Больше чем враг

Следующее утро в Большом зале началось для Гарри в плотном кольце шепота. Рон и Гермиона сидели по обе стороны от него, буквально вжимаясь в его пространство, и их настойчивые вопросы жалили не хуже заклятий. — Гарри, ну скажи честно, — Гермиона в очередной раз понизила голос до едва слышного шелеста. — Что произошло в лесу? Ты ушёл за ним один, ночью… Мы места себе не находили. Он что-то сделал с тобой? Проклял? Опять эта его «тренировка»? Рон, нервно теребя край салфетки, согласно кивнул: — Да, приятель, ты вернулся сам не свой. Весь бледный, руки дрожат. Если этот хорёк перешёл черту, мы должны пойти к Макгонагалл. Плевать на контракты! Гарри молчал. Он замер над своей тарелкой, превратившись в неприступную скалу. Все их расспросы разбивались о его глухое нежелание произносить хоть слово. Он не мог рассказать им про крестражи, о которых знал Малфой. Не мог рассказать про Нарциссу и её серебристую магию. Но больше всего он не мог признаться в том, что его мысли теперь были поглощены не войной, а чувствами, которые, словно те самые нити на Метке Драко, выплетали в его голове нечто совершенно новое. Он изредка бросал короткие, болезненные взгляды в сторону слизеринского стола. Драко сидел там — идеально прямой и недосягаемый, — словно ночной разговор в лесу был лишь плодом воображения Поттера. Гарри пытался отрицать это. Он сравнивал это новое, тягучее ощущение с тем, что испытывал раньше к Чжоу или к Джинни. Но сравнение не работало. Джинни давно заняла в его сердце место семьи — тёплую, родную нишу, — как и всё семейство Уизли, как и Гермиона. Но то, что распирало его изнутри, от чего становилось сложно дышать, было иным. Совершенно другим. Это было дикое, почти животное притяжение. После вчерашней ночи в лесу, после этих прикосновений, которые теперь казались ему слишком интимными, в Гарри возгорелось желание ощутить их снова. Тот небрежный жест, когда Драко трепал его по волосам… Гарри до безумия хотелось вновь почувствовать подушечками пальцев ту самую «фарфоровую» кожу Малфоя, проследить за извивающимся серебром под его кожей. В какой-то момент внутреннее напряжение стало невыносимым. Поттер непроизвольно взвыл и резко опустил голову, чуть ли не ткнувшись лбом в собственную тарелку. — О Мерлин, помоги мне… — глухо простонал Золотой мальчик, закрывая лицо руками. Рон и Гермиона тут же замолчали, уставившись на друга в полном замешательстве. Они видели, как он мучается, как его буквально разрывают изнутри собственные мысли, но он продолжал хранить ледяное молчание. Это состояние Гарри пугало их больше, чем любая угроза Волдеморта, но причин они понять не могли.

***

Гарри едва успел выйти из Большого зала, как его настигла Джинни. Она не стала дожидаться укромного места — её ярость требовала выхода здесь и сейчас, под сводами каменных коридоров, где эхо разносило каждое слово. — Гарри Поттер, стой! — выкрикнула она, хватая его за локоть и заставляя развернуться. Рон и Гермиона, шедшие следом, испуганно замерли. Студенты вокруг начали замедлять шаг, предчувствуя грандиозный скандал. — Джинни, не сейчас… — глухо попросил Гарри, пытаясь высвободить руку. Его ладонь всё ещё горела от фантомного прикосновения к серебристым нитям, а голова раскалывалась от бессонной ночи. — А когда?! — Джинни встала прямо перед ним, и её глаза метали молнии. — Ты весь завтрак не сводил глаз со слизеринского стола. Ты думаешь, я слепая? Ты смотришь на него так, будто он… я не знаю… будто он центр твоего чёртова мира! — О чём ты говоришь? — Гарри попытался придать голосу твёрдость, но вышло жалко и неубедительно. — О Малфое! — рявкнула Джинни, и по коридору пронёсся вздох. — Ты вернулся из леса другим. Ты стал молчать, ты отталкиваешь нас, ты признал в Выручай-комнате, что тебе не хватает его рук… Гарри, посмотри на меня! Это же Малфой! Тот, кто унижал твою семью, кто желал нам смерти! Что он с тобой сделал там, в темноте? Каким проклятием он выжег в тебе всё то, за что я… за что мы тебя любили? Гарри молчал, чувствуя, как его собственное сердце предательски ускоряет бег. Ему было больно видеть Джинни такой — израненной, обманутой, защищающей то, что уже начало умирать. Она была его семьёй, его тихой гаванью, но прямо сейчас эта гавань казалась ему клеткой. Сравнение с тем диким, интимным трепетом, который он испытывал рядом с Драко, было не в её пользу, и от этого осознания Гарри стало тошно. — Он ничего со мной не делал, Джинни, — тихо ответил он, глядя ей за плечо, туда, где в конце коридора мелькнул светлый затылок Малфоя. — Это… это просто сложно. — Сложно?! — Джинни сорвалась на крик. — Сложно — это когда ты не знаешь, как победить Сами-Знаете-Кого! А когда ты пускаешь слюни на Пожирателя смерти, который вытирает об тебя ноги, — это не сложно, Гарри. Это предательство! Всего, во что мы верили! Она с силой толкнула его в грудь, и в этот момент из-за угла неспешной, ленивой походкой вышел сам Драко в окружении Блейза и Тео. Он остановился в нескольких шагах, наблюдая за этой сценой с непроницаемым лицом. — Какая трогательная семейная сцена, — негромко произнёс Малфой, и его голос полоснул по нервам Гарри, как лезвие. — Поттер, твоя рыжая подружка слишком громко кричит. У меня от неё начинает болеть голова. Джинни резко развернулась к нему, вскидывая палочку, но Гарри на автомате перехватил её руку, закрывая Малфоя собой. Это движение было быстрее мысли — инстинктивным и пугающе однозначным. В коридоре воцарилась тишина. Джинни замерла, глядя на руку Гарри, сжимающую её запястье. Её глаза наполнились слезами. — Ты выбрал его… — прошептала она, и её голос надломился. — Ты действительно выбрал его. Вскипевшие внутри чувства Гарри вырвались наружу неконтролируемой волной. Он не просто сказал — он закричал, перекрывая гул коридора, и его голос сорвался на хрип: — Я никого не выбирал! — Гарри тяжело дышал, глядя на Джинни безумными глазами. — Прекрати это, Джинни! Хватит! — Нет, не хватит! — Джинни сорвалась вслед за ним, её лицо пылало от обиды. — Ты предаёшь всё, что между нами было! Ты предаёшь мою любовь, Гарри! Ты променял нас на… на этого слизеринского выродка! — Предаю твою любовь?! — Гарри горько рассмеялся, и в этом смехе было больше отчаяния, чем веселья. — Джинни, очнись! Я никогда не говорил тебе о любви! Я не давал тебе клятв, не строил планов! Я был слишком занят спасением этого идиотского мира, чтобы думать о романтике! Я благодарен тебе, ты моя семья, но не смей обвинять меня в том, чего я не совершал! Перепалка разгоралась с новой силой. Джинни металась перед ним, выкрикивая всё, что копилось в ней неделями. Она осыпала Драко самыми грязными оскорблениями, называя его трусом и убийцей, но Малфой стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Он игнорировал её, словно шум дождя за окном, и это безразличие бесило Джинни ещё сильнее. Панси Паркинсон, чьи ноздри раздувались от ярости, рвалась в бой, но Блейз и Тео мёртвой хваткой держали её за локти. — Тише, Панс, — шептал Забини ей на ухо, — пусть гриффиндорцы сами себя сожрут. Не смей лезть. Гермиона, оглядевшись по сторонам, с ужасом поняла, что вокруг них собралась уже добрая половина школы. Ученики застыли с открытыми ртами, ловя каждое слово о «несостоявшейся любви» и «инструментах Дамблдора». С мольбой в глазах она посмотрела на Драко — единственного, кто сохранял ледяное спокойствие в этом хаосе. Малфой недовольно закатил глаза, явно раздосадованный этим публичным цирком, и коротким, властным жестом указал на дверь ближайшего пустого кабинета. Действовать пришлось быстро. Тео и Блейз буквально затащили туда брыкающуюся Панси. Рон, подхватив сестру под мышки, вместе с Гермионой уволокли рыдающую и кричащую Джинни. Гарри застыл посреди коридора, оглушённый собственным криком, но Драко не дал ему опомниться. Он шагнул вперёд и крепкой, стальной хваткой вцепился Гарри в предплечье. Не терпя возражений, Малфой буквально впихнул его в кабинет вслед за остальными и с грохотом захлопнул дверь, отсекая любопытные взгляды толпы. В классе воцарилась тяжёлая, прерывистая тишина, нарушаемая только всхлипами Джинни и тяжёлым дыханием Гарри. Внутри пахло мелом, старым деревом и концентрированной яростью. Рон и Гермиона буквально удерживали Джинни, которая, казалось, готова была воспламениться от собственного гнева. Панси, зажатая между Тео и Блейзом, шипела проклятия, не сводя глаз с Малфоя. Гарри стоял у самой двери, прижатый к ней стальной хваткой Драко. Его грудь высоко вздымалась, очки съехали набок, а в голове всё ещё звенел собственный крик. Он чувствовал пальцы Малфоя на своём предплечье — холодные сквозь ткань мантии, но обжигающие памятью о лесе. Тишина была такой наэлектризованной, что волосы на затылке вставали дыбом. Казалось, стоит кому-то вздохнуть громче обычного — и кабинет разлетится в щепки от столкновения заклинаний. — Ну и ну, — внезапно протянул Блейз, и его голос, ленивый и бархатистый, разрезал это напряжение, как нож — масло. Он небрежно прислонился к парте, скрестив ноги, и обвёл присутствующих насмешливым взглядом, задержавшись на раскрасневшейся Джинни и бледном Гарри. — Я, конечно, знал, что гриффиндорцы обожают устраивать драму на пустом месте, но этот спектакль достоин сцены в «Глобусе». Блейз картинно вздохнул и, театрально понизив голос, добавил вопрос, от которого у Гермионы выпал из рук учебник, а Джинни на мгновение забыла, как дышать: — Скажи-ка мне, рыжая малышка Уизли… Раз ты так громко кричишь о предательстве «любви», которой, как выяснилось, и не было… не боишься ли ты, что твоя истинная ярость вызвана не тем, что Гарри «выбрал» Драко, а тем, что ты сама не можешь оторвать взгляда от того, как наш Принц держит его за руку? В кабинете стало так тихо, что было слышно, как бьётся муха о стекло. Джинни замерла; её лицо из ярко-красного мгновенно стало белым. — Блейз, закрой рот! — прорычал Рон, делая шаг вперёд, но Забини лишь шире улыбнулся, глядя на то, как Гарри и Драко невольно вздрогнули от этого замечания. — А что? — Блейз прищурился, переводя взгляд на Гарри. — Посмотри на них. Поттер выглядит так, будто его сейчас стошнит от стыда, а Драко… Драко держит его так крепко, словно боится, что «герой» растворится в воздухе. Скажи нам, Поттер: в этой вашей «не-любви» в лесу… кто из вас первым начал получать удовольствие от того, что другой — его враг? Панси издала задушенный звук, а Гарри почувствовал, как рука Драко на его предплечье дёрнулась, но тот не отпустил его. Напротив, пальцы сжались ещё крепче, почти до боли, фиксируя Поттера на месте. Малфой медленно обвёл взглядом онемевших гриффиндорцев, и на его губах расцвела та самая ядовитая, торжествующая улыбка, которую он обычно приберегал для самых унизительных моментов. — Блейз, ты сегодня на редкость проницателен, — голос Драко прозвучал пугающе ровно, разрезая тишину кабинета. Он лениво повернул голову к Джинни, которая замерла со слезами на глазах, а затем перевёл взгляд на Рона и Гермиону. В его глазах плясали холодные, злые искры. Малфой в совершенстве владел искусством выворачивать ситуацию наизнанку, и сейчас он решил нанести удар, от которого не оправятся. — Раз уж вы так жаждете правды в своих гриффиндорских исповедальнях… — Драко сделал паузу, наслаждаясь тем, как Гарри рядом с ним затаил дыхание. — Да, Уизли. Нам чертовски нравится этот процесс. Тебе так больно от того, что Поттер «предал» твою воображаемую любовь? А ты не думала, что он просто нашёл того, кто не смотрит на него как на святую икону или племенного жеребца для продолжения рода предателей крови? Гермиона ахнула, закрыв рот ладонью. Рон дёрнулся вперёд, но Драко лишь сильнее прижал Гарри к двери, не давая тому пошевелиться. — В лесу, — продолжил Малфой, и его голос стал тише, приобретая интимные, почти порочные нотки, — ваш «Герой» впервые перестал быть куклой Дамблдора. Он рычал, он кусался, он дрался так, будто от этого зависит его жизнь. И знаете что? — Драко на мгновение склонился к самому уху Гарри, так что его дыхание обожгло кожу. — Ему действительно понравилось, когда я прижал его к дереву. Понравилось чувствовать силу, которая не просит у него автографа. Панси издала сдавленный всхлип и отвернулась, не в силах это слушать. Блейз и Тео замерли: они ждали провокации, но Драко зашёл на территорию, где маски аристократов трещали по швам. — Так что продолжай свои истерики, деточка, — бросил Драко, снова глядя на Джинни. — Можешь называть это предательством, можешь — безумием. Но правда в том, что пока ты мечтала о свадьбе в Норе, Поттер впитывал кожей каждое моё прикосновение в темноте леса. И он придёт туда снова. Потому что теперь он знает разницу между твоей «любовью» и настоящим огнём. Гарри стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его мир окончательно рухнул. Малфой только что подтвердил всё самое худшее, самое тайное и неправильное, что Гарри чувствовал сам, но выставил это как акт высшего цинизма. Избранный почувствовал, как кровь прилила к лицу, обжигая кожу. В ушах зашумело так сильно, что голос Драко казался далёким гулом. Каждый нерв в теле кричал о том, что это ложь, грязная, расчётливая манипуляция слизеринца, который просто нашёл способ ударить больнее всех разом. Малфой всегда был мастером ядовитых слов, но сейчас он перешёл черту, пачкая своими намёками то единственное чистое, что ещё оставалось у Гарри, — его дружбу и преданность. «Он лжёт. Он просто хочет нас уничтожить. Он хочет, чтобы они все от меня отвернулись», — лихорадочно стучало в голове у Гарри. Вспыхнув от невыносимого стыда и ярости, Гарри резко дёрнулся, вырывая предплечье из стальной хватки Драко. Ему нужно было доказать — Рону, Гермионе, всхлипывающей Джинни и самому себе, — что всё сказанное Малфоем лишь плод его больного воображения. — Заткнись! — выкрикнул Гарри, и его кулак с глухим стуком врезался в скулу Драко. Удар был не расчётливым, а отчаянным. Голова Малфоя мотнулась в сторону, он отлетел к двери, но не упал. В кабинете раздался коллективный вздох ужаса. Панси вскрикнула, Блейз и Тео мгновенно напряглись, готовые вмешаться. Гарри стоял, тяжело дыша; костяшки ныли, но взгляд был прикован к лицу Драко. Он ждал ответного удара, ждал проклятия, ждал язвительной тирады. Он хотел, чтобы Малфой снова стал просто врагом, которого можно ненавидеть открыто. Драко медленно повернул голову обратно. На его бледной скуле уже наливалось багровое пятно, а в углу рта показалась тонкая струйка крови. Он не выхватил палочку. Он даже не поднял руки, чтобы дать сдачи. Вместо этого он слизнул кровь с губы и посмотрел на Гарри с такой жуткой, понимающей усмешкой, что у Поттера подкосились ноги. — Больно, Поттер? — тихо спросил Драко, и в его голосе не было злости, только ледяная насмешка над чужим бессилием. — Правда всегда колет глаза. Можешь бить меня сколько угодно, если это поможет тебе убедить их… или самого себя. Гарри хотел замахнуться снова, но рука словно налилась свинцом. Тело, которое в лесу так охотно отзывалось на каждое движение Малфоя, теперь предательски подводило. Он не мог ударить его второй раз. Не тогда, когда Драко смотрел на него так — словно видел всю ту кашу из желаний и страха, которую Гарри так отчаянно пытался скрыть за кулаками. — Ты лжёшь, — прохрипел Гарри, пятясь назад к Рону и Гермионе, ища у них поддержки. — Ты всё это придумал, чтобы нас рассорить. Ребята, не верьте ему… Но Рон смотрел в пол, а Гермиона отвернулась, закрыв лицо руками. Тишина в кабинете стала приговором. Джинни шагнула вперёд, и её голос, дрожащий от слёз и ярости, заполнил пространство кабинета. Она вцепилась в рукав мантии Гарри, словно пытаясь удержать его от падения в бездну, которую разверз перед ними Малфой. — Это всё ложь! — выкрикнула она, глядя на Драко с нескрываемой ненавистью. — Гарри не такой! Он благородный, он чистый, он никогда бы не… Он мой Гарри! Он верный, он любит меня, он любит своих друзей! Ты просто завидуешь, Малфой, потому что у тебя нет никого, кто бы так за тебя заступился! Гарри слушал её, и каждое слово Джинни о его «чистоте» и «верности» отдавалось внутри глухой, саднящей болью. Её защита не спасала — она душила. Чем больше она говорила о том, каким он должен быть, тем сильнее вились невидимые верёвки в его голове, связывая его по рукам и ногам. Он чувствовал себя самозванцем в этой святой броне, которую она на него пялила. Первой не выдержала Гермиона. Она видела, как лицо Гарри каменеет под градом защитных слов Джинни, видела, как он мучительно сжимает кулаки. — Джинни, замолчи! Пожалуйста! — Гермиона подошла и мягко, но решительно положила руку на плечо подруги. — Ты не помогаешь. Гарри… он имеет право чувствовать то, что чувствует. Мы примем его любым, слышишь? Любым. Она посмотрела Гарри прямо в глаза, и в её взгляде не было осуждения — только бесконечное сострадание и готовность разделить с ним эту ношу. Рон, всё это время стоявший в тени, наконец подал голос. Он подошёл к сестре, стараясь унять её дрожь. Время, проведённое с Блейзом, уроки, которые тот давал ему в подземельях, не прошли даром. Рон начал понимать то, чего раньше не замечал за блеском золота и шёлком мантий. — Джин, успокойся, — тихо произнёс Рон, и в его тоне появилось нечто новое — взрослое и горькое. — Малфой не просто язвит. Они… они живут в ином мире. Там всё по-другому. Мы привыкли, что мир понятный: вот друзья, вот враги. А у них маска — это способ выжить. Там нельзя просто прийти и упасть в объятия матери, когда тебе плохо. Там нельзя поплакаться другу на плече, потому что завтра этот друг может стать твоим палачом. Рон мельком взглянул на Блейза и Тео, и те едва заметно кивнули, подтверждая его слова. — Мир аристократов не так красив, как нам кажется из окон башни, — закончил Рон, глядя на Драко. — Там за каждое «тепло» приходится платить кровью. И Гарри сейчас просто пытается понять, какую цену выставили ему. Драко, прижимая платок к разбитой губе, усмехнулся. В этой усмешке не было радости — только признание того, что рыжий Уизли оказался куда проницательнее, чем все думали. Гарри слушал. Слушал Джинни, и каждое её слово о его «благородстве» и «чистоте» вонзалось в него, как зазубренная стрела. Она защищала того Гарри, которого придумала себе ещё на первом курсе, — героя с плаката. Но тот парень остался где-то в прошлом, а этот, нынешний, стоял здесь и чувствовал, как внутри всё переворачивается от одного присутствия Малфоя. Гарри бледнел, а его кулаки сжимались до белизны суставов. Гермиона вмешивалась, обещая принять его любым, а Рон вторил ей, рассуждая о «масках аристократов» и тяжёлой жизни слизеринцев. Они жалели его. Они жалели их всех. И именно это стало последней каплей. — Хватит! — Гарри не закричал; он прорычал это, и голос его вибрировал от невыносимого напряжения. — Перестаньте меня препарировать! Перестаньте искать мне оправдания! Он резко повернулся к Джинни, которая замерла с открытым ртом. — Джинни, я не «твой». Я не «чистый». И я не нуждаюсь в том, чтобы ты вытирала мне сопли и доказывала, что я хороший мальчик. Я сам не знаю, кто я сейчас! Затем он перевёл яростный взгляд на Рона и Гермиону. — И не надо меня жалеть. И его тоже не надо. Мы не в цирке, чтобы вы сидели и рассуждали, как нам тяжело живётся в наших «разных мирах». Гарри сделал шаг к Драко, который всё это время молча наблюдал за сценой, прижимая платок к скуле. Лицо Малфоя было непроницаемым, но в глубине зрачков плескалось нечто, похожее на мрачное торжество. — Ты этого хотел, да? — Гарри ткнул пальцем в грудь Драко. — Чтобы они увидели, какой я на самом деле? Чтобы я сам это увидел? Ну что ж, поздравляю, Малфой. Ты победил. Ты вытравил из меня всё то, что они так любят. Панси, которая до этого собиралась что-то выкрикнуть, внезапно осеклась. Она увидела в глазах Гарри ту самую пустоту и загнанность, которую привыкла видеть в зеркале — или в глазах Тео после особо тяжёлых вечеров в гостиной Слизерина. Гриффиндорский «лев» только что сам признал, что его грива опалена, а клыки сломаны. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Рон и Гермиона переглянулись: они впервые увидели своего друга таким… отрешённым от них. — На сегодня исповедей достаточно, — внезапно подал голос Теодор Нотт, и его спокойный тон подействовал как холодный душ. — Нас уже ищут. Если мы не выйдем сейчас, Макгонагалл разнесёт эту дверь. Драко медленно опустил руку с платком. Скула распухла, но он держался с прежним достоинством. — Уизли, Грейнджер… забирайте свою «икону», — бросил он, кивнув на Гарри. — Поттер, увидимся вечером. Тренировку никто не отменял. Он первым направился к выходу, и слизеринцы молча последовали за ним, оставляя гриффиндорцев в душной пустоте кабинета.