       — Ты меня успокаиваешь. Поэтому я здесь.       Келус улыбается. Просто невыносимо. Слишком честно, слишком искренне и слишком по-даньхэновски. Вновь наклоняется, вновь целует в лоб, куда-то в макушку и, кажется, в висок, на что Дань Хэн лишь потягивается, сильнее расплываясь в этих тихих, почти безмолвных объятиях. Затем поворачивается, утыкаясь носом в чужую вздымающуюся грудь и бубнит едва слышно:       — Я чувствую себя в безопасности рядом с тобой.       — Я рад, — только и выходит сказать Келусу. Кажется, будто слова здесь вообще не нужны и одно присутствие, мягкие касания и такие же осторожные поцелуи нужны Дань Хэну сейчас. Но Келус не может, просто не может ничего не сказать в ответ такому откровенному и открытому Дань Хэну, потому признается: — Ты этого заслуживаешь. Больше, чем кто-то другой. И… мне правда хочется, чтобы тебе было спокойно со мной.       Дань Хэн приподнимается, фыркает с легкой улыбкой, смотрит прямо в глаза — таким полным любви и понимания взглядом. Тянется вперед, целует, проводит носом по теплой щеке. Прижимается так крепко, будто боится рассыпаться, а затем говорит:       — Спасибо тебе. Я рад, что моя жизнь для кого-то что-то значит.       А Келус усмехается:       — Моя жизнь без тебя ничего не значит. А теперь отдыхай.       Он не видит смущенного лица Дань Хэна, его горящих глаз и чуть подрагивающих рук, потому что тот зарывается в объятия, подтягивает одеяло и, наконец, засыпает.       И луна больше не кажется зловещей.