Санитар её сердца

Время течёт медленно. Тонет в пространстве. Квантовой неопределённости. Из зеркала уже смотрит не юное лицо, нет. Опухшее, порезанное морщинами. Ещё не бабка - уже не дева. Тело, раньше казавшееся лёгким, стало тяжелее мешка гнилого картофеля. Грязная одежда, грязное тело, гнилая душа. Потухший взгляд утонул в рутине и остался где-то там, в лесу, одиноко сверкает среди травы. Ветер больше не поёт песни о будущем, солнце не прячется между пальцев, обагряя их алым. Теперь только алым красят руки треснувшие кровавые мозоли. Руки жёсткие, пальцы скрюченные, серые. Обожжённые маслом, проеденные солью, когда-то они ловко орудовали охотничьим ножом - теперь ими трут стиральную доску и режут мясо, принесённое мужем. Неживое мясо, землянисто-серое. Мышцы уже не сокращаются по привычке, напоминая о том, что оно ещё недавно резво бегало. Обычная тухлятина, которую надо сготовить для себя, для мужа и для детей. Серое мясо, серые руки, серая жизнь. Дом в пыли, сколько не драй, портянки в дерьме, сколько не стирай. Поле за окном, близко, но далеко. Трава шепчет: "Предательница. Предательница. Променяла мечту за сытую жизнь. Оставила наши тайны гнить в земле. Обманула мужа. Обманула волка. Себя обманула. - Но нас не обманешь. Мы всё помним. Как пришла в лес, как обещала остаться". Трава зовёт, зелёная яркая, сочная влажная. Сверкает вдалеке из окна на зареве. Нужно идти к траве под ослепительное солнце, что сжигает кожу. Что жарит беспощадно, как мясо. Серо-коричневое мясо, что жарится на старой чугунной чёрной сковороде и шипит. - Мама, мы хотим кушать. Белые волосы у ребёнка. Серый взгляд. Не человек и не зверь. Смотрит жалобно. Второй подходит. Не дети - щенки с человеческими лицами. Третий подходит, дёргает за подол длинного платья. Есть хотят. Приходят и приходят. Залезают черед окна. Смотрят взглядом знакомым, но чужим. Хотят есть. Вырывают сырой кусок мяса, не нужно им жареное. Не люди они. Через дверь муж заходит. Смотрит на детей. В их волосах солнце путается, в его - гаснет. Черные волосы, чёрный взгляд. Охотник по локоть в крови. Принёс тушу. От неё мертвечиной пахнет. "Охотники пришли. Всех перебили. Лес стонет. Он тебя пустил, приласкал, а ты отвернулась от него", - ветер шепчет, залетевший со скрипом открытой двери. Дети бросаются на тушу, серое мясо становится чёрным, сгорает в уголь. Воняет горелым. От мужа так же пахнет. - Так вот кто первый у тебя был, - у мужа улыбка кривится. Дети волками оборачиваются. Псиной воняет. Мертвечиной и гарью. В окне солнце гаснет. На лице мужа презрение. Алое пятно солнца запачкало его, глаза обагрятся алым. Волки воют, тявкают и скулят. "Умер волк. Лес умер". "Неверная жена, плохая жена. Дети на мужа не похожи. Дети оборотня. Первый обесчестил - такими и будут дети. Сколько ни рожай - всё волки уродятся. Сколько не убивай - всё белыми будут". У мужа в руках нож. Свежевать будет волков. Жену свою неверную свежевать будет. На кончиках пальцев огонь. Его он не ранит. Ему огонь роднее жены, роднее детей. Весь лес сожжёт. Дотла. До чёрных угольков. Из-за неверной жены, из-за волка и волчат. Осквернённая женщина с потухшим взглядом. Псиной пахнет. На кончиках пальцев огонь. Волки горят. Горелым воняет. Жарко. Очень жарко. Тело горит...

***

- Твою мать сучью, - сбрасываю с себя вонючую псину. Вот почему мне бред ночью снится - волчара в кровать влез, и лапы свои распустил. Дыханием смердящим в лицо навонял. - Чего смотришь, сходи помойся. Какаши, который в противоположную стенку отлетел от акта жёсткого пробуждения, головой крутит. Совсем обнаглел. В кровать залез. - В ногах в следующий раз спать будешь, - кряхтя, встаю. Голова кружится. Привкус горечи во рту. Надо завязывать есть ягоды. Живот урчит: со вчерашнего утра крошки во рту не было. Кошки во рту насрали. Бабка спит беспробудным сном. Не видит ни мой обречённый вид, ни волка, что на полу валяется. Санитар хренов. Лечить не умеет, а зовётся как. Надо проветриться. Воздухом подышать. Хорошо, что не поела, а то от такого обилия впечатлений вырвало бы. Дверь с хлопком распахивается. Ветер в уши бьёт. До сих пор завывает: "Предательница". Отголосок сна. Отголосок будущего. Трава шепчет, трава зовёт. Я иду к траве. Неровным шагом спускаюсь, ухо к холодной земле прикладываю. - Да чего ты хочешь от меня? - тихо спрашиваю, заваливаясь набок. Солнце в глаза светит. Рассветное, тёплое. Оно не губит, а согревает. Пролетает майский жук. На его крылышке моя судьба читается. Прозрачная ясная, скрытая под хитиновой оболочкой. Роса капает на лицо. Холодно, солнце не может согреть. Вкус у ландышей горький. Солнце не греет. Солнце сжигает. От солнца сгорю... Ледяная вода, которая полилась откуда-то сверху, немного отрезвляет. Приподнимаюсь на локтях, чтобы встретится взглядом с волком. В одной руке у него стакан глиняный. В другой утка ещё живая. - Это, конечно, мило. Но думаю, тебе следует на время завязать, - санитар в белом халате кивает на утку, которой ломает шею одним лёгким сжатием руки. - А не то её поставлю. - Воды дай. Санитар берёт под мышку утку, а меня за шкирку. Тащит к дому. Солнце уже в зените. Видимо, долго я пролежала, пялясь в голубое чистое небо. Волк сажает на деревянное крыльцо в условно вертикальное положение и приносит воду. - Тебя часто так кроет? - В последнее время - да. - Ты по полю валялась и с травой говорила. - Это она со мной говорила. И корешки. Возможно, мицелии грибов. Со мной вообще много кто говорит. Псины, например, такие как ты, - бросаю красноречивый взгляд. - Сейчас воду отберу. - Нет в тебе ничего человеческого, - делаю большой глоток, что обжигает горло холодом, пока санитар не отобрал кружку. - У меня, между прочим, мать была человеком. Смотрю на траву, что падает от ветра, но не ломается. В голове всё ещё звенит шёпот: "Предательница". Но уже намного тише. Надо отвлечься на разговор - тогда совсем утихнет. - Она с собой покончила, ты говорил. - Да. Жизнь с оборотнем была ей в тягость, - достаёт сигареты и протягивает одну мне. - Ох, это та история, где оборотень украл красавицу, надругался, и потом родился ты? - хмыкаю, смотря на то, как псина поджигает мне сигарету пальцами. Вот собака, даже магии ему отсыпало, а мне какая-то сраная физическая сила и крепкое тело. Мир так несправедлив. - Почему надругался. Они любили друг друга. - Не захотела жить в лесу тогда? - затягиваюсь и следом закашливаюсь. Да, бедной женщине не повезло. После оборотня деревня не примет обратно. Дорога ей была туда заказана. - Отец предлагал переехать в те места, где никто их не знает, и жить, как обычные люди. Притворился бы охотником, а она бы здоровье поправила. Он грамотный был. Читать и писать умел даже. А ещё у оборотней общины есть. В том числе приморские... - ЧЕГО??! - я аж дымом давлюсь. Какие приморские общины и поправлю здоровье?! На какие шишы эти собаки сутулые там живут?! - Вы там налоги платите, нет?! - Нет, мы же не люди. Ебать не встать. Это им тут приходится налог на землю платить. А собаки спокойно живут и в ус не дуют?! - Вы там в лачугах живёте или в траве спите?.. - Да нет. Всё цивильно. Дома строим, канализацию проводим, - сам затяжку делает и смотрит выразительно. - В дом воду горячую подводим. От чего-то чувствую себя какой-то дурой. Эти животные, значит, жируют, налоги не платят, блага себя обеспечили, а мне даже близко такого не светит и моему сраному мужику. - Так что она суициднулась тогда?! Мож больная была неизлечимо или отравил её кто из "доброжелателей". - Ну, - Какаши неловко чешет затылок и растрёпывает волосы, щурится от солнца, под которое лицо подставляет. - Стыдно ей было, что с полуволком согрешила и понесла от него. Мужика обычного хотела и по-людски жить. Всё как у всех: чтоб муж бил, домой всё тащил, не уважал её - зато человек. Настоящий. А так полюбила отца, а он оборотень. Такое не прощается. Она себя вот и не простила. Челюсть потерялась где-то в районе крыльца. Безжалостный волк даже карту какую-то достал. - Что это? - Это у нас община у моря, - Какаши делает какой-то большой круг на карте. - Одна из нескольких. Я зверь кочующий до того как найду самку, так что выполняю обязанности по мере пребывания там. Место хорошее, человеческая деревня, что рядом, там поменьше здешней будет, а люди попроще. Мы с ними нашли общий язык. А ещё климат мягкий. Местная кухня вкусная. Травников там любят... - Да вы там все в край охуели, - сигарета так и догорает в пальцах, потому что я забываю, как курить, да и зачем оно мне нужно. А налоги? А стигматизация? А как же камнями забивать любого, кто выглядит или ведёт себя иначе? - А, - Какаши с пониманием дела кивает. - Вероятно, мне тоже следует вести себя как представитель человеческой мужской особи. Я много читал о ваших повадках на случай, если судьба свяжет меня с человеческой женщиной. Я могу тебе втащить, унижать, кидать в лицо грязную одежду и заставлять с утра до ночи стирать мне портки, могу ноги сломать, если тебе так хочется... - Слышь ты, пёс. Это кто кому ещё сломает. Ты погляди на него. Интеллигентная собака. Санитар хренов прибывший в наше захолустье. Говна не жравшая белоручка. То-то он меня хотел в начале отравить, а не сразу прикончить. Лапки не хотел марать. Псина умная. Пусть ещё обратится, и я шкуру с него сниму!.. Внезапно Какаши встрепенулся. Резко обернулся в сторону бескрайней травы в сторону леса. Встал и торопливо направился куда-то. Пара шагов - и уже снова волк. - Э! Ты куда пошёл?! Потом зайцев половишь, мы не договорили! Но волк и ухо в мою сторону не повёл. Стоит в охотничьей стойке, уши поджал - крадётся. А потом внезапно зарычал. - Ой, блять, - снова кряхтя, встаю. Чего на этого полоумного нашло-то? Забыл, как охотиться? Так только утку недавно притащил же. На кого он там рычит? Другой волк территорию попутал что ли?.. К счастью трава перестала со мной говорить, только обнимает ноги, словно пытаясь удержать. Волк же тем временем собирается какую-то животинку спровадить, пытаясь за шкирку ту схватить. Подойдя ближе, вижу знакомую шерсть. - О? Наруто, ты что ли?