На изнанке легенды

      Вечером замок меняет лик. Днём Камелот шумен и светел, как улей в разгар весны. Ночью же он темнеет, смолкает и внемлет, вслушиваясь в шёпоты и тайны. Я не звал Мерлина. Он явился сам — наверное, по привычке. Без слов задёрнул шторы, подбросил полений в камин, прибрал разбросанные свитки на моём столе, хотя работа моя ещё не была окончена. Всё это он совершал с тем самым выражением лица, которое у него бывает, когда ему что-то не к носу. Я не повёл и бровью. Сыну короля не пристало размягчаться сердцем к тем, кто ему прислуживает. — Близится полночь. Вам пора на покой, — сказал Мерлин тихо. — Я ценю твою всестороннюю заботу, но неуклюжести твоей она всё же не искупает, — съязвил я, не поднимая глаз от бумаг. Он не ответил. Тишина сгустилась, как воздух перед грозой. Я всё же оторвался от карты. — И тебе пора спать. Что тебя тут держит? Он стоял у камина, вполоборота ко мне. Плечи напряжены, пальцы сжимают край туники. — Ну что ещё, Mе́рлин? — спросил я с придыханием. Он повернулся. В глазах было ни раздражения, ни дерзости. Что-то более хрупкое, подстать первому льду на озере. — Почему вы так обращаетесь со мной? Вопрос звучал спокойно. Почти устало. Я усмехнулся. — Потому что ты невыносим, неуклюж и, к тому же, безнадёжен. Колкость была моей привычной бронёй. Но он не улыбнулся. — Не правда, — тихо сказал он, — Я стараюсь, как могу. Я из кожи вон лезу, и делаю даже то, что не вменено слуге. Но вы всегда находите, к чему придраться. А порой и повода не требуется. Я хотел парировать мгновенно. Хотел отмахнуться и всё забыть, как ранее. Но слова вдруг растворились в водовороте тугих дум. Ибо глубоко в душе, ведал я, о чём он спрашивает. Отчего я помню, кто из рыцарей говорил с ним и как долго. Отчего замечаю, ел ли он, спал ли, не истощён ли. Отчего не могу отвести взора, когда он смеётся среди служанок, разгуливая по замку, как вольный ветер. Отчего гневаюсь я, когда он рискует собой ради чего-то, да и ради меня. Не дело это. Принцу так печься о слуге. Я резко поднялся. Мерлин вздрогнул, но на попятную не пошёл. — Ты не просто слуга, — сказал я. Голос прозвучал жёстче, чем я планировал. — Ты слуга принца и будущего короля. Я ожидаю от тебя службы доброй, верной и качественной. И порой мне надлежит напоминать тебе об этом, что я и делаю. Ложь вышла складной. Почти безупречной. Почти. Он покачал головой. — Вы сердитесь на меня не как принц на слугу. Это было почти обвинение. Я шагнул ближе. — А как же? — спросил я, с нажимом. Он взглянул на меня так, будто говорил с малым ребёнком. — Как будто это... нечто личное. Но я ведь ничего вам не сделал — разве что спас жизнь пару раз. Тишина между нами стала не просто тяжёлой, а удушающей. Я почувствовал, как внутри меня словно вырос нарыв, готовый лопнуть и обнажить всё, что должно быть скрыто. Я уже раскрыл уста, дабы оспорить заявления его, но понял, что если сплохую сейчас, то невидимый мост уважения между нами рухнет, и на месте его разверзнется бездна непонимания. — Ты слишком много себе понадумывал, — сказал я наконец. Мой голос снова стал ровным. Мерлин едва заметно кивнул. — Конечно, — молвил он без тени несогласия. И вот это было хуже всего − его молчаливое, беспрекословное согласие, под которым явно скрывалось негодование. Он отступил к двери. Я почти окликнул его — без насмешки, без холодной личины. Почти. Но он поспешно вышел. А принцам не пристало гнаться за кем-то в след. И уж тем паче за слугой. Дверь закрылась с тихим стуком. Покои мои вмиг стали холоднее, хотя дрова потрескивали в камине. Стены вдруг стали давить, потолок навис надо мной тёмной массой. Казалось, замок поедал меня живьём. В который раз уход Мерлина отозвался во мне эхом потери. Хотя, разумеется, я не утратил ровным счётом нечего.