Voice

Когда дверь за ними закрылась, в кабинете стало достаточно тихо, чтобы Аластор наконец смог услышать собственные мысли. Он не мог вспомнить, когда в последний раз позволял обращаться с собой так. Унижение — вот чем это было. И что хуже всего, оно было великодушно подано под видом спасательного круга. “Пережиток прошлого”, “почти повышение”. Аластор и раньше слышал все это. Но одно дело — назойливые доводы дилетантов, обрывками долетающие до слуха. И совсем другое, когда эти слова, прямо на глазах перерастали из завистливого трепа в юридические оковы. Раньше, он не воспринимал их всерьез, ведь на каждый едкий комментарий, находился новый рубеж прелестей радиовещания. На каждый новый звездный скандал — очередной приятный вечер в тишине; на каждую отвратительную толпу обожателей — десятки робких “такое ощущение, словно я где-то слышала этот голос”. Теперь же, когда все нелестные слова вдруг обернулись правдой, он не мог чувствовать ничего кроме опустошения и горькой, выжигающей, злости. Вот только злиться было не на кого. Подписывая контракт, он не был ни глуп, ни наивен. Он следовал своим амбициям. И если ради них, ему пришлось отдать свой голос в руки капитализма — тогда это казалось разумной платой. Аластор медленно зачесал копну кудрявых волос и бессильно уперся лбом в ладонь. Нужно было что-то решать, и быстро. Но что конкретно можно было решить в его ситуации, он не имел ни малейшего понятия. Его голос, его жизнь(!) находилась в руках теле-уёбка. Отказаться от сделки значило потерять всё, но согласиться.. Значило медленно изуродовать всё, что он имеет. И как бы стыдно это ни было признавать, он не мог сказать, что из этого хуже. Нет, нельзя было так просто это оставить. Глаза Аластора хищно метнулись к контракту. Должно было быть что-то, строчка, сноска, небрежная формулировка, что-то, что позволит ему избежать участи телевизионной обезьянки Уитмена. Выпрямившись в мерзотном кожаном кресле настолько, насколько это вообще было возможно, он принялся заново перечитывать контракт, пункт за пунктом, стараясь уделять внимание любой крошечной детали. Но очень скоро слова начали путаться на языке и ускользать от разума. Каждое “исключительное право”, каждое “бессрочно” сливались с каждым “по инициативе стороны”, постепенно превращаясь в бессвязную юридическую кашу. Где-то между страниц договора, он сам не заметил, как ноги повели его в комнату отдыха, за порцией крепкого кофе, про который Аластор тут же забыл, стоило ему вернуться за стол. Время на настенных часах давно перевалило за полночь. Видимо, когда Уиттман говорил, что они быстро закончат, он имел в виду только себя. Спустя ещё пару нервных перечиток и одну, так и не допитую, чашку американо, у Аластора опустились руки. Кофе давно остыл, осел на языке неприятной горечью, но он всё равно машинально подносил чашку к губам, будто надеясь, что вместе с глотком появится и мысль, за которую можно зацепиться. Казалось, контракт был составлен идеально. Идеально — не в его пользу. Он знал это с самого начала, знал ещё до того, как Итан закончил говорить. Но всё равно цеплялся за крошечную, почти унизительную надежду на собственную забывчивость. Он перечитал один и тот же абзац в третий раз. Потом в четвёртый. Слова больше ничего не значили. Аластор сжал чашку крепче, чем следовало. На мгновение ему показалось, что она вот-вот треснет прямо в пальцах — и это было бы даже честнее. Вместо этого он швырнул её в стену. Керамика звонко разлетелась на мелкие осколки, оставив на посеревших от времени обоях влажный, тёмно-коричневый след. Он даже не вздрогнул. Не обременяя себя уборкой, Аластор схватил пиджак и вышел из кабинета, с силой выключая осточертевшую своим жужжанием лампу.

***

Ночной Новый Орлеан встретил его тягучим влажным воздухом и лёгкой прохладой. От резкого контраста температур очки слегка запотели и их пришлось протирать. Последний трамвай должно быть уехал около часа назад, а переплачивать за такси, в и без того испорченный пятничный вечер, совершенно не было желания. Так что устроить себе небольшую пешую прогулку до дома, казалось оптимальным решением. Немного свежего воздуха точно не будет во вред, даже если от свежести в нем было одно название. Продвигаясь по центральному деловому району, взгляд то и дело спотыкался о красочные витрины магазинов техники: аккуратные радиоприемники теснились с громоздкими телевизорами, заставляя воздух на секунду застревать в горле, а ноги — нетерпеливо прибавлять шагу. Чем ближе он приближался к жилым районам, тем у́же, становились улочки, и тем меньше в них оставалось деловой выверенности. Постепенно из далека, до слуха Аластора начинала доноситься приглушенная музыка, а в ноздри все отчётливее бил пленительный запах табака. Свернув с главной дороги в небольшой закуток между двумя плотно прилегающими друг к другу зданиями, он почувствовал непреодолимое желание закурить. Руки охлопали карманы в поисках портсигара — сначала пиджак, затем брюки, а затем, над самым его ухом послышался еле уловимый вздох. Прежде чем Ал успел среагировать, по коже пробежали мурашки от ощущения леденящего прикосновения металла к собственной шее. — Вздумаешь брыкаться — убью, — раздался предупреждающий мужской голос за спиной. Пришлось подчиниться. Несмотря на то, что вместо страха и паники он ощутил лишь лёгкий укол адреналина, ему всё ещё не хотелось испачкать рубашку собственной кровью — брести домой в таком виде было бы не слишком прилично. — О, ради бог… — фраза оборвалась коротким мычанием, из-за холодной руки грабителя, плотно зажавшей ему рот. — Тихо.. — нервно выпалил нападавший, будто опасаясь, что Аластор вот-вот поднимет шум. — Послушай, денди, если хочешь жить — гони кошелёк, и не вынуждай меня забирать его силой. Аластор едва не закатил глаза от накатившего раздражения. Этот ублюдок понятия не имел на кого нарвался. Грязный, темный переулок, несомненно, мог бы стать очаровательным местом для первого успешного ограбления. Вот только в следующий раз, стоило бы учесть, что затыкать рот, радиоведущему, было не самым лучшим решением. Особенно, если брать во внимание, что всегда есть небольшая вероятность, что радиоведущий может оказаться серийным убийцей по совместительству. Гнев и предвкушение медленно начали растекаться по его телу. Если все вокруг считали, что ради того, чтобы набить свои поганые карманы, им можно было помыкать, как дворовой псиной, придется доказать обратное. Следуя указаниям грабителя, Аластор медленно опустил руки в карманы брюк и тут же нащупал портсигар. «И где ты был раньше…» Он миновал его, пальцы скользнули дальше и нашли нужное. В такой темноте хоть глаз выколи разглядеть, как встревоженный «денди» достаёт бумажник, было невозможно. Поэтому, можно было достать что-нибудь поинтереснее. Например, складной нож. Характерный щелчок прозвучал почти неприлично громко. В следующую секунду лезвие уже вошло мужчине в бок. Из-за положения Аластора, радиус удара, и тем более обзор на него, был сильно ограничен, от того рана получилась рваная и почти бестолковая. Но этого оказалось достаточно, чтобы на секунду дезориентировать противника. Мужчина отшатнулся, разрывая опасную близость. Он машинально прижал руку к месту ранения, только тогда осознав, что произошло. — Сукин сын! — почти шокировано выдохнул мужчина, в его голосе плеснулась неприкрытая ярость. Он метнулся вперед, в попытке нанести ответный удар, но ослеплённый болью и злостью не заметил, как нога соскользнула в выбоину в асфальте. Из-за чего, вместо того чтобы напасть он просто налетел на Аластора всем весом. Лезвие скользнуло где-то слишком близко, оставив рваную полосу на брюках. Аластор среагировал моментально. Не колеблясь ни секунды, он с размаху пнул нападавшего в живот, от чего тот тяжело повалился на спину и болезненно захрипел. Нож отлетел куда-то в сторону, позволяя Алу полностью перехватить контроль над ситуацией. Он сделал небольшой шаг к лежащему на земле телу, и мужчина тут же крепко вцепился ему в ногу, стараясь повалить его следом. На лице Аластора не дёрнуло ни единого мускула. Ему и раньше приходилось иметь дело с буйными жертвами. Все хотели жить, и все считали, что этой жизни достойны, даже черви вроде этого. Что ж, обычно из их уст, мольбы о пощаде звучали особенно приятно. Но сегодня, Аластор совсем не был в настроении для концерта. Более того, с каждой секундой прерывистый звук ругани, доносившийся с земли, все больше раздражал. Не пора ли вернуть ему должок? Даже не попытавшись выпутаться из чужой хватки Аластор занёс ногу повыше и впечатал каблук мужчине прямо в челюсть. Тот болезненно застонал, и попытался отползти в сторону, но тут же получил следующий удар по лицу. Раздался тихий хруст. Грабитель с ужасом поднес руку ко рту, желая оценить масштаб травмы. — Твою мать.. Прекрати это — беспомощно процедил он, не оставляя слабых попыток подняться на ноги. Но Аластор не собирался останавливаться. В темноте практически не было видно изувеченного лица, по которому он раз за разом продолжал наносить безжалостные, методичные удары. И все же на секунду ему представилось, будто на этом месте — весь в грязи и собственно крови, лежал Винсент. Эта мимолётная мысль, лишь подстегнула новую волну ядовитого азарта. Чем больше кровь заполоняла рот грабителя, тем менее разборчивыми становились его отчаянные мольбы. С каждым новым ударом звуки все больше походили на несвязное бульканье, мучительно медленно перетекая в холодную, безжизненную тишину. Не смотря на это, Аластор продолжал самозабвенно измываться над бездыханным телом, вкладывая в каждый удар жестокое наставление о чужом месте. Опомнился он лишь тогда, когда вместо хруста, переулок заполонили одни лишь влажные, хлюпающие звуки. А под каблуком не осталось ничего, что можно было бы интерпретировать как человеческое лицо. Лишь вязкое, отвратительное нечто, в котором нога с каждым разом утопала чуть сильнее. Отстранившись, он с досадой осмотрел последствия потасовки. Почти ничего не удалось разглядеть, но ясно было одно: его дорогие туфли и, вероятно, брюки были безнадежно испорчены. По пустяку. — Молись, чтобы это отстиралось — фыркнул он. — Иначе нам придется потолковать еще раз. В аду. Аластор снова глянул на испачканную обувь, раздраженно цокнул языком, и, выудив из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный носовой платок, быстро протер подошву, чтобы не тянуть за собой грязный след. Платок приземлился мертвецу на грудь, и в следующую же секунду, по переулку разнеслись неторопливые, удаляющиеся шаги.

***

Оставшийся путь до дома, разум Аластора прибывал в приятной дымке. Тело ломило от усталости, но ощущалось это приятно и правильно. Его квартира находилась в квартале чуть ниже Французского, на верхнем этаже двухэтажного здания, прямо над небольшой кофейней. Поэтому, чтобы в нее попасть, нужно было подняться по внешней железной лестнице. Аластору, как ни странно, нравилось такое расположение. Квартира принадлежала хозяевам кофейни, но он платил аренду уже многие годы, и даже задумывался о том, чтобы выкупить ее насовсем. Стоило ему запереть дверь, город за его спиной будто испарился. Он моментально ощутил теплое чувство уединения. Даже запах — чистый, мужской, давно ставший частью его самого, не встречал, а растворялся, словно его здесь никогда и не было. Натянутое дружелюбие на лице, уступило место безмятежной улыбке. А плечи расслабленно поникли. Аластор принялся стягивать пиджак, параллельно рассматривая испачканные ноги. Теперь, в теплом свете лампы, он отчетливо мог увидеть, как потемнели концы штанин, пропитавшись кровью, и как небрежно стали выглядеть сбитые носки обуви. Он тихо выдохнул, решив, что тянуть с этим больше не стоит. Дальше все произошло почти автоматически: пиджак отправлен на вешалку, галстук ослаблен, рукава закатаны, брюки отложены в таз с холодной водой — дожидаться своего часа. Аластор наполнил раковину холодной водой, и вооружившись тряпкой принялся за работу. Сначала он промокнул кожу сухой тканью, убирая верхний, подсохший слой крови, но увидев, что как та совершенно ничего не впитала, досадливо нахмурил брови. Возможно, придется использовать перекись. Немного смочив тряпку, он принялся бережно счищать слой за слоем, стараясь не вбивать загрязнения глубже в кожу. Занятие это было кропотливое и монотонное, наученные опытом руки двигались сами по себе, из-за чего голову снова начинал заполнять рой мыслей. Он задержался в неудобной позе дольше, чем стоило. И по мере того, как спину начинало ломить все больше, он все острее чувствовал несправедливость и раздражение. Этот дискомфорт не должен был иметь к нему никакого отношения. Он не должен был стоять здесь и оттирать чужую грязь, расплачиваться за чужую глупость. Если бы только Харт уведомил его раньше. Если бы только Винсенту, контракт ему в задницу, не взбрело в голову черт пойми что. Он бы не сорвался, и все обошлось бы куда менее грязно. Взгляд Аластора упал на собственное отражение в коричневатой мутной воде. Лицо искажалось, распадалось на неровные пятна, словно плохая трансляция. И его вдруг осенило. В сущности, все происходящее и правда не было его ответственностью. Если Винсент так хочет перекроить его в телезвезду — пускай. Аластор поиграет в телезвезду. Но только на своих условиях. А условия у него были предельно просты: отгрызи руку, которая тебя кормит, если она кормит тебя неправильно. Взгляд вернулся к туфле. Кожа вновь поблескивала в свете лампы и от липких кровавых пятен на темном материале практически не осталось и следа. Поместив в туфлю обувную колодку, Ал аккуратно поставил ее сушиться. Еще немного, и она станет совсем чистой. Нужно лишь немного подождать.