Флорида

***

      Серена де Вальмон не знала, каково это — спустя восемь лет вернуться домой, где каждое воспоминание было кусочком Эдема, словно она выходила из долгого изгнания. Тёплая рука Гельмута на её бедре удерживала её в настоящем. Машина медленно катилась по гравийной аллее семейного поместья де Вальмон в Хэмпстеде. Высокие клёны склонялись над дорогой так же, как и прежде, а их тени ложились на капот длинными полосами. Ничего не изменилось, но всё изменилось слишком сильно. — Ты напряжена, дорогая, — негромко произнёс мужчина, поглаживая девушку по колену.       Блондинка только улыбнулась, не отрывая взгляда от дома, который уже показался за поворотом: белый фасад, тёмная крыша, балконы с коваными перилами — в детстве ей казалось, что это замок. — Просто давно не была здесь, понимаешь? — пожала плечами де Вальмон, испытывая волнение.       Гельмут Земо — барон, привыкший к фамильным замкам и галереям с портретами предков — лишь слегка кивнул, кажется, искренне понимая чувства своей невесты. Его пальцы скользнули немного выше по её бедру в собственническом жесте, но Серена никогда не уличала его в грубости — он всегда был безупречно сдержан. За три года отношений девушка лишь однажды увидела, как Земо сорвался — тогда в его компании произошла настоящая катастрофа.       Машина остановилась. Серена сделала вдох и вышла первой, не дожидаясь, пока мужчина откроет для неё дверь — ей срочно захотелось подышать воздухом, пропитанным ностальгией о славных деньках. Запах свежескошенной травы ударил в лёгкие, и вместе с ним поднялось что-то почти забытое… Лето, жгучее солнце, бархатистый смех, больше напоминающий симфонию, и серо-голубые глаза, обещающие любовь.       Серена не думала об этом слишком много, но, пожалуй, иногда позволяла себе мечтать. Она увидела его не сразу. Сначала только силуэт у дальнего края газона. Там был высокий мужчина, склонившийся над кустами ярко-красных роз. Когда он выпрямился, де Вальмон показалось, что мир на мгновение сузился до одного лишь взгляда.       Джеймс.       Его тёмные волосы стали длиннее, чем она помнила, когда-то юношеские черты лица — жёстче, а в плечах Барнс точно стал шире. И в его светлых глазах — о, что это были за глаза, — больше не было всепоглощающей любви, теперь там была вселенского масштаба тоска по утраченному. Он узнал Серену мгновенно — это было видно по тому, как замерли его пальцы на секаторе.       Восемь лет исчезли — и в то же время легли между ними глубокой пропастью. Девушка первой отвела взгляд, поправляя свои пшеничные волосы. Гельмут обошёл машину и встал рядом с ней, а его ладонь аккуратно переместилась на её талию. — Это кто? — спросил мужчина, едва кивая в сторону Баки.       Серена повела плечом, жалея о том, что встреча с Барнсом произошла именно вот так. — Наш садовник. Он давно работает здесь.       Баки подошёл ближе, преодолевая расстояние между ними в три шага. В его походке не было демонстративного безразличия, а только выверенная сдержанность, которой он научился за эти восемь лет. — Мисс де Вальмон, — произнёс шатен, чуть кивая. — Мистер Барнс.       Формальность резала сильнее, чем если бы Джеймс сказал её имя. Его голос, который теперь казался Серене невероятно чужим и родным одновременно, напомнил о последнем лете, когда она была беззаботной девчонкой, не думающей о будущем. Если бы она только знала…       Гельмут протянул руку. — Гельмут Земо — жених мисс де Вальмон.       Баки посмотрел на протянутую ладонь так, словно его окатили холодной водой, и пожал её. — Джеймс Барнс.       И в этот момент он заметил на лацкане идеально скроенного пиджака Земо поблёскивала серебряную брошь в виде маленькой веточки лаванды. Барнс почти не изменился в лице, но его взгляд задержался на простой вещице. Он невольно вспомнил тот летний вечер у озера, тёплый ветер и неловкую улыбку Серены, когда он протягивал ей дешёвую коробочку, которая видела лучшие времена. — Это не что-то особенное, — сказал парень, краснея до кончиков ушей. — Просто… чтобы ты помнила обо мне.       Девушка тогда взяла брошь из коробки и приколола к своему платью, которое, как был уверен Баки, стоило как двести таких брошей. А в конце лета, перед отъездом, де Вальмон тихо сказала: — Я заберу это с собой.       Джеймс наивно подумал, что это про него. А сейчас брошь, купленная им на отложенные деньги, была на другом мужчине. Шатен почувствовал злость, потому что это именно он стоял тогда у витрины и считал мелочь. Мир, как уже давно понял Барнс, был устроен так, что у таких, как он, нет продолжений — только воспоминания. — Семейная реликвия семьи де Вальмон. Красиво, не так ли? — заметил Гельмут, словно между прочим, коснувшись её пальцами. — Серена сказала, что на мне она будет смотреться лучше.       Девушка почувствовала, как холод поднимается от позвоночника к затылку. Баки же лишь улыбнулся, желая уйти как можно быстрее. — Конечно, — ответил он. — Очень изящная вещь.       И только Серена знала, что эта улыбка не имела ничего общего с изяществом. Ведь она догадывалась, что таким образом забила последний гвоздь в гроб с их Баки историей.       Барнс не мог не заметить, что девушка стала ещё красивее, если это вообще было возможно. В восемнадцать она была светом — слишком ярким, чтобы смотреть прямо, звонким смехом, босыми ступнями по мокрой траве, волосами, которые путались в ветвях жасмина, когда она пряталась от матери в саду, а сейчас де Вальмон стала женщиной, которая собиралась выйти замуж за кого-то более важного, чем садовник.       Только красота её не изменилась — просто Серена повзрослела: линия её подбородка стала чётче, а взгляд голубых глаз — глубже — и там больше не было былой беспечности. Джеймс вдруг понял, что скучал именно по ней — по той девчонке, которая смеялась, запрокидывая голову, и говорила, что ненавидит «эти скучные семейные ужины, которые всегда к чему-то обязывали». Но всё равно, когда их взгляды встретились, на долю секунды шатен увидел её прежнюю. Ту, что в августовскую ночь сидела на каменной ограде, свесив ноги, и мечтательно говорила: — Когда-нибудь я уеду отсюда. — А я останусь здесь и буду ждать тебя.       Сейчас Баки стоял на том же самом газоне, всё-таки дождавшись Серену, только она вернулась, как и обещала, но с кольцом на пальце и с бароном под руку. Гельмут с живым интересом расспрашивал о состоянии сада, а Барнс коротко отвечал. Он знал каждое дерево на этой территории лучше, чем собственную убогую квартиру на окраине Бруклина, которая ему досталась от бабки по материнской линии.       Восемь лет.       Джеймс действительно думал, что время притупит память, детали сотрутся, а голос забудется. Но вот она стояла в двух шагах — и всё вернулось с болезненной точностью: запах её цветочных духов, тепло кожи под ладонью и то, как девушка тихо выдыхала его имя. — Мистер Барнс, — неожиданно произнесла она, словно наконец набравшись смелости. — Вы всё ещё ухаживаете за розами у западной стены? — Да, мисс де Вальмон. Они хорошо пережили зиму, — и тут же добавил, прежде чем успел остановить себя: — Некоторые вещи умеют выдерживать холод.       Серена едва заметно побледнела, улыбаясь на одну сторону, как делала всегда, когда начинала нервничать. Гельмут перевёл взгляд с Баки на свою невесту, заинтересованно рассматривая обоих. — Замечательное качество, — мягко заметил барон. — Особенно для того, что на первый взгляд кажется таким хрупким.       Баки позволил себе посмотреть прямо на мужчину. Барон, конечно, улыбался, а серебряная брошь с лавандой мягко блестела на его пиджаке.       Дверь особняка успела распахнуться прежде, чем неловкая пауза успела стать невыносимой. — Серена! — голос матери был всё таким же театральным. Элеонор де Вальмон — как всегда идеальная — бегло спускалась, а за ней, чуть медленнее и сдержаннее, шёл Александр де Вальмон — прямой, как колонна фасада за его спиной.       Девушка облегчённо выдохнула и сделала шаг им навстречу, оставляя позади уже второй раз Баки и Гельмута, который, кажется, видел гораздо больше, чем было принято озвучивать в высоком обществе. — Мама!       Объятие Элеонор было лёгким, но цепким, будто она боялась, что дочь снова исчезнет на восемь лет. Александр же только коротко поцеловал Серену, но в его взгляде мелькнуло то редкое смягчение, которое он позволял себе только рядом с дочерью. — Добро пожаловать домой, — произнёс мужчина, сдерживая эмоции.       Затем его взгляд переместился к статному мужчине, который определённо выигрывал по всем пунктам на фоне Барнса, одетого в чёрные рабочие штаны и серую футболку, явно купленную на распродаже. Гельмут шагнул вперёд первым, улыбаясь во все тридцать два. — Барон Гельмут Земо. Для меня честь наконец познакомиться с вами лично. Серена очень много рассказывала о вас! — сказал мужчина почти без акцента. Его рука была твёрдой, по-настоящему цепкой, и Александр оценил это мгновенно. — Александр де Вальмон, — ответил глава семейства. — Рад приветствовать вас в нашем доме, барон.       Мать Серены улыбнулась шире. — Элеонор де Вальмон. Мы так много о вас слышали.       Баки оставалось только стоять чуть в стороне, будучи совсем незаметным. Он знал это положение — вне круга, у края сцены — его почётное место. Но миссис де Вальмон всё же повернулась к нему и сказала: — Джеймс, как приятно видеть, что сад в идеальном состоянии. Вы превзошли себя. — Благодарю, мэм, — вполголоса произнёс мужчина, осматривая свои труды. — Вы же знаете, как я люблю этот сад.       Сердце Серены сделало кульбит. Тогда Александр снова обратился к Земо: — Барон, прошу, пройдёмте внутрь. У меня есть бутылка бургундского, которую обязательно стоит открыть по такому случаю! — С удовольствием, — вновь улыбнувшись, ответил Гельмут, и краем глаза посмотрел на свою невесту. Он уже собирался последовать за родителями девушки, когда вдруг задержался, и его рука скользнула по талии Серены словно с напоминанием. — Ты идёшь? — Я подойду через пару минут, Гельмут. Хочу вдохнуть немного воздуха.       Это прозвучало слишком быстро, но только Барнс нахмурился, не поверив в эту сказку. Элеонора кивнула, будто ничего не заметила. — Не задерживайся, дорогая.       Мистер де Вальмон уже направлялся к двери вместе с Земо, предвкушая потрясающий ужин, который приготовила миссис Льюис, а сам Гельмут в последний момент повернул голову в сторону Джеймса, говоря: — Приятно было познакомиться, мистер Барнс.       Баки выдержал его взгляд, будто от этого зависела его жизнь. — Взаимно, барон.       Но в этом «взаимно» не было ничего взаимного — Серена это знала наверняка. Дверь особняка закрылась, и тишина тут же стала густой. Только ветер чуть шевелил листву, а где-то вдали шумел город. Шатен первым нарушил молчание, язвительно произнося: — Значит, семейная реликвия? — Баки… — девушка медленно повернулась, чувствуя бесконечное количество вины перед мужчиной, которого безбожно бросила восемь лет назад.       Он не дал ей договорить. — Не надо. Всё нормально, — мужчина сделал шаг в сторону Серены, сокращая последние сантиметры. — Я просто не знал, что моя… — он замялся на долю секунды, — вещь, оказывается, в какой-то момент стала частью вашей семейной истории. Купил эту брошь за каких-то там несчастных сто долларов, чтобы ты потом прицепила её себе на платье за две тысячи долларов — абсурд, как он есть, не так ли?       Конечно, Баки имел право злиться — девушка не осуждала и даже понимала. Это ведь она говорила ему, что любит, а потом уехала, оставляя позади всё, о чём они мечтали, сплетаясь телами под хлопковыми простынями в его домике у западной части забора. — Я не говорила Гельмуту. — Но он её носит, Серена.       Это было больно. В какой-то момент де Вальмон поймала себя на мысли, что действительно облажалась, хоть так и не было принято выражаться в высоком обществе, где она выросла. Она провела ладонью по волосам — старый жест, который Джеймс отметил как знакомый до дрожи. — Он спросил, есть ли у меня что-то, что я берегу с юности. Я не думала… — Что я всё ещё здесь?       Девушка подняла на него глаза, пытаясь найти подходящие слова, которые бы объяснили всё то, что она имела в виду, но никаких слов не хватило бы, чтобы загладить эту вину — Серена уже разбила сердце Джеймсу. Когда Баки внимательнее всмотрелся в голубые глаза де Вальмон, он увидел там что-то, что не решался назвать. — Я не думала, что это будет иметь значение. — Для тебя — может быть, — Баки горько усмехнулся, качая головой. — Но для меня это важно.       И почему-то все эти восемь лет между ними вдруг стали слишком короткими. Барнс продолжил смотреть в голубые глаза де Вальмон и вдруг вернулся во Флориду. Семь дней его отпуска, семь украденных дней, которые он тогда назвал единственной настоящей жизнью, семь дней, как семь испытаний, и каждый день был их манной небесной. Они втайне уехали глубокой ночью. Серена — в худи поверх шёлковой сорочки, с чемоданом, собранным поспешно, а он — с рюкзаком и наличными, которые копил почти год. Оба смеялись, как будто совершали преступление.       Может, так и было.       Оба бежали от фамилии де Вальмон, от семейных скучных ужинов, от «прилично» и от всего, что должно было её определить. Во Флориде воздух был липким и тяжёлым, пах морской солью и свободой, но главное было в том, что там никто не знал, кто она и никто не знал, кто он. Там они были просто Серена и Баки. Шатен вспомнил, как девушка стояла босиком на мокром песке и кричала в океан: — Если мне когда-нибудь станет слишком тесно, я снова сбегу!       И Барнс тогда подумал, что Флорида — это место, куда уезжают, когда нужно спрятаться, когда нужно похоронить что-то или когда хочешь, чтобы солёная вода смыла следы, оставленные на шее втайне. Он часто возвращался к этим мыслям в последующие годы, когда было особенно пусто или когда работал до темноты и чувствовал, что задыхается от переизбытка чувств.       Флорида — это ад или рай, в зависимости от того, с кем ты туда сбежал. Баки тогда верил, что для них это лишь начало красивой и романтичной истории, но, может, это было всего лишь укрытие… Место, куда люди едут, когда больше не знают, куда девать свои чувства. Теперь Джеймс смотрел на Серену — идеальную, сдержанную и такую чужую — и думал, что если бы они не вернулись…       Флорида была их тайной, побегом, маленьким грязным секретом, а такое редко заканчивается домом. — Ты помнишь океан? — вдруг спросил он, когда мысленно уже был на том самом пляже, где они целовались, пока воздух в лёгких не закончился.       Серена замерла, явно не ожидая этого. — Помню, Баки. Конечно, я помню, почему ты спрашиваешь?       На какую-то жалкую секунду в её глазах снова появилось солнце, соль, ветер и беззаботность, но потом девушка моргнула и вернулась жестокая реальность, в которой восемь лет назад они всё-таки вернулись в Хэмпстед, оставляя проведённые страстные и полные нежности под луной ночи позади.       Барнс только сейчас понял одну простую вещь: Флорида была местом, куда они сбежали, чтобы быть собой, а Хэмпстед был местом, где Серена решила быть кем-то другим. Или с кем-то другим.

***

      Ужин начался с вина и безупречной улыбки Элеоноры. Стол в столовой де Вальмон всегда был таким, как будто был рассчитан на поколение гостей, которых уже не существовало — Серену это всегда раздражало. Она сидела справа от отца, а Гельмут — напротив него, идеально вписываясь в эту картинку идеального семейства.       Боже, как же он вписывался.       Барон с живым интересом рассказывал о своём благотворительном фонде, который поддерживает восстановление библиотек в Баварии, легко поддерживал разговор с мистером де Вальмоном о нью-йоркских инвестициях и даже похвалил коллекцию вин, точно угадав год урожая. Александр отметил то, что Земо слушал внимательно, а отвечал коротко, но содержательно. Серена не удивилась, когда отец с уважением произнёс: — Редко встретишь человека вашего поколения с таким пониманием традиции, — заметил мужчина, кивая. — Традиция — это не просто, — мягко ответил Гельмут, смотря в глаза будущему тестю. — Если её не поддерживать, она исчезает.       Девушка с сожалением признала, что этот мужчина — о, он был действительно прекрасным мужчиной во всех смыслах этого слова — был создан для подобных столов, титулов и идеальных браков. Гельмут отнюдь не выглядел гостем — он был словно продолжением дома. И Серена вдруг против воли представила Баки Барнса за этим столом: его сильные руки с мозолями, привыкшие к земле, как он держал бы бокал слишком осторожно или, наоборот, слишком крепко, его смех звучал бы громче, а рубашка, какой бы дорогой она ни была, всё равно не сидела бы идеально. Отец, конечно, задавал бы испытующие вопросы: — Чем вы планируете заниматься дальше, мистер Барнс? — Есть ли у вас долгосрочные цели? — Вы понимаете, какой образ жизни ведёт моя дочь?       Девушка отпила вина.       Мезальянс. Слово, которое она впервые услышала от матери в шестнадцать. Тогда речь шла о какой-то дальней родственнице, «не очень удачно» вышедшей замуж. — Любовь — это прекрасно, — говорила Элеонора, — но брак — это союз миров. Они должны быть равны, девочка моя, понимаешь?       Серена тогда не понимала. Во Флориде всё казалось равным, но здесь, в Хэмпстеде, мир снова расставлял всё по местам. Земо нежно улыбнулся ей, напоминая о том, что она уже давно сделала свой выбор и нечего теперь было страдать. — Ты, должно быть, скучала по дому, Серена, — обратился к дочери Александр. — Немного, — она подняла глаза и через окно столовой увидела тёмный сад. Где-то там, среди аккуратно подстриженных кустов и ровных дорожек, Баки, возможно, всё ещё работал или уже ушёл в свой небольшой домик у западной стены. Он всегда принадлежал саду. — Я не ожидала, что мистер Барнс всё ещё работает у нас. — Да, — отрезая кусочек мяса, негромко ответила миссис де Вальмон. — Джеймс действительно хорошо справляется со своей работой. Жаль только, что жизнь у него такая тяжёлая…       «Один родился с серебряной ложкой во рту, а другой с деревянным половником». Серена часто думала об этом, искренне сочувствуя Баки, но он всегда отшучивался, говоря, что «искренне рад заниматься цветами и видеть её красивое лицо каждый день».       Девушка не разрывалась между двумя мужчинами — она разрывалась между двумя версиями себя. Одна Серена могла босиком бежать по пляжу и смеяться до хрипоты, выгибаясь на некачественных простынях в дешёвом мотеле, прося о большем, а другая Серена занималась любовью на шёлковых простынях, привезённых из Китая, думая о том, что жизнь чертовски несправедлива.       Гельмут идеально вписывался в представление её родителей о будущем, а Баки так не идеально вписывался в её лето. А лето, как она слишком хорошо знала, никогда не длится вечно.

***

      Серена с радостью про себя отметила, что её спальня почти не изменилась. Те же высокие окна, те же плотные шторы цвета слоновой кости и тот же туалетный столик у стены. Только в зеркале теперь отражалась не девчонка с летним загаром и разбитыми коленками, а девушка с кольцом на безымянном пальце. Де Вальмон медленно провела щёткой по волосам, которые так нравились Гельмуту. Длинные светлые пряди струились по плечам, мягко шурша по шёлку ночной сорочки, а за дверью слышались приглушённые голоса — отец и Земо всё ещё обсуждали что-то в кабинете. Низкий и спокойный тембр барона легко вплетался в пространство дома, словно он уже давно здесь жил, напоминая девушке о том, что он идеально вписывался.       Девушка остановилась прямо с щёткой в руках, вспоминая действительно важный момент её юности. Ей было восемнадцать. Комната была такой же, но только тогда она ещё мечтала о чём-то диком и едва разумном, рассказывая об этом Баки под луной.       Они поздно тогда вернулись с пляжа, и Баки стоял у двери дома, не решаясь войти дальше порога, потому что всегда знал границы. — Ты уверена? — почти испуганно спросил парень, проведя рукой по своим спутанным волосам.       Барнс был осторожным и неловким, когда касался её тела, вызывая у Серены табун мурашек. Его ладони, привыкшие к земле и инструментам, были грубыми, но то, как Баки заставлял её себя чувствовать… Такого больше в её жизни никогда не было. Гельмут был хорошим любовником, который хотел доставить своей женщине удовольствие во всех смыслах этого слова, но де Вальмон никогда не могла понять, правильно ли поступала. Ведь с Джеймсом она потеряла девственность, наивно думая, что это ничего не изменит в ней, как в девушке, а Земо… Восемь лет назад Серена искренне верила, что первое — навсегда. Сейчас она понимала, что «навсегда» бывает редко.       В коридоре послышались шаги и приглушённый смех барона. Девушка подняла взгляд на своё отражение и тихо спросила саму себя: «Чего же я хочу?», не решаясь исправить саму себя, ведь правильно было спросить «кого».

***

      Утро в Хэмпстеде всегда было особенным. Может, не для всех, конечно, но для Серены точно. Дом ещё спал, что было девушке только на руку. Она выбралась из цепких и тёплых объятий жениха, накинула лёгкий кардиган поверх сорочки и спустилась, выходя через боковую дверь. Оказавшись на улице, де Вальмон вдохнула прохладный воздух — впервые за последнее время она ощутила прилив сил. Роса серебрилась на траве, а солнце только-только появилось из-за горизонта.       Она не думала, куда идёт, но ноги сами повели её к западной стене. Кустовые розы там росли у старого камня — их Джеймс всегда подрезал особенно тщательно. Серена не удивилась, когда обнаружила мужчину там, уже работая над садом. Он всегда говорил, что «важно во всём сохранять баланс». — Ты всегда ненавидел жёлтые розы, — произнесла девушка, подкрадываясь к Барнсу сзади.       Он замер с секатором в руке. Баки думал, что, может, не выспался, раз ему чудилась де Вальмон, ведь она никогда так рано не вставала. Но, видимо, люди и их привычки всё-таки имели свойство меняться, и Барнс находил это забавным. — Потому что они быстро вянут, — ответил шатен после паузы. — Но требуют должного ухода.       Блондинка слабо улыбнулась, чуть прищуриваясь. — Отец всё равно их любит. — Я знаю, — Баки повернулся. Утренний свет делал его лицо мягче, но в светлых глазах по-прежнему была осторожность и Серене показалось, что толика обиды. — С каких это пор ты начала так рано вставать? — возвращаясь к своему занятию, вполголоса спросил Джеймс. — Ни с каких, — честно сказала девушка, пожав плечами. — Просто не спится.       Баки лишь кивнул на розы, игнорируя слова де Вальмон. — Их нужно подрезать до жары. — Эти кусты… ты посадил их в тот год. — В тот год, — повторил за Сереной он, хмурясь от таких далёких воспоминаний — они оба знали, какой.       Ветер едва пошевелил её волосы, разнося сладкий аромат миндаля. — Ты счастлива? — спросил мужчина вдруг. — Это сложный вопрос.       Джеймс усмехнулся, вновь поворачиваясь к девушке лицом. — Простых у нас никогда не было.       Она подняла глаза, в которых, по мнению Барнса, всё ещё можно было увидеть бесконечное лето и обещания, которые никогда не были обещаниями — так, пустыми и красивыми словами. — А ты?       Баки пожал плечами и почесал затылок. Серене внезапно захотелось запустить пальцы в его отросшие волосы, провести кончиками пальцев по шее и вдохнуть его аромат. Это было чертовски глупо. — Я работаю, сплю и иногда езжу к океану.       Её сердце пропустило удар. — К океану? — переспросила де Вальмон. — Не во Флориду, — тут же добавил Джеймс. — Ближе, Серена, гораздо ближе…       Выдохнув, она шагнула ещё на полшага вперёд, и теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала запах влажной земли, мыла и чего-то тёплого и до боли знакомого. — Я думала, ты уедешь, — призналась девушка. — Куда? — шатен посмотрел на Серену так, как будто это был самый странный вопрос в его жизни. — Это ведь мой дом, Серена.       Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями и чувствами, взвешивая всё то, что так рвалось из неё. — Иногда я думаю… — начала блондинка и сразу замолчала. — О чём?       Она посмотрела на западную стену, на камень, который был единственным свидетелем их разговоров, их смех и пустые обещания, которые никто не должен был слышать. — Что мы не должны были возвращаться тогда.       Секатор щёлкнул — последний стебель упал к её ногам, а после Баки выпрямился. — Мы не могли не вернуться, Серена, — разочарование так и сквозило в серо-голубых глазах мужчины, и девушка искренне хотела сделать хоть что-то для него. — У тебя начиналась учёба, а мне нужно было вернуться к работе. Флорида была просто паузой, — в его голосе звучала правда, которую он давно принял, но де Вальмон не была с ним согласна. — Для меня это было гораздо больше, чем просто «пауза», Баки… — С трудом верится в это, Эс.       Солнце поднималось выше, свет становился ярче, а дом за её спиной начинал оживать. Старое прозвище прозвучало из уст Барнса как наказание, но Серена знала, что заслуживала этого.       Флорида всплыла в памяти не как картинка, а как ощущение: жаркий вечер, когда солнце уже клонилось к воде, окрашивая океан в медь и розовое золото, пляж почти опустел; остались только редкие силуэты и далёкий шум бара у набережной. Музыка доносилась откуда-то сбоку, искажённая ветром и разговорами. Девушка тогда стояла по щиколотку в воде, из-за чего подол её лёгкого платья намок и прилип к ногам. — Потанцуй со мной, — с улыбкой сказала она.       Баки фыркнул, закатив глаза. — Я не умею танцевать. — Врёшь. — Нет. — Тогда просто двигайся, Баки, ну… — Эс подошла к нему сама и взяла парня за руки. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми — совсем не как у мальчиков из её круга. — Здесь никто нас не знает, — напомнила она шёпотом.       Это было главное: никто не знал фамилию де Вальмон, никто не знал, что он работает садовником, поэтому никто не смотрел и осуждал. Закат ложился на его плечи золотом. В какой-то момент музыка стала почти неразличимой, остался только шум волн, но они не остановились. Джеймс притянул её ближе, и девушка положила голову ему на грудь и почувствовала, как быстро бьётся его сердце. — Если бы можно было заморозить один момент, — сказала она тогда, — я бы выбрала этот.       Он усмехнулся в её волосы, вдыхая аромат миндаля. — Замораживать нельзя — потом сломается. — Тогда пусть просто длится.       Солнце медленно коснулось линии горизонта — небо стало фиолетовым. Парень наклонился и поцеловал её, совсем не торопясь, ведь думал, что у них впереди будет бесконечно много таких вечеров.       Песок холодел под ногами. Де Вальмон отстранилась и вдруг начала кружиться одна, раскинув руки, словно пыталась обнять весь океан, осознавая сладкую тяжесть запретного счастья. — Мы свободны! — крикнула Эс.       Барнс просто смотрел на неё и думал, что никогда не видел ничего красивее в своей жизни. Свободна.       Сейчас, спустя годы, Баки понимал — свобода тогда была не состоянием — она была лишь иллюзией, которую даёт расстояние от дома, но в тот вечер это было настоящим. Они танцевали, пока не стемнело окончательно, а потом сидели на песке, прижавшись друг к другу, и молчали. И если бы кто-то спросил Джеймса, когда он был по-настоящему счастлив, он бы не вспомнил ни день, ни дату — мужчина бы вспомнил тот фиолетовый закат и как Серена смеялась, вращаясь вокруг своей оси, будто мир не имел над ними власти.       Флорида — это ад или рай, в зависимости от того, с кем ты туда сбежал. Баки сбежал туда с девушкой, с которой никогда не мог быть, и это был рай: песок между пальцами, солёный ветер, запах океана, смешанный с её духами, которые тогда ещё пахли юностью и смехом. Но, может, Флорида была всего лишь укрытием? Местом, куда люди едут, когда больше не знают, куда девать свои чувства…       Но рай редко длится вечно. Они вернулись туда, где все эти годы их ждали роли и ожидания.       И вот теперь он стоял здесь, в утреннем саду, вдыхал прохладный воздух Хэмпстеда, и понимал: та Флорида была потеряна, и он не мог вернуть её, как не мог вернуть тот день, тот закат и тот звонкий смех, который они разделяли, не думая о будущем. Но воспоминание всё ещё жило и жгло в груди. И когда Эс сократила последние сантиметры, забыв о рамках приличия, Баки почувствовал, что часть того рая — всё ещё здесь, между ними. — Я думала, что это было… — начала она, робко глядя в его глаза, в которых тонула из раза в раз. — Я знаю, — прервал мужчина её, не убирая взгляд с её лица. — И я тоже.       Баки понял, что иногда рай существует даже там, где его уже никто не ждёт, даже если это всего лишь память. И, может быть, на несколько мгновений, пока солнце не поднимется выше, и пока дом за их спинами не оживёт, они снова будут собой.       Теми, кто однажды сбежал во Флориду.       Де Вальмон не выдержала, коснувшись его руки первой. Она хотела спросить кое-что очень важное, но… — Серена? — послышался голос Гельмута из глубины сада.