Дневник Павловой

Лазарев позвонил знакомому психиатру в десять утра. Звали доктора Андрей Викторович, они учились вместе в медакадемии, хотя и на разных курсах, и пересекались пару раз на конференциях. Андрей Викторович был специалистом по посттравматическим расстройствам, вёл частную практику, и, что самое важное, умел молчать. — Привет, Андрей. Мне нужна твоя помощь. Есть человек, очень близкий, с паническими атаками и лунатизмом после тяжёлой травмы. Можешь приехать? Я заплачу. — Приеду, — коротко ответил Андрей Викторович. — Через час. Лазарев вернулся на кухню, где Павлова допивала уже третий чай, укутавшись в плед, и выглядела при этом так, словно собиралась произнести обвинительную речь на трибуне. — Через час приедет психиатр, — сказал он, ставя чашку в раковину. — Я не просила приглашать его в твой дом, — Павлова поджала губы. — А вы не просили меня ловить вас на балконе, но я всё равно это сделал, — парировал он. — Ирина Алексеевна, это мой знакомый, он не работает в государственных учреждениях, никаких учётов, никаких карточек. Просто поговорите. Я в это время съезжу к отцу, обсужу ситуацию со Склифом. Вы останетесь с доктором наедине, я не буду мешать. Дверь я не буду закрывать, сами откроете Андрею. Он позвонит в домофон, вы нажмёте кнопку и впустите. — Ты уезжаешь? — в её голосе прозвучало что-то, похожее на растерянность. — На пару часов, — он заметил её замешательство и смягчился. — Я быстро. Отец живёт в соседнем районе, я доеду за полчаса. Вы тут будете в надёжных руках. Андрей — хороший мужик, не болтливый. А я вернусь и привезу… ну, что-нибудь вкусное. — Не надо мне вкусного, — буркнула она, но в голосе не было привычной резкости. — А я всё равно привезу, — он надел куртку, накинул шарф. — Дверь я вам не закрываю, сами всё сделаете. Не нервничайте. Всё будет хорошо. Она хотела сказать что-то язвительное, но в горле застрял ком. Он уезжал, оставлял её с чужим человеком, который будет копаться в её голове. И она понимала, что это правильно. Что нужно. Но всё равно было страшно. — Лазарев, — окликнула она, когда он уже взялся за дверную ручку. — М? — Спасибо. И… приезжай быстрее. Он улыбнулся — светло, по-мальчишески, и вышел. Андрей Викторович оказался мужчиной лет пятидесяти, с добрым, усталым лицом и внимательными серыми глазами. Он приехал ровно через час, с кожаным портфелем и термосом, представился просто — «Андрей», и предложил чай. — Константин сказал, что вы пережили серьёзную травму, — начал он, когда они устроились в гостиной. — Хотите рассказать? Павлова сидела на краю дивана, выпрямив спину, как на экзамене. Она ненавидела это слово — «травма». Оно звучало слабо, жалко, по-бабьи. — Я главный врач Склифа, — сказала она вместо ответа. — Вчера был взрыв. Здание разрушено. Я чуть не погибла. И, кажется, у меня начались панические атаки и лунатизм. Лазарев сказал, что я ночью пыталась выйти на балкон. Я ничего не помню. — Вы боитесь? — спросил Андрей. — Боюсь? — она усмехнулась. — Я главный врач, доктор. Я не имею права бояться. — А вы не на работе, — он смотрел на неё спокойно, без нажима. — Вы в гостях у Константина. И вы человек, который пережил сильнейший стресс. Страх — нормальная реакция. Вопрос в том, что вы с ним делаете. Она молчала. Внутри всё кипело — хотелось огрызнуться, послать его к чёрту, встать и уйти. Но ноги не слушались. И где-то глубоко, там, где она прятала свои слабости, жило желание выговориться. — Я боюсь, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я боюсь, что больницу не восстановят. Что коллектив разбросают. Что я останусь без дела. И я боюсь… — она замолчала, подбирая слова. — Смерти? — подсказал Андрей. — Не смерти, — она покачала головой. — Я боюсь, что сойду с ума. Что эти приступы, эти ночные хождения… они не пройдут. Что я стану обузой. Что Лазарев… — она осеклась, поняв, что сказала лишнее. — Константин? — мягко переспросил психиатр. — Вы боитесь, что станете для него обузой? Она отвернулась к окну, чувствуя, как горят щёки. — Он меня спас, — сказала она тихо. — Дважды. Вытащил из горящего здания. Поймал на балконе. И теперь таскает к психиатрам, поит чаем и говорит, что поговорит с отцом, чтобы сохранить Склиф. Я не понимаю, зачем ему это. Он мой заместитель. Мог бы занять моё место. А он… он… — Он переживает за вас, — закончил Андрей. — Переживает, — эхом отозвалась она. — И я не знаю, что с этим делать. Я привыкла быть одна. Привыкла решать всё сама. А он… он везде. В моей голове. В моём доме. В моём дневнике. — В дневнике? — Андрей поднял бровь. Она рассказала про синюю тетрадь, про то, как психиатр (её психиатр) посоветовал выгружать мысли, про то, как она отдала дневник Лазареву на хранение, и про ключ, который он отдал ей. — Он сказал, что не будет читать, — закончила она. — И я ему верю. Это безумие, да? Доверять тридцатилетнему выскочке, который пять лет меня бесил? — А вы ему доверяете? — спросил Андрей. Она помолчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, опасное. — Доверяю, — выдохнула она. — И это меня пугает больше, чем взрыв. Потому что я уже доверяла. И каждый раз это заканчивалось плохо. — Расскажите, — попросил Андрей. И она рассказала. Про Алейникова, который бил её и унижал, и про ту секунду, когда она стояла и смотрела, как он умирает. Про его сына, который застрелился у неё на глазах. Про Кривицкого, который бросал её трижды и каждый раз возвращался, когда ему что-то было нужно. Про спину, которая болит каждое утро, и про таблетки, которые она прячет в сейфе, чтобы никто не узнал. Андрей слушал молча, иногда кивая. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов. Просто был рядом, позволяя ей выплёскивать всё, что копилось годами. — Вы знаете, Ирина Алексеевна, — сказал он, когда она замолчала. — У вас посттравматическое стрессовое расстройство. Это не приговор. Это диагноз, который лечится. Терапия, иногда медикаментозная поддержка, и — главное — поддержка близких. — У меня нет близких, — горько усмехнулась она. — Есть работа. И есть Лазарев, который вдруг решил, что я его проблема. — А он не проблема, — Андрей улыбнулся. — Судя по тому, что вы рассказали, он — человек, который готов быть рядом. Вы боитесь ему довериться. Но, может быть, стоит попробовать? Не как мужчине, не как любовнику. Как другу. Позволить ему быть рядом, но не требовать от себя ничего сверх. Пусть он будет вашей опорой, пока вы не встанете на ноги. А дневник продолжайте вести. Это помогает. — Друг, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — А он не захочет большего? — А вы? — спросил Андрей. Она не ответила. Только сжала губы и отвернулась к окну, за которым медленно кружил первый снег. — Вы умная женщина, Ирина Алексеевна, — сказал психиатр, собираясь. — И очень сильная. Но сильным тоже иногда нужна помощь. Не бойтесь её принимать. И не бойтесь Лазарева. Он, кажется, уже сделал свой выбор. — Вы про что? — нахмурилась она. — Про то, что он оставил вас со мной, а сам поехал к отцу решать ваши проблемы, — Андрей поднялся. — И про то, что он… ну, он явно не равнодушен. Это видно невооружённым глазом. Она проводила его до двери, чувствуя странную лёгкость. Словно тяжёлый груз, который она тащила годами, стал чуть-чуть легче. — Спасибо, Андрей Викторович, — сказала она на прощание. — Выздоравливайте, Ирина Алексеевна. И берегите себя. *** Лазарев-старший жил в элитном доме в Сокольниках, в трёхуровневых апартаментах с видом на парк. Константин не любил сюда приезжать — слишком много воспоминаний, слишком много ожиданий, которые он никогда не оправдывал. Но сегодня нужно было. — Здравствуй, отец, — он вошёл в кабинет, где Герман Викторович разбирал бумаги. — Здравствуй, — отец поднял голову, окинул его быстрым взглядом. — Что случилось? Ты не звонишь просто так. — Нужна помощь, — Константин сел в кресло напротив. — Со Склифом. Вчера был взрыв, здание почти разрушено. Коллектив хотят разбросать по разным больницам. Я прошу, чтобы ты помог сохранить всех вместе. Найти временное помещение, чтобы мы не потеряли людей. Герман Викторович отложил бумаги и внимательно посмотрел на сына. — Это просьба от главного врача? — спросил он. — Это просьба от меня, — Константин выдержал взгляд. — Павлова — хороший руководитель. Если коллектив разобьют, больница не восстановится. Люди разбегутся, опыт потеряется. А она… она не справится одна. — Павлова? — отец усмехнулся. — Та самая стерва, о которой ты пять лет рассказываешь? Которая тебя каждый день посылает? — Она — лучший главный врач, который у нас был, — Константин не сдавался. — И я… я хочу ей помочь. Отец помолчал, изучая его лицо. Потом улыбнулся — понимающе, по-отечески. — Хорошо, — сказал он. — Я позвоню нужным людям. Есть вариант с крылом в Первой градской, они как раз освобождаются после ремонта. Если всё сложится, вы сможете переехать туда всем коллективом на время реконструкции. — Спасибо, отец. — Не благодари, — Герман Викторович встал, подошёл к окну. — Ты давно не был у меня. Мать скучает. Приезжай на выходные. — Приеду, — пообещал Константин. — Сейчас у меня… много дел. — С Павловой? — отец обернулся. — С больницей, — поправил сын. — Конечно, с больницей, — согласился Герман Викторович, и в его голосе звучала ирония. — Только смотри, Костя. Не наделай глупостей. Женщины в стрессе бывают непредсказуемы. — Она не просто женщина, — Константин поднялся. — Она — мой главный врач. — И ты её главный заместитель, — кивнул отец. — Я помню. Ладно, ступай. Я дам знать, как будут новости. На выходе Константин задержался у зеркала в прихожей. Отражение смотрело на него усталыми голубыми глазами, и он подумал, что, наверное, никогда в жизни не хотел так сильно, чтобы что-то получилось. Не для себя. Для неё. *** По дороге домой Лазарев заехал в торговый центр. Он редко делал покупки для женщин — мать выбирала всё сама, а с девушками он предпочитал не ввязываться в долгие отношения. Но сейчас ему нужно было купить то, что сделает её жизнь в его квартире чуть более… её жизнью. Спортивный костюм он выбрал быстро — мягкий, тёмно-синий, из хорошего хлопка. Размер? Он прикинул на глаз: она была хрупкой, но не маленькой. Взял S, надеясь не прогадать. Потом зашёл в цветочный магазин. Букетик из белых эустом и фрезий — нежных, изящных, с тонким ароматом. Не для романтики, просто чтобы она улыбнулась. И сладкое — коробка её любимых трюфелей, которые она иногда брала в буфете, думая, что никто не замечает. Он замечал. Пять лет он замечал всё. Как она хмурится, когда пьёт кофе без сахара. Как трёт поясницу, когда думает, что никто не видит. Как её зелёные глаза загораются, когда она злится, и как она кусает губы, когда задумывается. — Идиот, — сказал он себе, загружая покупки в машину. — Ты вляпался по уши. *** Павлова открыла дверь с видом узницы, которой только что зачитали приговор. Она успела переодеться в джинсы и свитер — свои, высохшие после вчерашнего, и теперь чувствовала себя немного увереннее. Но всё равно, когда Лазарев вошёл с пакетами и цветами, она напряглась. — Это что? — спросила она, глядя на букет. — Цветы, — он сунул их ей в руки, прошёл на кухню, выкладывая покупки. — Эустомы и фрезии. И сладкое. И костюм, чтобы вы не ходили в моей футболке. Я её, конечно, не жалею, но вы смотрелись в ней… слишком. — Слишком что? — она пошла за ним, чувствуя, как разгорается привычное раздражение. — Слишком домашней, — он не обернулся. — Мне это мешало сосредоточиться. — Лазарев, — она поставила цветы на стол, уперев руки в бока. — Ты купил мне спортивный костюм? — Да. Примерьте, если не подойдёт — поменяю. Мама помогала выбирать по видеосвязи, она у меня в таких вещах разбирается. Сказала, что цвет твой — синий. Павлова замерла. Внутри что-то оборвалось. — Мама? — переспросила она, и голос её стал тихим, странным. — У тебя… мама жива? Лазарев обернулся, и по его лицу она поняла всё раньше, чем он успел открыть рот. Растерянность, вина, паника — всё это промелькнуло в его голубых глазах, и она вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ирина, я… — Ты сказал, что твоя мать умерла от сердечного приступа в пятьдесят лет, — её голос звучал ровно, слишком ровно. — Ты сказал это в машине. Когда мы ругались. Ты сказал, что не хочешь хоронить меня, как хоронил свою мать. — Ира, дай мне объяснить, — он шагнул к ней, но она отступила. — Не подходи! — её голос сорвался на крик. — Ты мне соврал! Ты использовал смерть матери, чтобы меня пристыдить? Чтобы манипулировать? — Нет! — он тоже повысил голос. — Я хотел, чтобы ты поняла, что ты не железная! Я хотел, чтобы ты перестала рисковать своей жизнью! Я испугался, что ты полезешь в это здание и погибнешь, и я сказал первое, что пришло в голову, чтобы тебя остановить! — И ты решил, что ложь — это лучший способ? — она смотрела на него, и в её глазах, зелёных, ярких, стояли слёзы. — Ты решил, что можешь мной манипулировать, как Кривицкий? Как Алейников? — Не смей сравнивать меня с ними! — он в два шага оказался рядом, схватил её за плечи, и она не отступила, только вскинула голову, глядя ему в лицо. — Я никогда тебя не бил! Я никогда не использовал тебя! Я соврал, да! Я соврал, потому что ты собиралась лезть в огонь, и я не знал, как ещё тебя остановить! Я испугался, Ира! Я испугался, что ты умрёшь у меня на глазах, и я ничего не смогу сделать! — Ты не имел права! — она вырвалась, отступила к стене, и по её щекам текли слёзы. — Ты не имел права врать мне! Я тебе доверилась! Я тебе поверила! Я рассказала тебе про свой дневник, я отдала тебе ключ, я согласилась остаться здесь, я… я… — голос её пресёкся, и она сползла по стене, закрыв лицо руками. — Я думала, ты другой. Я думала, тебе можно верить. А ты… ты такой же. Все вы такие. — Ирина, — он опустился перед ней на корточки, пытаясь заглянуть в лицо. — Ира, посмотри на меня. Пожалуйста. — Уйди, — глухо сказала она. — Уйди, Лазарев. — Не уйду, — он не двигался. — Ты можешь кричать, можешь ненавидеть меня, но я не уйду. Я соврал. Я знаю, что это было подло. Но я сделал это не чтобы причинить тебе боль. Я сделал это, потому что я… — он замолчал, собираясь с духом. — Потому что я люблю тебя, идиотку. С того самого дня, как ты пришла в Склиф и на первом же совещании назвала меня наглым выскочкой. Я люблю тебя пять лет. И я не знал, как ещё тебя остановить, когда ты бежала в этот ад. Она подняла голову, и он увидел её лицо — опухшее от слёз, с размазанной тушью, красное, но такое родное, что у него защемило сердце. — Ты… что? — прошептала она. — Я люблю тебя, — повторил он. — Я хотел сказать это вчера, когда ты стояла у балкона. Я хотел сказать это сегодня, когда ты смотрела на меня в коридоре. И я скажу это столько раз, сколько понадобится. Но я прошу тебя только об одном: не уходи. Не сейчас. Не тогда, когда я наконец-то сказал правду. Она смотрела на него, и в её глазах боролись гнев, обида и что-то ещё, чему она отчаянно сопротивлялась. — Ты идиот, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты идиот, Лазарев. Самый большой идиот, которого я встречала. — Я знаю, — он осторожно взял её руки, сжал в своих. — Я знаю, Ира. И я обещаю: больше никакой лжи. Никогда. Я расскажу всё. Про маму, про отца, про себя. И ты будешь знать, что я не идеален. Но я никогда больше тебя не обману. — Как я могу тебе верить? — спросила она, и в её голосе было столько боли, что он едва сдержался, чтобы не прижать её к себе. — Просто дай мне шанс, — он поднёс её руки к губам, поцеловал пальцы. — Один шанс. Я докажу. Она молчала. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она уже не плакала — просто смотрела на него, изучала его лицо, его глаза, его руки, которые держали её. — Твоя мать, — сказала она наконец. — Она жива? Ты не врёшь? — Жива, — он кивнул. — И она очень хочет с тобой познакомиться. Я ей всё рассказал. — Что значит «всё»? — нахмурилась она. — Всё, — он усмехнулся. — Что ты мой главный врач, что ты меня бесишь пять лет, что ты самая красивая женщина, которую я видел, и что я готов держать тебя в заложниках, чтобы ты не сбежала. — Ты ненормальный, — она попыталась высвободить руки, но он не отпустил. — Я знаю, — он сжал её пальцы крепче. — Ира, прости меня. Пожалуйста. Я не хотел тебя ранить. Она вздохнула, глубоко, тяжело. Потом выдернула руки, но не для того, чтобы оттолкнуть его — чтобы вытереть слёзы. — Если ты ещё раз соврёшь, — сказала она, глядя на него исподлобья. — Я тебя убью. Собственными руками. И в дневнике напишу, что это была самооборона. — Договорились, — он улыбнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я буду самым честным заложником в твоей жизни. — Это я у тебя в заложниках, — напомнила она, но в голосе уже не было злости. — Ага, — он встал, протянул ей руку. — Так что примеряй костюм. Мама будет спрашивать отчёт. Она фыркнула, но взялась за его руку, позволяя поднять себя. *** Костюм оказался впору. Мягкая, тёплая ткань приятно облегала тело, не стесняя движений. Павлова посмотрела на себя в зеркало — непривычно. В этом костюме она выглядела не главным врачом, а… просто женщиной. Которая может сидеть дома, пить чай и не думать о работе. — Идёт, — сказал Лазарев, когда она вышла в гостиную. — Я знал, что угадаю с размером. — Ты не мог угадать, — буркнула она. — Ты просто взял S. — А вы, Ирина Алексеевна, — S, — он подмигнул. — Я пять лет на вас смотрю, я знаю. И мама подтвердила. Она сказала: «Костя, у неё фигура как у модели, бери S». — Передай своей маме, что я ей очень благодарна, — она сделала паузу. — И что она воспитала идиота. — Передам, — он рассмеялся. — Она будет в восторге. Она вообще от тебя в восторге. — С чего бы? — нахмурилась Павлова. — С того, что я пять лет о тебе рассказываю, — он разложил на столике перед диваном суши, роллы, тёплый хлеб, салат. — Она думала, я никогда не созрею для серьёзных отношений. А тут ты. — Какие отношения? — она села на диван, стараясь не смотреть на него. — Я твоя начальница. Я старше тебя на тринадцать лет. У меня больная спина, куча тараканов и дневник, который я прячу в сейфе. — А у меня есть мама, которая жива и здорова, — он сел рядом, близко, но не касаясь. — И отец-бизнесмен. И вредный характер. И я люблю стервозных женщин с зелёными глазами. — Лазарев, — она взяла палочки, чувствуя, как горят щёки. — Ты что, флиртуешь со мной? — А вы только заметили? — он улыбнулся, и в его голубых глазах заплясали чёртики. — Я флиртую с вами пять лет, Ирина Алексеевна. Просто вы были слишком заняты, чтобы заметить. — Я была занята тем, что пыталась не убить тебя на планёрках, — она ткнула его локтем в бок, но он не отодвинулся. — А вот это уже флирт, — констатировал он, потирая бок. — Прикосновение. Тактильный контакт. Я делаю выводы. — Делай что хочешь, — она отвернулась к экрану, где уже шла заставка «Доктора Хауса». — Включай свой сериал. — Вы первый признак, — он взял пульт. — Я посмотрю, как вы будете комментировать ошибки врачей. Они смотрели сериал, и Павлова действительно комментировала. Сначала сдержанно, потом всё более эмоционально. — Это абсурд! — воскликнула она, когда герой назначил пациенту операцию без полного обследования. — Ни один уважающий себя хирург не пойдёт в операционную без МРТ! Это же убийство! — Может, у них бюджета не хватило, — поддел Лазарев. — Бюджета на МРТ, но хватило на съёмки в Голливуде? — фыркнула она. — Идиотизм. — Вы слишком серьёзно к этому относитесь. — А ты слишком легкомысленно! Ты что, на работе так же? Назначаешь операции на глазок? — Я на работе делаю всё, чтобы вы меня не ругали, — он откусил ролл. — Потому что когда вы ругаетесь — у меня подскакивает давление. — У тебя давление подскакивает, когда ты меня видишь, — парировала она. — Это вы на меня так действуете, — он улыбнулся. — Ирина Алексеевна, а вы знаете, что вы единственная, кто может меня довести до белого каления? — Я знаю, — она отложила палочки. — И это доставляет мне огромное удовольствие. — Я тоже иногда получаю удовольствие, — он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у неё замерло сердце. — Например, когда вы злитесь, у вас на скулах появляется румянец. И вы становитесь… красивой. Очень красивой. — Лазарев, — она поперхнулась. — Ты… — Я констатирую факт, — он протянул руку и осторожно убрал прядь волос, упавшую ей на лицо. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — У вас волосы пахнут цветами. Или это фрезии? — Это… это шампунь, — она не отодвинулась, чувствуя, как её сердце ускоряет ритм. — Приятный шампунь, — он убрал руку, но продолжал смотреть на неё. — Ира, ты сегодня улыбалась. Настоящей улыбкой. Я давно этого не видел. Она отвернулась, пряча лицо. — Ты меня смущаешь, Лазарев. — Хорошо, — он откинулся на спинку дивана, но его нога случайно коснулась её ноги, и он не убрал. — Значит, буду смущать чаще. Она хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого неожиданно улыбнулась. Потому что он сидел рядом, тёплый, живой, и его колено касалось её колена, и это было так просто, так по-домашнему, что у неё перехватило дыхание. — Ты специально, — сказала она, не глядя на него. — Что? — Трогаешь меня. Ногой. Специально. — Нет, — соврал он, и она услышала в его голосе улыбку. — Это случайно. — Врёшь. — Уже нет, — он чуть сильнее прижался коленом. — Обещал же. Никакой лжи. Она повернулась к нему, и они встретились взглядами. Его голубые глаза смотрели на неё с чем-то тёплым, открытым, пугающим. — Костя, — сказала она тихо. — Ты правда меня любишь? — Правда, — он не отвёл взгляда. — С первого дня, как ты назвала меня наглым выскочкой. — Я не была с тобой добра, — она покачала головой. — Я была стервой. — Мне нравятся стервы, — он усмехнулся. — С ними интересно. С ними не скучно. И они самые честные. — Я убила человека, — выпалила она, и в глазах её мелькнул страх. — Я толкнула Алейникова, и он умер. Я стояла и смотрела, как он умирает. Я убийца, Костя. — Ты защищалась, — он взял её за руку, сжал. — Ты выживала. И ты не убийца. Ты — человек, который сделал ошибку. И ты несешь этот груз одна слишком долго. — Ты не боишься? — спросила она. — Что однажды я толкну и тебя? — Не боишься, — она усмехнулась. — Не боишься, — повторил он. — Потому что я знаю: ты не сделаешь мне больно. Ты можешь кричать, можешь посылать меня к чёрту, можешь ненавидеть. Но ты не сделаешь больно. Потому что я — не он. Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — он поднёс её руку к губам, поцеловал. — Ира, я знаю тебя пять лет. Я видел, как ты спасаешь пациентов, как держишься за свою больницу, как переживаешь за каждого сотрудника. Ты не убийца. Ты — спасатель. Просто иногда забываешь спасать себя. Она не ответила. Только сжала его пальцы и посмотрела на экран, где шла реклама. — Включи сериал, — сказала она хрипло. — Хватит сантиментов. — Как скажешь, — он отпустил её руку, взял пульт. Но его колено так и осталось прижатым к её колену. Они смотрели Хауса, ели суши, иногда перебрасывались едкими замечаниями. И Павлова впервые за долгое время чувствовала себя… спокойно. Не как главный врач, не как женщина, которую предавали. Просто как человек, который сидит рядом с тем, кому можно верить. — Ира, — сказал он, когда сериал закончился. — М? — Ты сегодня не будешь писать в дневник? — Буду, — она встала. — У меня есть что сказать. — Про меня? — он поднял бровь. — Про одного наглого брюнета с голубыми глазами, который купил мне костюм и цветы, — она направилась в спальню, но на пороге остановилась. — И который сказал, что любит меня. — А ты ему поверила? — спросил он. Она обернулась. Посмотрела на него — молодого, красивого, с этими нелепыми цветами на столе, с коробкой трюфелей, с костюмом, который выбрала его мама. — Кажется, да, — сказала она тихо. — Кажется, я ему поверила. Он шагнул к ней, и она не отступила. Он подошёл близко, почти вплотную, и она чувствовала его дыхание на своей щеке. — Ира, — прошептал он. — Можно я тебя поцелую? Она смотрела в его голубые глаза, чувствуя, как колотится сердце. Знала, что должна сказать «нет». Что это неправильно. Что она старше. Что она его начальница. Что она сломана. Что она не умеет любить. Но вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки. — Поцелуй, — прошептала она. Он наклонился, медленно, осторожно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его губы коснулись её губ — мягко, невесомо, словно он боялся её сломать. А потом в прихожей зазвонил домофон. Они замерли. Лазарев выругался сквозь зубы, прижался лбом к её лбу. — Это, наверное, курьер, — сказал он сдавленно. — Я заказал лекарства для тебя. Андрей сказал, нужно начать принимать курс. — Да, конечно, — она отступила, чувствуя, как ноги становятся ватными, а губы горят от его поцелуя. — Я сейчас, — он пошёл открывать дверь, но на пороге обернулся. — Ира? — М? — Это был не поцелуй. Это было «почти». Я хочу нормальный поцелуй. Когда никто не помешает. Она не ответила. Только кивнула, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. Он ушёл открывать дверь, а она осталась стоять посреди гостиной, прижимая ладони к пылающим щекам. Спина ныла, голова кружилась, и всё внутри пело от того, что уже случилось, и от того, что ещё должно случиться. *** Она села за дневник, когда Лазарев уже ушёл на кухню, разбирая лекарства. В спальне было тихо, только слышалось, как он гремит посудой, и этот звук казался ей самым уютным в мире. «Привет, дневник. Я сегодня была у психиатра. Андрей Викторович, знакомый Лазарева. Хороший мужик, не лезет в душу, но слушает внимательно. Я рассказала ему всё. Про Алейникова, про его сына, про Кривицкого. Про спину. Про ночные кошмары. И про Лазарева. Знаешь, что он сказал? Что я должна позволить Косте быть моим другом. Не любовником, не мужчиной. Другом. Человеком, который будет рядом, пока я не встану на ноги. Смешно, да? В 43 года учиться дружить с мужчиной. Тем более с тем, который бесил меня пять лет. А потом Лазарев приехал. С цветами — эустомы и фрезии, красивые, нежные. Со сладким. И со спортивным костюмом. Сказал, что я слишком домашняя смотрелась в его футболке. И что он не отпустит меня, пока я не приду в норму. Что я — его заложница. А потом я узнала, что его мать жива. Что он мне соврал про её смерть. Я… я взбесилась, дневник. Я так взбесилась, что готова была его убить. Опять ложь. Опять предательство. Я думала, он другой. А он… Он сказал, что любит меня. Пять лет. С первого дня. И что соврал, потому что испугался, что я погибну. Он стоял передо мной на коленях, смотрел своими голубыми глазами и говорил, что я — единственная. И я… я поверила. Снова. Потому что когда он так смотрит — я не могу не верить. Потом мы ели суши, смотрели Хауса, ругались. Он флиртовал, трогал меня, касался коленом. И я чувствовала себя… живой. Впервые за много лет. Мне было хорошо. Спокойно. Уютно. А потом он почти меня поцеловал. Но помешал курьер. Или судьба. Или я сама испугалась. Дневник, я, кажется, влюбляюсь. В этого наглого, вспыльчивого, красивого брюнета, который младше меня на тринадцать лет. У которого жива мать и который врал мне про её смерть. Который держит меня в заложниках, потому что боится, что я выпаду из окна. Я влюбляюсь. И это страшно. Потому что если он меня предаст — я не выдержу. В четвёртый раз не выдержу. Но, может быть, в этот раз всё будет по-другому. Может быть, он правда меня любит. Может быть, я заслуживаю быть счастливой. Завтра он повезёт меня к психиатру. Потом мы будем решать, что со Склифом. Потом… Потом будет завтра. А сегодня я хочу запомнить его поцелуй. Почти поцелуй. И то, как он смотрел на меня, когда сказал, что любит. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты там, на кухне. Я знаю. Павлова».