На изнанке легенды

Ночь дышала мне в лицо стылой сыростью и холодом. Лунный свет лился серебряными cтруями сквозь кружево облаков, освещая мне путь до одинокого холма в широком поле. Щёки мои, пылавшие минуты назад, поостыли. Слёзы-предательницы, я стёр прежде, чем взойти на холм. Не к лицу мне было перед драконом слабость являть. С той поры, как дерзнул я даровать ему волю, немало бедствий обрушил он на земли наши. Не было мне ни покоя, ни радости, пока не призвал я его к повиновению. Ведь по воле судьбы оказался я последим заклинателем драконьего рода. И не осталось древнему ящеру иного, кроме как склониться передо мною и внимать слову моему. Первым моим повелением ему было оставить Камелот в покое, не жрать скота крестьянского, да не предавать пламени поля и леса. Вторым — не является более взору моему и держать путь свой от моего подальше. Но ныне, по нужде великой, отступить от прежних слов своих предстоит мне. Ох, как не желал я звать его! Но коль не пойму я что с Артуром творится, смятение разум мой вконец одолеет, и натворю я бед. И потому воззвал я к змею. Сперва, раздался шелест крыльев могучих, и вскоре златые очи Килгарры впились в меня, словно в добычу. — Снова вопросы безответные терзают тебя, юный чародей? — произнёс он, величаво и всезнающе. Как знал древний ящер, что не зову его понапрасну. Умён и прозорлив он был — не проведёшь. — Есть морока одна, — молвил я, колеблясь. — Не пойму я никак… Я умолк на миг, и дракон хищно прищурился. — Артура. Килгарра склонил свою голову, внемля мне. Даже во тьме ночи взгляд его сиял, пронизывая душу, будто видел он её насквозь. Я поёжился и продолжил: — Мнилось мне, что сплотились мы. Но вновь насмехается он надо мной, гневается без причины. То смотрит на меня пронзительно, с пониманием, что дух захватывает, то скабрезничает, как остолоп. Слова застряли в горле моём. Тишина протянулась, наполняемая лишь звуками ночных птиц. — То отдаляется он, то ищет близости. Говорит одно, а мнит иное. Не понимаю я, что на душе у него, чего ещё желает от меня, ведь я и так всё для него делаю! — продолжил в чувствах я. Дракон выдохнул струю жара, будто усмехаясь. — Как дивно недалёк ты, когда дело сердца касается. Я скрестил руки на груди и с недоверием воззрел на него. — Благодарствую, — огрызнулся я. — Разъяснил, краше некуда! Очи его вспыхнули ярче прежнего. — Поразмысли трезво да примирись с явным: не на тебя гневается Артур. На себя самого, — молвил Килгарра с терпением. Смутился я. — По какому же поводу? Килгарра склонил голову, и тише обыденного прошипел: — Сам с собой борется воин, но бой этот проигрывает, вот и негодует. Слова те повисли в воздухе грузом. — А я как в этом повинен? — недоумевал я. Взгляд дракона стал тяжелее. — Мятежен дух его, ибо привязан он к тебе крепче, нежели к кому-либо. И потому отталкивает, коль подходишь близко, ибо потакать слабостям своим не имеет права он. Сердце моё заколотилось, словно загнанное. Хотел я усмехнуться, да не вышло. — Но… не могу я быть слабостью его. Мне предречено его силой быть, — возразил я, тщась отвергнуть истину. — Я древнее сего царства, Мерлин, — изрёк Килгарра, — Видел я войны, катаклизмы, падения и возрождения государств. Я узнаю человека, что в брани внутренней пал, поражённый стрелой любви. Истина и впрямь была проста. Я сделал неровный шаг назад, словно ища опоры, или же укрытия. Правда обрушилась на меня, как лавина с гор. Сердце моё билось так громко, что эхо дроби рьяной в ушах было слышно. В итоге поднял я свой взгляд растерянный на Килгарру. Он в ответ смотрел ровно, почти с сожалением. Холод ночной пробрал меня до костей, невзирая на жар его дыхания. — И что же мне делать? — В делах сердечных не советчик я тебе, — молвил ящур, — Да и когда внимал ты наставлениям моим? С теми словами взмыл он в небо и был таков. Я остался один в лунном свете, чувствуя, как мир стал намного сложнее, нежели был утром. Не помню даже, как ноги донесли меня до лежанки моей. Рухнул я на неё, обезвоженный, словно силы из меня повытекли, как вода из подбитого сосуда. И ночью той не забрал меня сон, но мучали думы да видения об Артуре. Чуял я, что меж нами нечто зреет… но не смел вообразить, что взаимно оно — или же… Вернее сказать… Запрещал себе так мыслить, дабы честь его даже в думах не омрачить. Но если правда в том есть — многое отныне изменится.