Проект «Аврора»

      Amy Macdonald — This is the life

***

      На последней фотографии её лицо было измученно бледным, настолько болезненным, что даже от одного взгляда на снимок щемило под сердцем. Воплощение фразы «больно смотреть».       Здесь — совсем недавно ей удалили аппендицит, это была вторая неделя после выписки; она уже оправилась, но всё ещё оставалась слаба и казалась больной. В принципе, так и было. Она была больна. Несмотря на явные симптомы и мучительную боль, она дотерпела до последнего, дотянула, намучилась так, что чуть не умерла: простая операция превратилась в игру с колесом фортуны. К счастью (ли), всё обошлось, ей отмерили ещё полгода.       На этой фотографии, сделанной на новейший цифровой фотоаппарат, она была в голубом платье. На самом деле, оно было светлее, попроще, но камера усиливала яркость цветов, и на фоне сияющей лазурно-голубой ткани, изумрудно-зелёных кустов, высаженных на заднем дворе их дома, на фоне распустившихся пионов у скамейки, на которой она сидела, она сама казалась ещё более блёклой, ещё более несчастной, ещё более жалкой копией себя прежней.       Её звали Елизавета Шнайдер.       На этой фотографии ей было сорок девять лет. Не старая и не молодая, при встрече было невозможно определить ее возраст. Иногда на улице её называли «девушка», но потом она начинала говорить, и обращение сменялось на «мэм» или «мадам». Она собирала шелковистые русые волосы в аккуратный пучок и перевязывала его темной лентой, носила макияж даже дома, всегда выглядела безупречно. Пусть Генри Шнайдер — её муж — был человек либеральный и питающий глубокое уважение к женщинам и их труду по поддержанию домашнего очага, она считала своим долгом всегда выглядеть наилучшим образом именно для него, потому что он — мужчина, а она — женщина. Такая в те времена была жизнь, так жили во всех американских семьях.       Настоящая американская мечта.       В прекрасных платьях, подолы которых никогда не поднимались выше колена, она подавала к столу свиное жаркое — по понедельникам, кнели из птицы — по вторникам, паровые биточки — по средам, лазанью — по четвергам, запечённую утку — по пятницам, и опциональное меню — по выходным. Она была завидной женой, любящей матерью и эталонной домохозяйкой.       Но мало кто — буквально никто — не знал, насколько она была глубоко больной ментально и физически женщиной. Пожалуй, никто не знал об этом, кроме неё и — в некоторой степени — её мужа.       После смерти на её бедрах и животе было обнаружено множество заживших шрамов, нанесенных, видимо, швейной иглой в разные периоды жизни. Её желудок разъели бытовые химикаты, которые она по капле добавляла себе в еду каждый день, надеясь поскорее свести себя в могилу. Она унесла не все секреты с собой, как того хотела — не получилось, она умерла в аварии, и посмертное вскрытие вытащило наружу много подробностей ее неидеальной жизни, а выписки из медицинских карт и личные дневники рассказали еще больше её близким.       Такими ли «близкими» они были?       Смотря на эту фотографию каждое утро, он на несколько мгновений переносился в один из дней, проведённых с ней, и пытался высмотреть в них намёки, подсказки на то, что что-то пошло не так. И находил. И каждое утро он чувствовал вину за то, что ничего не сделал для самой дорогой в мире женщины — его матери — когда ещё мог что-то сделать. Даром, что ему было всего ничего, ни разу чувство вины не было задушено голосом разума. Стэнли снова и снова возвращался к единственному, что осталось от неё в его мире, и каждый раз как в первый — ненавидел себя.       Он пытался отучиться от этой привычки, убирал фотографию в папку с документами, прятал в книги, перекладывал с места на место, чтобы забыть, где она лежит, но всё было тщетно, он возвращался к печальному лицу женщины без возраста, как моряк рано или поздно возвращается из долгого плавания на сушу. Мир не бесконечен, корабль всегда выйдет из моря к берегам чужой земли.       Её холодные голубые, как его собственные, глаза смотрели в камеру — словно в душу тому, кому доведётся взглянуть на неё такую. Стэнли грустно улыбался ей на фотографии, убирал снимок в чехол со школьным пропуском и шёл в душ, на завтрак, в школу, просто на улицу — куда-нибудь, где люди заполнят собой пространство и вытеснят из него тоску.       Чехол, в котором лежала фотография вместе с пропуском, был чёрным, а Стэнли любил тонкие хлопковые футболки и рубашки. Он клал чехол в нагрудный карман, потому что карманы джинсов были дырявыми, и им доверять не следовало, а чехол просвечивал через тонкую застиранную ткань уже с желтоватым оттенком и нагревался на солнце. Нагрудные карманы почему-то любили лепить именно с левой стороны, куда-то туда, где в совсем детских учебниках рисуют сердце (хотя в учебниках для старших классах видно, что оно сильно смещено к центру), и он всё равно всякий солнечный день вспоминал о фотографии. День — такой же, как в тот раз.

***

      В тот день всё с самого начала пошло как-то не так, как должно было. Он чувствовал себя странно. Уставше. Изнемождённо.       В безоблачной бесконечности атмосферы отставил рубец белый след самолёта — единственная неровность на безукоризненно гладкой голубизне небосвода. Солнце стояло в зените, на улице вокруг было по-особенному тихо, даже немного жутко, — ни машин, ни людей. Объединившиеся в порыве «на улицу — ни ногой» все счастливчики, кто мог, остались дома, а кто не мог и оказался на работе — те не высовывались из офисов и вообще любых зданий, потому что в полдень где угодно лучше, чем на улице. Школьники, как народ особенно подневольный в предэкзаменационный период, выбирать не могли, и торчали в школе без кондиционеров и даже вентиляторов (такая роскошь даровалась только в учительской, так что кое-кто из особо пронырливых старост заглядывал то одно уточнить, то другое передать — лишь бы пару минут постоять под прохладным потоком). Физкультуру по крайней мере тогда отменили, что делало честь их учителю биологии. Стэнли слышал, как с утра пораньше она объясняла директору, лет на двадцать её моложе, куда и как надо вставить шарики и ролики всем, кто собрался «издеваться над детьми после обеда в такой солнцепёк».       В общем, дела с температурой воздуха обстояли серьёзно. На землю Калифорнии спустился ежегодный июньский ад, черти аплодировали стоя небесным метеорологам за старания, но Стэнли в тот день не выспался, а значит, в приоритете были тишина и спокойствие, но никак не комфорт. Он готов был пролежать на улице часок-другой при условии, что на это время его оставят в покое и ни одна живая душа не нагрянет по его собственную душу. В тени здания школы, если лечь поближе к ступенькам и подальше от окон — было вполне сносно и даже прохладно, пока солнце не прокатилось немного на запад: тень отползла в сторону и левая часть Стэнли в составе: рука-нога-ухо не оказались под ударом ультрафиолета. Прошло ещё минут двадцать, солнце уже припекало тот самый карман, но на равномерность загара Стэнли было всё так же плевать. Так он и лежал, натянув на лицо кепку с эмблемой школы — за спортивные заслуги.       Этот уголок был его любимым местом в школе, прямо за спортзалом — вторым любимым местом. Он лежал на мокром после дневного полива газоне и ни о чём не думал. Вернее, думал — обо всём, и ни о чём конкретном.       Думал, например, что белая футболка опять окрасится от мокрой травы, и тётушка из приюта будет ругать его весь вечер и всё утро, потому что пятна от травы плохо отстирываются и футболки желтеют. Ну и что? У него уже все футболки желтовато-белые, и все, между прочим, его собственные, не приютские. Ему почти не было стыдно, но совсем чуть-чуть всё же было.       Он думал о подорожавшей на два цента газировке, которой теперь точно придётся искать аналоги. Два цента — ещё ладно, но если просуммировать повышение цен за год — выйдет, что ΔP — двадцать центов. А это уже не шутки!       И думал о нагретом нагрудном кармане, конечно. Не думал специально, но мысль то и дело срывалась с другой мысли, соскальзывала и падала в эту пропасть. Неприятно было называть воспоминания о родителях «пропастью», но пока получалось только так. В последнее время он часто думал о матери и об отце, о брате — куда больше, чем сразу после трагедии. Он практически не отреагировал на смерть матери, а когда умер и отец, окончательно замкнулся в себе. Ему не сказать, что было всё равно, он просто ничего не почувствовал в тот момент, а заставить напустить на себя драматичности и сожаления, когда ничего такого не испытывал, ему не позволило воспитание.       Но чем больше времени уходило с момента аварии и самоубийства отца, тем чаще его навещали мысли о родителях: те приходили ему во снах или мерещились в полуденный зной в лицах прохожих и знакомых. Он вспоминал незначительные, глупые моменты из семейной жизни, на которые раньше не обращал внимания, и думал о том, что они никогда не повторятся. Всё, что связывало его с семьёй, осталось в прошлом, и он никак не мог для себя осознать, что такое «прошлое» и что значит «никогда не вернуть».       Чем больше он думал, тем меньше шансов становилось уснуть, совсем как ночью. Не первую ночь, не первую неделю, не первый месяц его преследовала одна и та же проблема. «Бессонница» она у людей называется. Стэнли называл это «хуйня ебаная, заебало, снова нихуя не поспал, бляяять», и падал лицом в подушку, если у его представления были зрители. Социальное действие хорошо ему давалось, ему было, кому жаловаться, его даже слушали, даже методы «лечения» предлагали, но от таблеток он отказывался, а алкоголем старался не злоупотреблять, так что вопрос не решался. В глубине души Стэнли надеялся, что рано или поздно он потеряет сознание и тогда-то выспится, но организм был крепкий и никак не сдавался. Наивно было полагать, что что-то изменится в несчастный обеденный перерыв, но попытка — не пытка, ведь так? Не суждено ему сегодня проспать уроки. А раз проспать не получится — можно и прогулять. Даже «неуды» по всем предметам в последнем семестре не испортили бы ему аттестат, так что Стэнли решил воспользоваться этим забавным фактом на полную. Лучший математический класс лучшей школы города не впечатлял ни программой, ни требованиями к учащимся, и учёба давалась ему припеваючи. Хотя возможно он был единственным учащимся подобного мнения. Возможно, не всем всё давалось так же легко? Одарённый мальчик, сын гениального хирурга и прекрасного травматолога, конечно ему было легко учиться. Первый в учёбе. Первый в спорте. Первый по популярности среди девочек. Первый в очереди в медпункт со сбитыми коленками и первый на прием в кабинет директора, потому что самой трудной задачей обучения в старшей школе было банальное «не быть выгнанным с урока за поведение». По дисциплинарным замечаниям он, кстати, тоже первый.       — Стэээнлиииии, — голос старосты со стороны школы выдернул его из мысленных блужданий. Стэнли открыл глаза, перевернулся на нагретый бок, кепка упала с лица, и солнце ударило в глаза. Он мгновенно ослеп, но секунда-другая, он отморгался и увидел высовывающуюся из окна первого этажа девушку в очках на тонкой оправе. — Тебя Ребекка зовёт. А-21 в 13:30! Без опозданий!       Ребекка… Ещё один груз ему на сердце. Вот и настал тот день, когда она решила поговорить.       Стэнли показал жестом «окей» и тут же завалился обратно. Он потянулся, раскинул конечности «звёздочкой» и посмотрел в ослепительно яркую небесную даль. Карман был ещё тёплый.

———

      Популярная лексика, которой описывали Ребекку: «горячая», «секси», «огонь», «я б вдул», «ебааааа», «у меня встал» и другие пошло-восхищённые комментарии, хотя банальное «очень красивая» тоже вполне ей подходило.       Ребекка была блондинкой, собирающей волосы в конский хвост, носящей исключительно мини-юбки, не признающей длину ногтей короче двадцати миллиметров и обожающей туфли на танкетке. Она была младшей сестрой нападающего основного состава футбольной команды и с момента своего поступления в старшие классы занимала в негласном рейтинге место «самой привлекательной девочки школы» — не безосновательно, но всё равно с некоторым преувеличением. Были девочки и краше этой светловолосой принцессы, но ядрёная смесь внешности и характера не оставляла парням ни шанса — влюблялись все поголовно. Она была невероятна, Стэнли в числе многих признавал это. Было бы странно, если бы он игнорировал достоинства своей девушки? Вернее, уже бывшей девушки.       Какое-то время назад она заявила, что им нужно расстаться. Он без вопросов согласился, и это отсутствие вопросов её особенно задело. Сначала Ребекка злилась. Рассказывала, какой он мудак, что ничего он не стоит, что у него нет чувства юмора и нужно посочувствовать той несчастной, которая станет его следующей. Проблема этих жалоб была в том, что они не имели смысла и им, откровенно говоря, никто не верил. Все знали, что Стэнли никакой не мудак и именно поэтому с ним хотели встречаться. Ну и за внешность, конечно, только в отличие от остальных симпатичных парней школы он отличался умом, сообразительностью и спокойным нравом, и с чувством юмора у него всё было в порядке. Девочки посмеяивались над ней по углам, а парни не спешили заваливать её признаниями, потому что все были уверены, что скоро они со Стэнли снова сойдутся.       Когда злость прошла, Ребекка начала убиваться по-настоящему. Много плакала, не приходила в школу, жаловалась подругам, винила себя и сожалела, что «ляпнула тогда, не подумав». Стэнли не хотел знать этих подробностей и уж тем более не искал их специально, но почему-то каждая кошка под забором считала своим долгом рассказать, как теперь плохо его «бывшей». Общественные настроения были на стороне Стэнли: Бэкку окрестили истеричкой, которая сама не знает, чего хочет, а Стэнли подбадривали, и говорили, что надо только подождать, и принцесса снова сменит гнев-отрицание-торг на милость. Всем было поразительно много дела до их отношений. Это раздражало, но уже не удивляло.       Хуже всего в их расставании было то, что он не разделял её чувств. Он не сожалел ни об этих отношениях, ни об их окончании, ему не было всё равно на её чувства, но своими такими же сильным он похвастаться не мог. Со стороны это выглядело как высокомерие и безразличие: она убивается, а он гуляет с их старой компанией, как ни в чём не бывало, и даже не думает позвонить ей.       На самом деле он думал. Просто решил не звонить и не трепать друг другу нервы.       Дела обстояли так, что даже если другие не считали его мудаком, то он себя — очень даже.       Ребекка сидела за последней партой в пустом классе крайнего к окну ряда, яркий луч палящего солнца падал на её оголённое плечо, забранные обычно в тугой хвост светлые волосы спадали до поясницы. На ней была розовая майка на тонких бретельках и белая юбка, которую из-за длины можно было принять за часть купального костюма. Администрация школы часто делала девочкам замечания за «неподобающий» внешний вид, но их это никогда не останавливало.       — Нам нужно поговорить, — её голос прозвучал выше обычного, с надрывом, она сама удивилась этому голосу и сглотнула, чтобы он звучал нормальнее, но по всему виду было заметно, как она нервничала и не находила себе места. Костяшки пальцев сильно покраснели. Она имела привычку кусать руки, чтобы успокоиться, и от зубов на них оставались следы, иногда синяки. А ещё Ребекка носила яркий маникюр (тоже запрещённый правилами школы) и когда нервничала — всегда начинала теребить пальцы, вот как сейчас, а яркое покрытие неизменно привлекало. Так что Стэнли всегда знал, когда она чувствовала себя не в своей тарелке.       — Хорошо, я здесь.       Она повернулась на стуле полубоком, чтобы прямо смотреть на него своими светлыми, на свету похожими на мёд, карими глазами. Стэнли отодвинул стул и сел за парту напротив неё. Обычно он садился не «за» парту, а «на» парту во время перемен, но сейчас не хотелось нависать над ней, у них и так была большая разница в росте.       — Мне кажется, наше расставание было ошибкой… — она искусала все губы, на них практически не осталось блеска, — Прости за всё, что я тогда тебе наговорила. Я правда, — она глубоко вдохнула воздуха, чтобы успокоиться, но ничего не получилось, и на медовых глазах выступили слёзы, — я правда очень тебя люблю. Прости, прости, прости, прости меня за то, что я такая дура, Стэнли, я не хотела… — слёзы покатились по щекам, и она больше не могла смотреть на него. Она спрятала лицо в ладонях и пыталась утереть слёзы, но было нечем.       Их отношения длились полтора года. Он её не «любил», но ему нравилось о ней заботиться. Она на все лады пыталась придумать ему «милое прозвище», радовалась, когда он дожидался её с уроков и болела за него на соревнованиях. Ещё его «кандидатуру» одобрила её мама и иногда его приглашали на ужин, кормили очень вкусно.       Ему всё это нравилось, но он не почувствовал «утраты», когда внезапно всё потерял. Ему просто было всё равно, как тогда, с родителями. Возможно, он просто психопат какой-нибудь? Почему в моменты жизни, когда все вокруг плачут навзрыд, ему настолько плевать?       Стэнли недолго просидел на стуле, он поднялся с места и подошёл к её парте, притянул её к себе, а она без лишних вопросов уткнулась ему в футболку почти на уровне ремня. До этого мокрая только со спины футболка намокла и спереди. Её загорелые плечи дрожали, кожа казалась горячей. Аккуратная и хрупкая, он мог поднять её и на одной руке пронести через всю школу, не запыхавшись. Лёгкая и мягкая, словно пушинка. Очень красивая, просто невероятно, в школе их парочку называли «модельным дуэтом», хотя моделями там и не пахло. Он хотел стать военным, она хотела работать журналистом, разбогатеть и основать какой-нибудь крупный благотворительный фонд для голодающих детишек из африканских стран.       У них были бы красивые дети.       Он не мог думать об отношениях не в контексте последующей семейной жизни. Так же как и все мальчишки он направо и налево кидался острыми выражениями, называл секс еблей, женщин с яркой половой жизнью шлюхами, шутил про члены, вагины и половые акты, придумывал синонимы, эпитеты и метафоры и, в отличие от коллег по цеху, прекрасно знал, что страдает хуйнёй.       В будущем он женится на женщине, которую будет любить, но пока он отказывал себе углубляться в мысли о детях. Пример, который был у него перед глазами, оказал болезненное впечатление. Но он имел точное представление о том, какая личная жизнь его ждёт, и она точно не будет состоять из разовых половых связей или полного одиночества.       Он хотел этого, но, видимо, «не сейчас». Или просто «не с ней».       Она прижималась к нему, сжимала и мяла его мокрую со спины футболку, а он гладил её по волосам и просто терялся в своём бесчувствии. Разве так можно? Разговоры перед сном по много часов, прогулки по выходным с утра до ночи, обсуждение её подруг и помощь с подготовкой к экзаменам. Столько всего случилось за эти полтора года, но вот прошло полтора месяца с их расставания, и Стэнли не хотел ничего возвращать. Вернее, он хотел бы и дальше с ней общаться, может, гулять, разговаривать, но без отношений, без поцелуев, без секса. Бэкка явно хотела чего-то большего, и она точно была достойна большего — намного-намного большего, чем мог предложить сирота, который даже её не любил. Он желал ей самого лучшего, но просто желать было недостаточно, нужно было ещё и делать.       Стэнли не знал, как всё это ей объяснить, он сам до конца не разобрался, что с ним не так, и не решался заговорить, боясь сделать ей ещё хуже.       Наверное, она всегда всё понимала. Девушки более чувствительны, они всё замечают первее, и поэтому она попросила расстаться — потому что захотела чувств, а не просто дружбы, которую назвали «отношениями».       А теперь, вот, дурить начала. Дурочка. Ты всё сделала правильно. Зачем ты так из крайности в крайность? Можно же было просто поговорить. Не то чтобы Стэнли великий спикер, но хоть одна бы не мучилась.       — Бэк, Бэкки, ну тише, тшшш, ну тише, тише.       Время не резиновое, и на уроки они уже точно не пойдут. У неё поплыл макияж, она ни за какие блага мира не покажется на глаза одноклассникам с опухшим лицом. А он… Он просто не хотел никуда идти, и так не собирался он ни на какую биологию и профориентацию. Можно было забрать её с собой и сбежать из школы пораньше, но куда идти по такому пеклу? Он на нуле, деньги ещё на той неделе кончились, а «домой» к себе не потащишь. Кто тащит девушку в комнату приютского общежития? За минуту он перебрал бесчисленное множество вариантов и все отмёл, но не потому, что каждый из них не заслуживал права на существование. Правда была в том, что он не особо хотел с кем-либо сбегать. Сбежать — хотел. Но сейчас — только один.       — Бэк, — он позвал её тихим, пониженным голосом, продолжая поглаживать по волосам в такт слабым убаюкивающим покачиваниям, — ты же не просто так решила расстаться, у тебя была причина, и она никуда не делась.       Она начала понемногу успокаиваться, шмыгнула носом и тихо кивнула на его слова. Потом всхлипнула и сцепила крепче объятия за его спиной.       — Я знаю, но мне без тебя плохо.       — А будет ещё хуже. Я тебя не—       — Заткнись! Я тебя люблю! Что, недостаточно?! Я буду лучше стараться! Чего ты хочешь, просто скажи, я всё сделаю! — она хотела звучать решительно, но голос срывался на хрипы и перебивался рыданиями, единственным адекватным действием было обнимать её в ответ и просто слушать. Он думал о своей матери. Она никогда бы не позволила себе оказаться в таком жалком виде хоть перед мужем, хоть перед кем ещё.       Бэкка говорила много, Стэнли слушал, но слышать хотелось далеко не всё. Она предлагала чаще заниматься сексом, обещала глубокие минеты и свободу в выборе подруги для тройничка, она упёрлась в эту тему и, похоже, была уверена, что проблема именно в ней. Она думала, что он не любит её, потому что не считает привлекательной, но её невозможно было считать не привлекательной. Её уверенность в том, что это ОНА во всём виновата с каждым словом заставляла чувствовать его всё большим и большим мудаком.       Он не сожалел о разрыве отношений, они были обречены как пара, а Бэкки заслуживала большего, лучшего. Но вместо того, чтобы искать большее и лучшее, она зациклилась на нём, винила себя, унижалась перед ним. Ради чего?       Он чувствовал себя виноватым. Не понимал, в чём виноват, но вина перед ней просто душила вместе с июньской духотой и пылью, витающей в воздухе.       — Бэк, нет. Мы не будем начинать всё по-новой.       Она выдохлась.       — Ты сама всё понимаешь, я не тот, кто тебе нужен. Если мы сейчас сойдёмся, то расстанемся позже.       Просто устав от слёз и переживаний, она обмякла в его руках…       — Дело не в том, что ты какая-то не такая. Ты замечательная, ты умница, ты со всем справишься, и секс был тоже хорош, не делай себя крайней, дело во мне и только во мне.       …и теперь неподвижно сидела, прижавшись к нему щекой, и тихо дышала, едва вздымая грудную клетку.       — Я никого сейчас не люблю, не только тебя, с тобой всё в порядке, я просто не могу дать тебе того, что ты хочешь, поэтому нам лучше расстаться. Можем остаться друзьями, если захочешь, но я не буду тебе ни парнем, ни мужем, ни отцом твоих детей. Это плохая идея. Понимаешь?       Ребекка молча кивнула, а потом снова заплакала.

***

      Он покинул школу задолго до окончания уроков, но намного позже, чем рассчитывал. Половина четвёртого дня, он уже опоздал на подработку. Прошлым летом Стэнли устроился помощником механика в автомастерскую недалеко от школы и по графику «когда сможешь — приходи к трём» заглядывал туда, чтобы занять себя делом. Но не в этот раз.       Чудом уворачиваясь от столкновений с теми безумцами, кто вышел на улицу в убийственные +38°C, он разгонялся на скейте и пролетал квартал за кварталом на «красный» для пешеходов.       Он испытывал что-то, чему не находил определения. Чувство не называлось, оставалось анонимным и давило на совесть своей неоднозначностью. С одной стороны, он понимал, что поступил правильно, расставшись с ней, с другой — он уже сделал ей больно.       Вообще не стоило начинать встречаться, теперь он это понял. Он её не любил, и с самого начала ничего хорошо из этого не могло выйти.       Он размусоливал в голове каждую реплику их разговора. Мог представить себе лица друзей, если бы кто-нибудь его услышал. На него бы смотрели как на умалишённого, за глаза называли бы подкаблучником, импотентом и трусом, но что он мог с собой поделать! За что она вообще его полюбила?! Ему правда не нужны были ни отношения, ни секс и никакие из его вариаций! Бэкки любила его и не была любима и, хуже всего, ДАЖЕ НЕ ТРЕБОВАЛА ничего взамен своей безграничной привязанности. Он мог сделать что угодно, и она бы стерпела — до такой степени она хотела быть с ним. Она всегда была гордой, но с ним — предлагала себя в любом виде и в любой форме, делала это и раньше, столько раз пыталась ему угодить и ради чего? Чтобы её снова не любили?       Она напоминала ему мать в последние годы жизни.       Если бы он не отказал ей, отказалась бы она от планов на будущее, работы, карьеры, себя ради него?       Растворила бы себя в семье и детях, как труп в кислоте?       Стэнли пугала такая ответственность за женщину рядом с собой. Ответственность в принципе — нет, но это походило на помешательство. Его пугала любовь, на которую он не мог ответить взаимностью. Помешаны должны быть либо оба, либо это становится жутко.       Чувства к нему вывернули из человека душу, а он даже представить не мог, каково это — «любить» в романтическом смысле. Он хотел, чтобы она была счастлива, но делал её всё несчастнее своим присутствием. Чем больше он старался, тем хуже ей становилось.       Он поступил правильно, расставшись.       И она поступила правильно, бросив его.       Они молодцы, решение принято верное, но на душе скреблись кошки.       Из-за этого ли?       Точно ли расставание волновало Стэнли или что-то другое, чего он сам не мог сформулировать?       Он слишком плохо себя понимал, чтобы разобраться.       Вдоль тротуара проносились рассадки кустарников, почтовые ящики, заборчики ему по колено. На ярко освещённой лужайке кто-то поставил детский бассейн, но вместо детей в нём отмокал огромный рыжий пёс. Из перекинутого через бортик шланга в бассейн набиралась вода, наверное, прохладная — самое то для такой погоды. А дети сидели на террасе и с завистью смотрели на пса. Родители запретили им выходить в такое пекло на улицу? Или скоро пора было уходить на дополнительные занятия и времени на игры в саду не было?       Стэнли не понял, что произошло. Картинка бассейн-пёс-дети резко сменилась на асфальт-кусты-кровь. Первой он осознал колющую боль. Было больно буквально везде. Конечно же он ездил без защиты, без шлема, и первым местом он разодрал себе руки в кровь и в мясо, особенно прожигало локоть, правый. Откуда-то сбоку послышалось «Господи боже ты мой».       Он встал не без труда. Выбираться пришлось из розового куста, но розовый куст не хотел выбираться из Стэнли: шипы цеплялись за кожу и за одежду, приходилось освобождаться с силой и с боем. Скейт улетел куда-то далеко. На правом колене, не считая крови и грязи, в джинсах теперь была ещё и дырка. Это были последние целые джинсы у него в гардеробе, придётся и из этих сделать шорты, а на новые пахать на работе ещё неделю. И кусты ещё эти…       Не пойдёт он сегодня на работу. Никуда не пойдёт. И домой тоже, пожалуй.       Он нашел скейт, но встать на него уже не смог, пришлось идти пешком. Куда идти? Да бог его знает. Бог вообще ни черта не знает, если так подумать, потому что «бог — в каждом из нас», а каждый из нас в душе не ебёт, что делает большую часть времени.       Дурацкая фраза. Знал ли бог, что делать его матери, когда после родов из-за тремора рук ей пришлось отказаться от карьеры? Знал ли бог, что делать его отцу, когда практически вся его семья погибла в автокатастрофе? Знал ли бог, что делать пятнадцатилетнему пацану, у которого за год вся семья ушла из жизни? Нихера бог не знает. И Стэнли не знает, а ведь он единственный, кто должен знать, что ему делать с собственной жизнью.

***

      К моменту, когда он добрел до парка, было уже темно и похолодало, хотя говорить «похолодало» в отношении температуры +28°C — это издевательство.       Обычно дорога от школы до этой части города занимала минут двадцать-тридцать, но Стэнли шатался по улицам, шёл медленно и в целом никуда не торопился. Сколько прошло времени, он сказать не мог, но солнце катилось к заходу, а настроение близилось к отметке минимума по шкале от «хорошо» до «пиздец», и сказать, что происходит, парень не мог, да он и не пытался. Стэнли не желал лезть к себе в голову и разобраться — сейчас не хватало терпения или вдумчивости, да и в целом, холодной головы не хватало, — было по-дурацкому страшно, что ничего хорошего он там не найдет. Он был даже уверен, что не найдет, а зачем ковыряться в мозгах с перспективой вытаскивать из них червей?       Он слышал биение сердца в висках, смутный призрак тревоги натыкался на сердечные стенки и врезался в сосуды пальцами беспокойства, причин для которого не было, и чем дольше он оставался один, тем херовее становилось. Спустя несколько часов его немного отпустило, и Стэнли ощущал себя чуть менее бесчувственной мразью, чем раньше. Но это ощущение… Словно всё идёт не так, как должно, словно «как должно» вообще не существует, и он катится в неизвестном направлении, как случайный пассажир, несущийся в поезде, который вот-вот сойдёт с рельс, но ни сам пассажир, ни машинист, ни кондуктор ещё об этом не знают. А он, глупый человек, не внял предчувствую и сел в тот самый вагон, который первым полетит в пропасть. Пожалуй, это было именно что «предчувствие». Иначе как ещё это назвать? Он чувствовал приближение чего-то в своей жизни, от чего не сможет уйти. Начало чего-то большего, его будущего. Ему предстояло окончить школу, поступить, начать жить «самостоятельно» и мало того, что он знал, что не справится, так он даже не хотел справляться. Не знал, зачем. Знал, что сопьётся и снаркоманится, что ничего хорошего впереди его не ждёт, как ни крути барабан. Он только что окончательно расстался с девушкой, которая так сильно его поддерживала всё это время. Теперь поддержки не будет. Кому он вообще нужен, кроме себя? Да и себе не нужен, если уж честно.       Стэнли обыскал карманы и не нашёл сигарет. Вспомнил, что выкурил последнюю перед уроками, а новую не купил. Он готов был расплакаться от отчаяния.       Ветер задувал под футболку, наполнял её воздухом, а потом отпускал и наполнял снова с новым порывом. Стэнли мог стоять так часами, он любил воздух, любил небо, порывы ветра на своём теле — будь то летний бриз или штормовой шквал — казались ему такими знакомыми и естественными. Обычно ветер успокаивал. Он остужал и приводил голову в порядок, когда в той застревало слишком много мыслей — словно природа вмешивалась в его тело и разум, как в часть себя или существа себе подобного, выметала оттуда весь сор, распутывала клубки переживаний и расставляла всё на свои места. После пары часов на природе в голове не оставалось ничего лишнего. Только он. Только решения и ответы. Это было прекрасное чувство. Пусть бы завтра мир рухнет, пусть бы он не был уверен ни в сегодняшнем дне, ни в завтрашнем, пусть бы у него ничего не было за душой, но душа была с ним, и он всегда мог на неё положиться.       Обычно.       Обычно ему помогало нахождение на природе, в парке, под ветром, у водоёма, где угодно наедине с собой было хорошо.       Но не в тот день.       И даже не в тот месяц.       В тот день ничего не помогало, и он чувствовал тревогу, возможно из-за недосыпа, возможно из-за расставания, возможно по третьим никому не ведомым причинам, но он не мог успокоиться и привести мысли к общему знаменателю.       Он всегда знал, что есть сам у себя. Он контролировал тело и разум, а это единственное, что важно в жизни каждого человека.       Но только не теперь. Теперь ему казалось, что даже себя у него не осталось. А что осталось в таком случае?       «Пока человек властен над своим телом и контролирует разум — он контролирует свою жизнь», — так учил его отец. Что-то около-конфуцианское, поданное человеком, прошедшим с этими убеждениями огонь и медные трубы.       А потом повесившимся в супружеской спальне спустя полгода после смерти супруги.       В последние месяцы Стэнли часто думал о семье. У него сохранилось много фотографий, но он принципиально отказывался на них смотреть, кроме той единственной фотографии матери в нагрудном кармане. «Принципиальность» проистекала скорее из страха, чем из каких-то осязаемых принципов. Для него это было новое явление — эмоции и решения, которые он не хотел и не собирался подвергать анализу. Ему не хватало сил их понять, поэтому он игнорировал. И запутывался ещё больше.       Пока он думал о семье, о нём не думал никто. Он совершенно один в этом мире, поэтому думать так страшно.       «Пока ты понимаешь источники своих побуждений, ты понимаешь свои поступки. Пока ты понимаешь свои поступки, ты реже совершаешь поступки, о которых потом пожалеешь. Не обманывай хотя бы себя. Всегда будь честен с собой. Пытаясь избежать объяснений своих чувств и мотивов, ты только вредишь себе.»       Пикники, музеи, национальные праздники, зоопарки, выставки, заповедники, круизы, аттракционы, галереи, отели, курорты, столько всего. Столько времени вместе, семья и правда была для него центром жизни, но понимать он начал это только спустя два года после того, как их потерял.       Его семью.       У них была своя история, у каждого своя жизнь и судьба, которая закончилась одинаково.       История…       Прадед Стэнли по отцовской линии был неплохим офтальмологом родом из Германии, а прабабка — французской медсестрой. Они познакомились во время оккупации Парижа в 1943 году, в конце войны родился дед Стэнли, избравший профессию фармацевта. В университете дед познакомился с будущим профессором химии и по совместительству будущей бабушкой Стэнли, и оба они скончались от онкологии, когда Стэнли и пяти лет не прожил на свете. Он совершенно их не помнил, но матушка часто повторяла, какими добрыми и замечательными людьми они были. А мама была сиротой, поэтому сказать о её семье нечего.       Говоря о матушке и отце, их в своё время называли гениями — они оба выиграли стипендию Министерства Обороны США, которая покрывала обучение на медицинском факультете в любом из университетов страны на любой специализации из утверждённого перечня. И оба они оказались в Принстоне. Она училась на хирурга и была единственной девушкой на своей кафедре, он учился на кардиолога, но потом написал заявление и перевёлся на травматологическое отделение. Закончили тоже в один год и успели шесть лет отработать по контракту, прежде чем мама забеременела. Первый раз случился выкидыш, во второй раз она вынашивала уже Стэнли, но беременность и роды оказались настолько тяжёлыми, что рождение Стэнли само по себе называли чудом и врачи, и все, кто видел, каких сил Елизавете Шнайдер стоил её первенец. Стэнли родился вопреки обстоятельствам «самым здоровым из всех детей, кого я видел на своём веку,» — свидетельствовал принимавший врач, — «просто эталонный ребёнок, хоть в баночку с этикеткой засовывай и закапывай под Парижем». Роженице повезло меньше, у неё начались проблемы с сердцем, почками, суставами, появился сильный тремор рук, и она больше никогда не смогла вернуться к хирургии. Блестящая карьера спустя шесть лет кончилась, едва успев начаться. Всё «освободившееся» время она проводила с сыном и часто говорила, что это «наивысшее счастье».       Мистер и миссис Шнайдер не хотели второго ребёнка, оба понимали, что Лиза вряд ли выносит с учётом того, как протекала первая беременность. Это получилось незапланированно, а узнали уже слишком поздно, чтобы безопасно сделать аборт. Ребёнок родился глубоко недоношенный — почти на девять недель; он весил около килограмма и был всего сорок сантиметров ростом. Такое даже «ростом» называть страшно. Мальчик выжил — ещё одно чудо в их семье, уже не такое счастливое, как со Стэнли. Эталонно больной ребёнок.       Мать тоже выжила. Её здоровье с того момента ухудшалось с каждым последующим годом, но она старалась «быть хорошей домохозяйкой, раз хорошим врачом быть не может». Она готовила, убирала, стирала, водила младшего сына по врачам, а со старшим занималась с утра до вечера, потому что тот проявлял хорошие способности с детства. Когда чуть подрос, часть обязанностей легла на него.       «Мам, тебе трудно, давай я сделаю, а ты мне почитаешь?»       Она всегда соглашалась.       Порой ей становилось тяжело даже держаться на ногах, но нужно было присматривать за сыном-инвалидом, и с этим Стэнли помочь уже не мог. Он знал, что мама страдает, а когда отца отправили во Вьетнам, она совсем захворала, но кроме как научиться готовить и запускать стиральную машину он долгое время ничего не мог.       Ребёнком Стэнли часто рассматривал семейные фотографии родителей студенческих лет. Лица Лизы и Генри со смущёнными улыбками, очевидно, оттого, что друзья заставили их сделать совместное фото. Они оба были красивы невероятно (его собственная красота не с неба свалилась). У отца был светлый-светлый блонд, у матушки — светло-русые пряди, на фотографиях со вспышкой её волосы будто парили на плечах, казались совершенно белыми и даже спустя двадцать лет оставались такими же мягкими, какими выглядели на фотоснимках тех лет. «Внешностью ты весь пошёл в мать, но характер у тебя — как у отца» - по поводу характера не совсем правда, но тут придётся вспомнить парочку неприятных подробностей.       О его матери даже при жизни говорили в прошедшем времени. Какая она была удивительная в молодости (даже когда ей было всего немного за тридцать), какой бойкий у неё был характер, как она упёрто добивалась всего, что задумала (это ведь она сделала отцу предложение). «Удивительная была женщина,» — как-то ляпнула одна тётка на рассказы подруги семьи о его матери, не подозревая, что «удивительная женщина» в голубом сарафане с цветочками смиренно разливает присутствующим чай, потому что она хорошая хозяйка, она хорошая жена.       Стэнли был бойким, как мать «в прежние годы», и рассудительным, как отец, — ему досталось от обоих самое лучшее. Он занимался спортом, мог дать отпор, но никогда не нарывался сам, что почему-то всех удивляло. По свидетельствам родителей, он никогда не капризничал, даже совсем маленький, он внимал логическим доводам и легко отказывался от желаемого (потому что, на самом-то деле, он ничего никогда не желал по-настоящему). Это и называли в нём «чертами отца».       Шнайдер Старший отличался спокойствием и рассудительностью. Когда он начинал говорить, в пору ему были бы монашеские одежды и седая борода до колен. Он был сдержан в эмоциях и предпочитал думать, нежели чувствовать. Пожалуй, главное их различие. Стэнли умел думать, но не мог отказать себе в эмоциональном восприятии. Отец призывал объяснять всё, что проходило через мозг, но про себя Стэнли решил, что некоторые эмоции не должны подвергаться анализу. Мимолётное счастье. Восторг. Возбуждение. Некоторые эмоции были хороши сами по себе, и теряли своё обаяние, стоило прикоснуться к ним дубиной самоанализа. Куда приятнее было просто чувствовать.       Но здесь был точно не тот случай.       Отказ от просмотра семейных фотографий — просто симптом, а не диагноз. Явно не от желания сохранить момент в памяти Стэнли избегал анализа. Где-то на задворках сознания он всё уже понял, но его сознательное продолжало терзать себя воздержанием, пока бессознательное истощало бессонницей и потерей аппетита. От тревоги холодели ладони и саднило в горле. Херово, конечно херово, как может быть иначе, когда в пятнадцать лет остаёшься сиротой. Но почему спустя целых два года?       Он опёрся поясницей о высокий заборчик и, не заметив, как сильно нахмурился, уставился мутным взглядом в зажигавшийся фонарями город. Большие электрофицированные районы ему никогда не нравились, темнота — друг молодежи — куда приятнее.       В голову лезли воспоминания о первом визите в Стэнфорд с отцом — когда тот приехал на медицинскую конференцию; потом о поездке сюда с мамой — уже на конференцию по нейрохирургии. Оба раза ему разрешили присутствовать, даже странно. Почему он не решил стать врачом? Детская мечта — быть ближе к небу. Но после всего случившегося, не правильнее было бы продолжить семейное дело и уйти в медицину, чтобы почтить память родителей? Что он вообще творит? Ответ: ничего вразумительного. Он шёл по намеченному курсу, а чувствовал себя мечущимся на земле птенцом: он вывалился из гнезда, но крылья недостаточно окрепли, чтобы взлететь, и выжить ему поможет только удача и время, только время и удача.       В рваных джинсах, с кровавыми корками на руках, с разболтанным передним правым колёсиком на скейте, с грязной футболкой, непривычно тяжёлым сердцем и неясными мыслями Стэнли сидел в эвкалиптовой роще на севере города, хлебал газировку и со стороны сильно походил на уличного беспризорника без роду и племени, что было недалеко от правды. В кармане осталось два доллара и десять центов, поступлений в ближайшее время не ожидалось, на следующей неделе начинались выпускные экзамены, и через три месяца его выселят из комнаты в общежитии, потому что ему уже исполнится восемнадцать. Он был близок к тому, чтобы его социальный статус начал соответствовать внешнему виду.       «Мама, хочу домой».

***

      — Стээээээн, — голос Майкла звенел в голове вместе с музыкой, — давай ещё по пивкуууу, ну давааааай.       Стэнли не помнил точно, как оказался там, где оказался. Майкл был уже в хлам, собственно, как и все собравшиеся. Их было пятеро, родители Ильхама уехали по делам и несколько недель квартира всё равно оставалась свободной. Стэнли выбрал не думать о том, что будет с самим Ильхамом в случае, если родители-мусульмане узнают, как их сын-мусульманин хлестал пиво, играл в карты, слушал музыку и ел свиные колбаски.       — Сначала доиграем, потом хоть литр пей.       Стэнли медленно пьянел и всегда оставался последним «в адеквате» в любой компании.       — Я имею в виду, если мы сейчас — вот прямо сейчас — вложимся в акции Apple, мы же разбогатеем! Жопой чую — разбогатеем! Мужики, скидывайтесь, не пожалеете, я нам всё устрою в лучшем виде!       — Угомонись, а. Никто не будет ни во что вкладываться, ходи уже!       — Закуски кому взять?       — Возьми мне рыбу солёную!       — И мне.       — А мне кальмара.       — И я ей говорю, что для меня размер — вообще не самое важное, а она в слёзы и ушла, я так и не понял.       — Ты дебил.       — Подтверждаю.       — Да что не так?!       — Не понимаю, как у двух профессоров родился ты…       — Да идите вы нахер!       — Смотреть «Пилу» будем?       — А у тебя есть?       — Да, вчера взял в аренду. Хз, как воспроизведёт.       — А где брал?       — За «журналами» у китайца.       — Ой бляяя…       — Стэн, ты чего?       Стэнли минут уже пять как смотрел в стену и думал о… он даже не помнил, о чём думал. Только услышав, как его зовут по имени, отмер и ошарашенными глазами посмотрел на одноклассника. Что он вообще здесь забыл?       — Идёшь смотреть?       — Иду.       «Что смотреть?» — вопрос выдал бы его с потрохами, и он просто пошёл «смотреть».

***

      Парни жили с родителями и до десяти-одиннадцати всем надо было вернуться домой. Ему, по-хорошему, тоже: в приюте был комендантский час, все дела, но он не спешил. Было почти двенадцать. Перспектива получить нагоняй его не страшила, его как будто совсем перестало пугать что-либо. Стэнли сидел на заборчике недалеко от места со смятыми розовыми кусами и издалека смотрел на выпирающий в конце улицы угол школьного забора. Он мог вообще не возвращаться, и всё было бы в порядке. Раньше их было двое таких «взрослых» среди детей — он и мальчик-индус, — но мальчик-индус не пошёл в старшую школу и его выперли «на свободу», как только стукнуло восемнадцать. А это было полгода назад, и эти полгода Стэнли жил в комнате один.       Интересно, если бы он пропал, как скоро его начали бы искать? Или корректнее спросить не «как скоро», а «насколько поздно»?       Стэнли не понимал, что его самого же не устраивает.       У него была крыша над головой ещё минимум на две недели, а может и на три. Даже своя комната была! Он исправно питался и хорошо выглядел, его никогда не морили голодом и никогда не издевались над ним, как бывало с другими детьми помладше. Он хорошо учился и мог после школы поступить в колледж, а ещё он был хорош в спорте, и мог получить спортивную стипендию, не прикладывая особых усилий. Он был красив собой, у него были друзья, он нравился девушкам. У него всё было.       И всё равно было как-то паршиво.       Он не мог себе этого объяснить. Всё шло вроде бы само по себе, он ходил в школу, разговаривал с людьми, занимался обычными делами и… не видел в этом никакого смысла…

Зачем это всё?

      Он вспоминал разговор со школьным психологом на днях.       — Ты говоришь, что не видишь себя в будущем… А раньше? У тебя же наверняка были какие-то планы?       — Думал стать военным.       — Почему?       — Я хорошо исполняю приказы и прекрасно отказываюсь от своего мнения, — интонацию в своём голосе Стэнли описал бы как «самоподъёб».       Молодая девушка что-то писала в блокнот и пыталась сделать вид, будто понимает, что ей с ним делать. А возможно ей было настолько всё равно, что она правда в это уверовала.       — А как насчёт патриотизма? Верности родине и службы на благо общества? Военный на службе обществу? Это анекдот какой-то?       — Нет.       — А финансы?       — Было бы на что жить этот месяц — и мне по горло.       — Но раньше же ради чего-то ты собирался туда пойти!       — Раньше у меня и семья была. Обстоятельства изменились.       — А что семье давали твои военные заслуги?       — Социальный пакет, состоятельного сына, престиж.       — Стань состоятельным и престижно устроенным ДЛЯ СЕБЯ.       Стэнли чуть ли не взвыл от последнего предложения. Он сполз по дивану, вжал голову в плечи и исподлобья посмотрел на это чудо ни то педа, ни то психфака.       — Я не хочу об этом говорить.       — И всё же…       — И всё же Вам не стоило идти работать с детьми, Мисс Брайт.

Зачем?

      Засвеченное беззвёздное чёрное небо свисало над скосами одинаковых крыш одинаковых домов на одинаковых улицах скучного студенческого городка и не давало ответов.       Молодой парень шёл, немного прихрамывая на одну ногу, задрав голову к небу, словно что-то пытался там разглядеть. Словно там было, что разглядывать в этой холодной бесконечности.       У него всё было в порядке.       Он сам был в порядке.       Ему ничего не было нужно ни в этом мире, ни от этого мира.       Придя к серому зданию с металлическим забором из тонких прутьев, отперев дверь дубликатом ключа воспитательницы, тихо поднявшись на второй этаж по отремонтированной в прошлом году лестнице, войдя в пустую комнату с двумя кроватями и одним комплектом постельного белья, он подошёл к шкафу, в котором практически не было одежды, достал чемодан, которым пользовался единственный раз — когда приехал сюда, и с самого дна из-под книг и тетрадок достал маленькую коробку без ручек и замков. Просто открыл её. Достал холодный, легко умещавшийся в ладони револьвер. Это была Beretta тридцать восьмого калибра с тремя патронами в барабане. В тот момент Стэнли вспомнил только, что это был револьвер его отца. Он закрыл барабан и приставил дуло к подбородку. А потом, ни секунды не думая, нажал на курок.