Проект «Аврора»

      Сколько себя помнил, с самого раннего детства, все подростковые годы, всё юношество и молодость на языке крутился один вопрос:       ЗА ЧТО?       Это была первая мысль, стоило ему закрыть глаза. Первый вопрос, который приходил на ум, всплывал в сознании, заполнял голову, стоило остаться тет-а-тет с собой.       «За что?»       У него было много обличий.

За что Бог меня не любит?

За что меня наказывают?

За что именно я, а не тот парень с соседней улицы?

За что? Чем я так провинился перед миром?

За что мир ко мне враждебен?

За что я не понимаю мир и мир не понимает меня?

За что эта дезориентация?

За что эта ненависть со всех сторон?

За что меня ненавидят?

За что я ненавижу всех?

      Он ненавидел, сколько помнил себя. И сколько помнил себя — ненавидели его. Люди его сторонились. Когда в учебнике по истории он впервые прочитал про эпидемию atra mors в Европе XIV века, он подумал, что болен. Ему было лет пять? Может, меньше. К сожалению, он рано научился читать.       «Больных изолировали от здоровых».       «Больных запирали в домах и оставляли умирать, чтобы самим не заразиться».       «Заболевшие уходили в склепы и ждали своей смерти».       — Мисс Габблштэйн, а почему вы меня не умерщвлите? Так было бы куда проще! Я, признаться, вовсе не против, — он был против. Одна мысль о захоронении и кладбищенских надгробиях доводила его до слёз по ночам. Но чего только не сделаешь, чтобы тебя полюбили эти незнакомые женщины в коричневых юбках и белых рубашках, которых дети постарше осмеливались называть «матушками». «Ради любви можно и умереть».       Хорошо, возможно, не всегда он ненавидел людей.       — Потому что тогда к нам вломится полиция, и всех нас пересажают к чёртовой матери, солнышко. Иди-ка развлеки себя сам.       Ему часто предлагали «развлечь себя самому», а другим — почему-то нет. В самом деле, почему воспитатели со всеми играли, а ему нужно было «самому себя развлекать»?       За что?       Он так радовался, когда его хотя бы не прогоняли. Мисс Габблштэйн — выскочившая замуж за американца (с которым развелась в том же году) двадцати двухлетняя шотландка — чаще всех с ним разговаривала. Когда-то у неё были вьющиеся каштановые волосы, но после пары лет работы в приюте она решила их выпрямлять, перекрасить в чёрный, нос — проколоть, а туфли-лодочки — сменить на сапоги, которые в пору надевать ну разве что на рок-концерты.       — Мисс Габблштэйн, а правда, что раньше таким как я удаляли часть мозга, чтобы они стали «нормальными»? — а ещё он очень боялся, что ему сделают лоботомию. (Писали, что после этой процедуры очень высокий процент смертности среди «пациентов»).       — Да, правда, солнышко. Поэтому, пожалуйста, помолчи ещё пять минут, а то у мадам Вуд всё руки чешутся вернуть старые традиции в оборот.       Но на самом деле, лоботомия была наименьшей из проблем, которые его волновали, в детстве эта маленькая голова просто кишила кошмарами. Например, был страх мусоровозов. Он не мог остановить круговорот мыслей о том, что когда-нибудь его выбросят вместе с остальным мусором и его раздавит прессом, который со страшными звуками сминал железо и старую мебель. Или водосточные каналы. В газетах часто упоминали, что именно в них находят трупы. И вся атрибутика, связанная со смертью — черепа, кресты, ритуальные кинжалы, соборы, траурные женские платья и вуали, священники, алтари, искусственные цветы, огромные сапоги мисс Габблштэйн — вообще ВСЁ, что могло относиться к похоронам, его пугало до оцепенения. Он мог внезапно заплакать при виде фотографии на пакете молока или отказаться переходить улицу вместе со всеми, если где-то поблизости проходила служба и доносилось пение церковного хора. У него было много таких «бзиков», особенно лет до десяти, пока как ребёнок он плохо себя контролировал.       Была частая фраза, которой оправдывали его поведение — «богатое воображение» — она была очень популярна среди воспитательниц и учителей. Стоило ему что-то сказать, как сразу — «богатое воображение». При этом шарахались от него так, словно «богатое воображение» передавалось воздушно-капельным путём, а у всех вокруг поголовно был невероятно слабый иммунитет.       Остальные дети к нему даже не подходили.       «Странный».       «Жуткий».       «Я ни слова не понимаю, что он несёт!»       «Джинни, ну ты же знаешь, он у нас особенный мальчик…»       «Ну вот сами с ним и сюсюкайтесь!»       Никак не получалось вспомнить, чтобы с ним хоть раз «сюсюкались».       Его избегали. Как заразного, да. Как больного. Инфицированного. Прокажённого.       Дело, очевидно, было в том, что ребёнком он много говорил, а люди его попусту не понимали. Считали его сумасшедшим или отстающим в развитии, но денег заниматься «лечением» у детских приютов того времени не было, его просто старались «не трогать». Он не встречал никакого энтузиазма от взрослых, но болтал, болтал, болтал, болтал — мог разговаривать часами, пока горло не пересохнет. Ему было всё равно, слушают его или нет (или он пытался убедить себя, что ему всё равно), только бы говорить. Он быстро вычислил цепочку «говоришь — от тебя уходят», но слова просто обжигали горло, изнутри чесали череп, желание с кем-то поделиться прочитанной книжкой, посмотренным мультиком, интересным наблюдением или вообще любой малозначимой, но очень захватывающей для его маленького разума деталью (а деталей было много) — на голову пересиливало здравый смысл. Только бы ГОВОРИТЬ. Отдать воспитателям должное, они никогда не применяли физических наказаний — они всего лишь притворялись, что его не существует, — да он и не делал ничего, за что его можно было бы наказать. Он просто говорил, а это уж точно нигде не запрещено, верно?

Неверно.

      Оказывается, не делать ничего противоправного — не всегда достаточно, чтобы не «отхватить». В школе другие правила, там могли и линейкой по рукам отшлёпать на уроке, и нос разбить после урока. С тех пор, как он пошёл в школу, жизнь настойчиво давала ему уроки, но он был посредственным учеником, когда речь шла о социальном опыте.       Как говорили воспитатели, «он стал слишком взрослым, чтобы безнаказанно озвучивать всё, что взбредёт в голову». Он кивал в ответ, а потом делал всё по-своему и снова огребал, и так по кругу нотации-разговоры-огребания-нотации-<реприза>. Он даже привык со временем. Молчать стало проще, но стоило открыть рот…       И всё же школа была не таким уж ужасным местом! У него наконец-то начало что-то получаться. Он узнал прекрасную штуку для налаживания контакта со взрослыми — балльная система оценивания. О-Ц-Е-Н-К-И. Просто великолепная вещь! Благослави бог Америку и того, кто придумал оценивать знания. Кто их поймёт, почему всех так волновали числовые и буквенные эквиваленты знаний, в то время как устная форма знания вызывали у всех лишь отвращение и непонимание, но каким-то немыслимым образом это работало. Он писал тесты, получал максимум, его хвалили.

Оценки — учёба

Учёба — оценки

Оценки — оценки

Учёба — оценки — учёба

Оценки — учёба — оценки

Больше отличных оценок! Ещё больше! Слишком много оценок не бывает!

(Смех злобного гения и вспышки молний на фоне прилагаются)

      Он думал, что вот оно — Святой Грааль социального знания. Думал он так где-то первые четыре года, а потом внезапно оказалось, что на десятый день рождения надо было просить не микроскоп, а губозакатывательную машинку. Он опять неправильно понял правила игры и знать всю школьную программу в пятом классе ему было вообще не на руку. Учителя начали раздражаться, что их поправляют, воспитательницы стали просить его не ходить на некоторые уроки, директор лично выписывал ему пропуск на свободное посещение со словами: «Нам тебя учить больше нечему».       Он снова упёрся лбом в стеклянную стену и не понимал, куда бить, чтобы разбить и не разбиться. Ему было одиннадцать. Что дальше? Досрочно заканчивать обучение и поступать в университет? А его разве пустят туда в одиннадцать-то лет? А те, с кем он будет учиться? Так называемые «полностью дееспособные» взрослые возраста его воспитательниц и учителей — они как будут к нему относиться? Явно же не так терпеливо, им не заплатят зарплату за христианскую доброту и понимание. Будут ли на него смотреть с тем же страхом и ненавистью, как его ровесники, или будут игнорировать, как взрослые, которые несли за него ответственность? Какова будет реакция обычных «выдающихся студентов» на гения, который учится с ним в одной группе? Будут ли они ненавидеть его за то, что он оказался лучше них? «Лучше» — Усерднее в учёбе? — Удачливее в генетическом отношении? Или будут ли они смотреть на него как на неудачника потому, что «маленький», ни черта не смыслящий в жизни мальчик, который вчера должен был играть в машинки, а сегодня выполняет с ними лабораторный практикум в лучшем университете страны?       В тот момент новая среда казалась слишком кардинальной переменой. Он решил, что морально не готов (читать: опять испугался, -он всегда был трусом-), и лучше ему подождать до четырнадцати и только потом заняться поступлением, а до тех пор нужно было прокачать социальные навыки.       С обществом всё было туго. «Туго» — как натягивать презерватив XXS на член XXL — ни в какую не шло.       Он был щуплым мальчиком, что называется «кожа да кости». Ходил бледнее самой бледной поганки (с соответствующим зелёным подтоном), кости торчали, ноги-спички, руки — не лучше, и — самое проблематичное — волосы. Седой, как старик, и нет, чтобы серая седина — хотя бы не так страшно! но нееет, он был, мать его, белый. Ну просто как первый снег белый. Белее самого белого воротничка, самого белого порошка — белее, словно он провёл девять месяцев не в утробе матери, а в стиральной машинке с тонной «ЛАСКИ — магия цвета»! И при этом он даже не альбинос. Он просто. Блять. Белый. Ну истинный американец. Срочно речных негров ему и поля хлопка. Долой Союз! Да здравствует Конфедерация!

За что он такой уродец уродился?

За что такой кривой, косой и на голову не в ту сторону повёрнутый?

      — Я правильно понимаю, что ты отказываешься со мной общаться, потому что мы не сошлись во мнениях касательно вопросов плагиата во время учебных тестирований?       — Чё?       — Почему вы ВСЕ не хотите со мной общаться? Я понимаю, если бы это было разовое явление, но не все же сразу!       — Боже, да отъебись ты уже, вообще не понимаю, что ты несёшь.       Он так-то пытался.       Или.       — Я тебе — сэндвич, ты мне — пять минут своего времени. Идёт?       — С седыми задротами не вожусь, сорямба, меня не поймут.       «Сорямба»? Это на каком языке вообще?       Или.       — Можно к вам подсесть?       — Тебе ноги переломать, пернатый?       Забавный момент: в какой-то момент его прозвища начали отсыпаться к попугаям. В честности, с белохохлатым какаду альба. Предположительно, это произошло после урока биологии, на котором он выступал с докладом о птицах.       «Говори по делу, без экспрессий, не перегружай речь, не уходи в пространные размышления, не надо вываливать на человека весь поток своего сознания, не навязывайся, не заставляй слушать, не ставь людей в неловкое положение…»       Он исправно проёбывался по всем фронтам и по каждому флангу. Старался, честно старался, но что толку? В общем и целом, неудивительно, что с ним никто не общался. Он не ориентировался в подростковой культуре, не понимал их язык, раз через раз улавливал настроения и раз за разом огребал за свою неловкость в общении. Ксено был умным мальчиком. И как умный мальчик он пришёл к тому, что во многих отношениях он конченный идиот. Он много лет стремился это исправить — не получилось. Если старания не дают результатов — не лучше ли оставить это дело и перенаправить силы на что-то более полезное? По ощущениям, чем больше он старался, тем хуже становилось его положение. Разве не подходящий случай, чтобы забить и не мучиться?       И он сделал, как ему казалось, верный выбор: он принял свою ущербность. Он понял, что не такой как все. Что в обществе называют «больной на голову». Он осознал, что дефектный. Аутистически неспособный к нормальному взаимодействию с окружающими. Он ненавидел себя за это, но по крайней мере теперь воспринимал ненависть как данность, он принимал себя и ненависть к себе как неизбежное зло. А ещё он ненавидел мир, ненавидел людей, и жил в гармоничном вакууме чистейшей ненависти и презрения те недолгие годы своей осознанной жизни, не имея ни друзей, ни даже близких знакомств. У него никого не было.

Всё начинается с ненависти к себе.

      После поступления и переезда кроме куратора из приюта он практически ни с кем не общался, но и то общение опять-таки было обязанностью, а не желанием. На лице тридцатилетнего мужчины отчётливо проступало поползновение набухаться и свалить первым поездом в другой штат после каждого разговора с Ксено. Ксено воспринимал это как данность. Он привык ненавидеть себя и уже не сопротивлялся.       Он был лучшим студентом третьего курса в свои семнадцать лет и был единственным студентом, кто стабильно получал «неуды» за коллективные задания. Потому что сначала он стал подчёркнуто игнорировать коллектив, а потом коллектив подчёркнуто отказывался работать с ним — по классике.       Он был легендой, но это нисколько не мешало ему быть и изгоем — в одном лице. По классике. Его общество с трудом сносили даже преподаватели, но не было ни одного человека в кампусе, кто бы не слышал о «том самом, который».       Мальчик, который выжил.       Мальчик, который выбил себе полную стипендию в Стэнфорде в четырнадцать лет. Один из самых молодых студентов ВУЗа за всю историю страны. Один из самых молодых студентов США на тот момент.       В 2016 году Джереми Шулер поступит в Корнелльский университет в возрасте двенадцати лет.       «Вы лучше всех всё знаете? Тогда Вам нечего делать на моих семинарах.»       «Вы освобождены от посещения моих занятий. Увидимся на сессии.»       «Планируете посещать курс или сдать дисциплину досрочно?»       Ему было семнадцать, когда он заканчивал третий курс, заранее закрыв часть предметов с четвёртого. Он маялся от безделия, бесцелия и очередного незачёта за групповой доклад. Он сделал доклад. Просто сдал его в неподобающей форме.       «Мы хотим развить в вас навыки групповой работы.»       «Работа в коллективе неизбежна, вам придётся освоиться.»       «Поговорите с одногруппниками, постарайтесь найти компромисс.»       Легко сказать — найти компромисс с неудачниками, которые в свои двадцать три-четыре-пять не тянут элементарную бакалаврскую программу. Ксено искренне не понимал, почему люди не согласны с ним во мнении, что они идиоты. Он признаёт себя социальным инвалидом. Почему они не могут признать себя инвалидами интеллектуальными?       В Калифорнии стояла жара. Он снова удостоился чести свободного посещения нескольких дисциплин, потому что преподаватели не хотели видеть его на своих парах. Слишком много свободного времени, почти дочитанные разделы «физика» и «философия» в университетской библиотеке уже не манили, он от корки до корки прорешал все рекомендованные задачники по магистерской программе, на которую хотел поступать, дописал курсовую на этот год и диплом — на следующий, отправил статью на рецензирование и впервые за много месяцев не знал, чем себя занять. Странное состояние. Оно длилось примерно двадцать минут с момента пробуждения и до самого завтрака, и эти двадцать минут стали сущим адом.       Пометка в блокнот: никогда в жизни больше не оставлять составление планов на день на утро того же дня.       Планы на день: 1. Решить вопрос с групповым докладом. 2. Надыбать пива.       Градус был жизненно необходим, от низкой плотности расписания и безделия сутками напролёт у Уингфилда ехала крыша (хотя казалось бы, шифер давно снесло в ближайший овраг), очень хотелось разгрузить мозг от переживаний, он нервничал и не знал другого способа снятия напряжения; пиво не любил, но на более крепкий алкоголь не решался.       Сплошные компромиссы.

***

      Ксено смотрел на «план мероприятия» как баран на новые ворота. В смысле раздавать флаеры? За кого его принимают?       Профессор Баксли внимательно выслушал всё, что Уингфилд о нём думает. Потом уже Уингфилд выслушал, что профессор Баксли думает о нём, о нынешнем поколении, об уважении к старшим и нежелании работать. Сошлись на том, что выбора у Ксено всё равно нет, так что нефиг выёбываться. Так-то оно так… Но флаеры.? Будущее светило американской науки называется… дешёвая рабочая сила…       Ладно, хотя бы здесь всё сходится.       Чего только не сделаешь, чтобы закрыть групповой проект без вступления в группу. И правда, во всём надо искать плюсы. Лучше один вечер помучиться на мероприятии для школьников, чем целый месяц терпеть умственно отсталых будущих инженеров, которые, господи прости, кого-то в космос отправлять собрались. (Об этом Уингфилд обычно старался не думать. Тот факт, что ЭТИ люди когда-то назовут себя УЧЁНЫМИ и будут с серьёзными лицами «вершить судьбы человечества», ввергал его в искромётный ужас. Обезьяны с красными кнопками — эквивалентами триллионов ручных гранат. Человечество ждёт крах в расцвете цивилизации, Уингфилд был в этом абсолютно уверен).       — Ахуеть, какие люди! Эйнштейн собственной персоной!       Ксено отвечал лаконично — молча показывал фак. Пару раз ему ломали средний палец на левой руке, и его стало больно сгибать, но в элегантности этому жесту до сих пор не откажешь.       — Не агрись. Листовки под сценой, бейджики раздают в спортзале, твоя точка на улице рядом со стадионом по правой трибуне.       В далёком детстве, когда ещё свежи были его религиозные мечты, он думал, что буллинг — явление временное, просто проявление подростковой агрессии, но Ксено издания средней школы оказался ближе к истине. Оказалось, умственная несостоятельность, идущая под руку с необоснованной враждебностью, была распространена среди людей самых разных возрастов и социальных статусов. Кто-то относился к этому как к хобби. Забавно же — чморить изгоев. Кто-то делал это делом всей своей жизни — хули они такие ущербные, ещё и живые, надо исправить. Но в институте, к счастью, с такими пока не встречался. Хотя ему наверняка просто повезло. А кому-то наверняка повезло меньше. Пока это были так, сомнительные проявления заботы со стороны «старших».       Его не пугали «дружеские затрещины» от «старших коллег», пока ему не ломали кости и в открытую не портили качество жизни. Всё же «здесь» большая часть коллектива остаётся безучастной, это маленькая сцена, а участники пытаются строить из себя «взрослых». Так что всё в порядке. Всё под контролем. Никто не будет вредить на глазах у всех, он в относительной безопасности, а значит, ситуация уже в сто крат лучше, чем в школе. Свои плюсы есть и у высшего образования, пусть даже ТАКОГО.       Ксено читал один и тот же текст, пока раздавал макулатуру в ненадёжные руки:

«Топ-5 в мире

Топ-3 в США

Топ-1 в Калифорнии

Твой выбор — твоё будущее!

Сделай выбор сейчас!»

      Как будто кому-то из этих детей не насрать на своё будущее. У дохлой воблы в глазах больше осознанности, чем у старшеклассников, «делающих выбор». Какой-то театр абсурда. Стоит тут пихает в руки бумаженции детям, которые даже думать в сторону этого университета боятся. Возможно они считают себя идиотами, и тогда это достойно уважения. Но печально существование того идиота, который не пытался себя исправить. Попытался бы хоть. Того глядишь, получилось бы что.

      Главное — не открывать рот.

      Вы скажете — так молчи! Ксено ответит, что трудно молчать, когда в тебе столько дерьма. Извечная проблема «захлопни варежку и терпи» стояла ребром поперёк его жизни и горла. Невероятно мешала дышать и свободно выражаться, но иногда прорывало и случалось словесное недержание.       Июньский вечер, было душно, с Кортеса тянуло сыростью, земля ещё не остыла после дневного пекла. Терпимость к людям при таких обстоятельствах вообще падала ниже некуда. Хотелось кинуть эти флаеры кому-нибудь в лицо и взять в руки справочник потолще да помудрёнее — того глядишь, настроение стало бы лучше. Он считал по единицам последние флаеры и уже не мог дождаться, когда же они кончатся. Так и не дождался: затолкал последние десять штук в мусорку и сквозь толпу школьников пошёл в сторону сборища «организаторов». Народу была тьма, и всем было на него похер (какое счастье). Безразличие радовало его в такие моменты. Под брезентом, которым в дождливую погоду накрывали спортивный инвентарь, стояло пять ящиков пива, частично «подгрызанных». Без зазрения совести Ксено взял себе прохладную бутылку в нырнул обратно в столпу. По законам США покупать алкоголь он имел право только с двадцати одного года, и даром, что умный и три года как студент, видите ли, мозг и тело у него «подростковые», а значит, надо беречь.       Он выбирал беречь своё ментальное состояние и время от времени выпивать, чтобы ментальное состояние не съехало на поехавшую крышу, и заехавшие за ролики шарики не похоронили к чертям собачьим его тонкую душевную организацию.       На спортивном стадионе взрывались хлопушки и мельтешили огни, выступали чирлидерши. Судя по расписанию на злоебучих флаерах, дальше планировалась речь директора по связям с общественностью, выступления студентов разных курсов, которые расскажут, как у них всё прекрасно и замечательно, а потом детишек напоют газировками и на школьных автобусах развезут по домам. Ксено выбрал относительно тихое место среди всего этого балагана — обратную сторону трибун, под стадионом. Пока прожектора освещали спортивное поле, а фонарный свет покрывал ряды зрителей, тут было темно и не так шумно — трибуны прекрасно экранировали звук. Стояли лавочки, на которых во время дневных тренировок отдыхали спортсмены, рядом с лавочками — мусорки, полные пустых бутылок и окурков (пить и курить на территории университета строжайше запрещено). Ксено занял место на самой дальней, какую увидел, лавочке. Не без труда откупорил бутылку — без должного навыка каждый раз умудрялся порезать руки, прежде чем снять крышку — но кое-как справился и наконец отхлебнул. День выдался какой-то херовый. Как и предыдущий. Как и вся неделя до этого. И месяц. И год. Он знал, что вполне успешен по общечеловеческим меркам, но, как ни крутил свою жизнь, она казалась ему бесформенной хуйнёй без названия и сюжета, крайне посредственным творением неумелого творца, возможно в будущем и великого, но «это» на данном этапе — точно не одно из его «великих» произведений.

      За что творец так невзлюбил его от рождения?

      За что не сделал его нормальным?

      Убожество божественного происхождения. Богом в темечко поцелованный — гениальный настолько же, насколько неполноценный.       Он ненавидел себя, без преувеличений и без изысков, ненавидеть себя было так же просто, как дышать. Во времена подростковой рефлексии он много думал о себе, обществе и внутренней механике их взаимодействий. Он искал причины своих неудач, надеялся, что что-то выяснит, поймёт, сможет исправить. В ходе следствия он снова и снова выходил на себя. Снова и снова пытался скорректировать своё поведение, манеру речи, но всё было тщетно. Бесполезная затея. Ненавидеть себя и наверняка знать, кого винить — так было проще. «Я» — универсальный ответ на любое «Почему?» и «За что?»       За что…

За что?

Потому что это был я, а не кто-то другой.

Я во всём виноват.

Я ошибся.

Я не понял.

Я неправильно интерпретировал.

Я согрешил, Господи.

      На трибунах загалдели, потом стихли, потом до ушей Уингфилда донёсся микрофонный скрежет — типичный для старого оборудования — и раздался голос Директора. Он не вслушивался. Из года в год речь была одна и та же, он помнил ещё со средней школы, когда-то он тоже сидел на этих трибунах — сбежал из другого штата, чтобы попасть на презентацию программы, а потом ещё месяц огребал за побег.       «Будущее страны и мира…»       «Стать выдающимися людьми…»       «Найти своё место в обществе…»       Опять Уингфилд перевыполнил все планы, кроме действительно важных. Лучше бы не диплом писал, а искал, куда бы себя приткнуть — возможно тогда бы он чувствовал себя меньшим неудачником?       Со стороны скопления мусорок по правому флангу раздался грохот, а затем звонкий натянутый смех. Одна из мусорок упала и всё содержимое рассыпалось по лужайке. На лавочке в той же стороне сидели двое: хохочущая девушка, которая нашла незапланированный вандализм уморительным, и парень, который держал её у себя на коленях. С этой стороны стадиона, надо повториться, было темно, не было вообще никакого освещения, фигуры угадывались с трудом, а рассмотреть их не представлялось возможности. Девушка не стеснялась говорить в полный голос. Странно, что Уингфилд не заметил их раньше. Возможно, они только пришли?       — Лол, я такая неловкая.       — Мягко сказано. Это была переполненная мусорка, а не бабушкин фарфор, — парень отвечал тише, без какой-либо отличительной интонации. Трудно было рассмотреть, в какую фигуру сложились их тела, но его руки были где-то на уровне её груди, её блузка была расстёгнута и трепыхалась на душном ветру, она точно была в юбке, а не в шортах или джинсах, причём очень короткой юбке, её силуэт создавал странную форму смытой трапеции у неё на бёдрах. Она явно не знала, куда деть руки, хотя скорее это Уингфилд не знал, что люди вообще в таких ситуациях делают. От увиденной сцены внезапно захотелось умыться холодной водой. В темноте звуки голоса сменились хлюпающими звуками поцелуев, и показалось, что кроме них вообще ничего не было слышно. Ни шума толпы школьников на трибунах, ни помех в динамиках, ни речи Директора. Только хлюпание подростковых лобызаний.       Ксено сидел тихо, старался не шевелиться и не дышать, почти полная бутылка пива покрывалась потом и скользила в пальцах его руки, морозила кожу, но он боялся поднести горлышко ко рту. Он просто хотел исчезнуть. Почему вечно он? Сердце колотилось в мозгу. Что, если его застукают за вуайлеризмом? Там были школьники или студенты? А что, если он сейчас станет свидетелем секса между несовершеннолетними?! Он сам несовершеннолетний, ДА, НО-       От гремучей смеси нервного напряжения и пива, которого он успел сделать пару глотков, разболелась голова. А ещё духота. Весь вечер было нормально, но сейчас стало настолько жарко, что невозможно дышать. А руки были холодными.

      За что?

      «Потому что это я. Не будь я изгоем, я бы сделал групповой проект. Сделай я групповой проект, мне бы не пришлось раздавать флаеры. Если бы не пришлось раздавать флаеры, я бы не пошёл пить пиво под трибуны в разгара мероприятия для школьников. Если бы я не пошёл пить пиво, зашкертвшись в дальний угол, я бы не стал свидетелем ЭТОГО».       «Я во всём виноват».       «Как же я ненавижу эту жизнь».       «Заканчивайте вы там побыстрее, разве это не дело пары минут?! Что вы там возитесь»!»       ЭКГ показало бы паузу ритма, когда на траву упало что-то длинное и странной формы. Бюстгальтер. Зачем она раздевается в общественном месте? Разве не достаточно просто поднять юбку и спустить трусы?       Он видел голых женщин разве что в учебнике биологии (и чаще в разрезе) — он и не хотел их видеть голыми-живыми, ему было не интересно. Ксено не заметил за собой никакого трепета и сейчас. Только страх нарастал по мере повышения градуса откровенности. Метрах в двадцати от него сидела полуголая женщина — возможно девушка, возможно школьница — эригированный член неизвестного мужчины — возможно парня, возможно школьника — упирался ей в паховую область. Её лифчик лежал на ярко-зелёном при свете дня только сегодня постриженном газоне — возможно нижнее бельё немного окрасится хлорофиллом, если оно светлое. Его руки сжимали её грудь — руки парней грубые, разве это приятно? Ксено не мог перестать думать о тысяче и одном обстоятельстве, которые сопровождали происходящее — Есть ли у кого-то из них герпес? Они встречаются? Они предохраняются? — и тут же ненавидел себя за эти мысли. Его захватывали новые неизвестные процессы, но это был определённо НЕ ТОТ ПРОЦЕСС. Как остановить мысли? Как остановить себя? Как не сгорать от ужаса и стыда за то, что стал свидетелем и, хуже того, думал о происходящем прямо сейчас?!       Он знал, что он отвратителен.

      За что…

      Да вот за это!

      Внутри всё дрожало, словно все сосуды в организме пережали медицинским жгутом, было и страшно, и интересно, хуже всего, именно что было ИНТЕРЕСНО. Хотелось придушить себя на месте.       И в этот момент у него зазвонил будильник. Ебаный будильник — напоминание, что пора ужинать.       Он не сразу нашёл телефон.       Не сразу сообразил, что девушка материт именно его.       Вообще не сразу осмыслил, что она одевается и уходит, а парень, которому вот-вот должно было перепасть, остаётся один.       Всё произошло так быстро, что Уингфилд ничего не успел понять. Кроме того, что она забыла бюстгальтер, тот так и валялся непонятного цвета пятном на чёрном фоне лужайки. Всё-таки он был светлый. Значит, к утру точно окрасится.       Перетянутые жгутом внутренности страдают от искусственной окклюзии, крови всё меньше, становится холодно в животе, он чувствует, как отнимаются конечности — наверное, это начался некроз тканей. Непонятно каких и непонятно где, но мозг точно пострадал. Он тормозит, как залитый газировкой компьютер. Страшно. Когда тот парень прикуривает сигарету и откидывается на лавочке. Ещё есть время сбежать? У Ксено не хватит выносливости, если его решат догнать, сто раз проходили. Что делать? Сидеть тут дальше? Уйти? Заговорить-извиниться? А потом парень встаёт, и в голове случается апокалипсис. Если бы Ксено не был седой с детства, он бы точно поседел там на месте.       «Крепкий»       «Мы примерно одного роста?»       «Не понимаю настроя»       «Он спокоен или взбешён настолько, что кажется спокойным?»       «Он точно свернёт мне шею»       «Страховка уже покрывала переломы в этом полугодии, у меня нет столько денег!»       «В крайнем случае всегда можно симулировать обморок»       «Хочу домой»       — Мне жаль! — Ксено выпаливает извинения прежде, чем парень к нему подойдёт. На всякий случай он вжался в спинку лавочки, словно это как-то могло спасти его от сломанной перегородки или трещины в рёбрах. — Я не собирался срывать вам свидание или что бы то ни было. Я вас вообще сначала не заметил, заметил, когда она уже разделась, уходить было слишком поздно, ты бы мне врезал, поэтому я остался сидеть, не мешать вам и заниматься своими делами. Я ничего не видел, здесь темно, я даже не знаю, кто она, так что всё равно не смогу никому ничего рассказать, да мне и не кому. Сожалею, что испортил вам вечер, — его объяснения похожи на лепет младенца. Наверняка он звучит как младшеклассник, который пытается оправдаться перед старшим, но каким-то немыслимым чудом его ни разу не перебивают. По опыту — такое случается редко. Люди не могут долго его слушать, он их раздражает без видимых причин. Наверняка сейчас он тоже раздражает, делает только хуже, сам себе могилу роет и не понимает, что не так с его лопатой — копает не в ту сторону.       Хотелось сдохнуть на месте, и в то же время умирать не хотелось. Он не видел лица, только мягкий огонёк на кончике сигареты, свещавший пальцы и закатанные по локоть рукава толстовки. Категорически недостаточно, чтобы оценить ситуацию.       — Мне жаль. Если я могу как-то исправить положение…       «Компенсируй»       «Ну вот ты меня сегодня и развлекай.»       «И как ты собрался мне компенсировать проёбаный секс? гомик что ли?»       — Да херня, бывает. Угостишь? — он указал на бутылку пива. Ксено без вопросов протянул бутылку, он готов был доплатить сверху, лишь бы этот парень ушёл. Но тот никуда не торопился. Он сел на лавочку рядом с Ксено, протянул ноги, сигарету затушил о поручень, а недопитую бутылку приложил ко лбу. Его поведение сразу показалось странным. Во всяком случае не совсем обычным, хотя бог его знает, какое поведение стоило бы назвать «обычным» при сложившихся обстоятельствах. Ксено редко оставался с кем-либо на одной лавочке посреди ночи. «Редко» в смысле «Никогда».       — Меня Стэнли зовут. А тебя?       Ксено от волнения едва дышал, скрученные лентой Мёбиуса кишки перекрывали ему горло, он испытал колоссальный стресс и вообще не сразу понял, что от него хотят.       — Ксено.       Стэнли перекинул бутылку в левую руку и протянул ему правую — холодную и мокрую от конденсата. Ксено тупо уставился на неё, его ладони были ледяные и мокрые, но от нервов, а не из-за перехода вещества из газообразного состояния в жидкое. Он помотал головой и ещё более тупо извинился:       — Извини, не жму руки, — обычно ему не предлагают рукопожатия, так что отчасти то была правда. Ксено показалось важным ещё раз извиниться, вдруг его мысль не поняли или поняли не до конца или поняли неправильно. — Прости, что помешал вам с твоей девушкой.       Стэнли пожал плечами:       — Она мне не девушка. Я ничего не потерял.       Внезапный новый-почти-не-знакомый вёл себя необычно и, что хуже всего, не давал явных подсказок, как вести себя с ним. Это была для Ксено не знакомая прежде модель.       Ему уйти? Или остаться и ещё раз извиниться? Сходить ещё за пивом? Что делать в таких обстоятельствах?       Сам Стэнли не торопился ни уходить, ни требовать. Наоборот, он сел рядом, закинул ногу на лавочку, но почему-то не торопился пить отжатое пиво. На стадионе было шумно, во всю рассказывали про «лучший университет в мире», «невероятные возможности», «обширный спектр программ», но в тот момент, Ксено готов был поклясться, что было тихо. Он буквально осязал молчание, повисшее на минуту или, может, две, но оно было хуже соляной дроби в лицо. Неопределённость душила.       Ксено не мог понять, будет ли уместным уйти сейчас, или этап с «молить прощения» ещё не пройден?       — Из какой ты школы? — этот вопрос будто вывел его из транса. Пришлось переключиться с мыслей на реальность, и она, похоже, была ещё страннее его мыслей.       «Почему ты спрашиваешь? Тебе правда интересно? Почему ты сел здесь? Не мог бы ты забрать моё пиво и просто уйти?»       — Я студент. Физический факультет, кафедра физики конденсированных сред, третий курс.       Восхищённый присвист.       — Правда что ли? — в голосе появилась усмешка, которую Ксено не понял. — Так сразу и не скажешь, — и многозначительно хмыкнул.       Что он имел в виду? На каком основании можно было что-то «говорить» при таком освещении? У Стэнли было феноменальное ночное зрение? Он сидел в новороченном ПНВ, а Ксено настолько ослеп, что не замечал бинокль, прихераченный к лицу человека напротив? В каком смысле «так сразу и не скажешь»?!       — Я подумал, что ты из соц.-эконом класса какого-нибудь.       А.       Наверное он по голосу понял.       А что не так с его голосом? Обычный голос. Не высокий, не низкий, нормальный. В смысле «не скажешь»?!       — «Не скажешь», потому что скорее всего мы с тобой ровесники. Мне семнадцать, ты прав, я вполне мог бы учиться с тобой в одном классе.       Ксено не видел его лица, но показалось, что Стэнли озадачен. За трибунами выступал ректор, что-то рассказывали про стипендии для спортсменов.       — Не понял, — действительно озадачен, — тебе семнадцать, как и мне, но ты, получается, заканчиваешь третий курс?       Ксено только угукнул и который раз в жизни напомнил себе, что не стоит так легко говорить о себе. Теперь Стэнли станет интересно, он начнёт расспрашивать, Ксено будет всё более и более неловко отвечать на его вопросы, он захочет — уже хочет — провалиться сквозь землю, но его удержат над землёй и продолжат допрос, а потом запасы нормативной лексики кончатся, разговор перейдёт в плоскость палаты психушки, и на этом всё кончится. Каждый раз одно и то же.       И начало всегда одинаковое:       «Я не могу пойти с вами пить, меня не пустят в бар»       «Мне нужна подпись опекуна, я несовершеннолетний»       «Я не могу поехать в экспедицию, слишком много бумажной волокиты»       «Нет, я не гений»       «Нет, я не знаю португальского»       «Нет, меня не учили в спецшколе»       «Нет, не знаю, я не собираюсь получать нобелевку, можно я пока просто бакалавриат закончу»       — Круто, можешь жить в общаге отдельно от родителей.       Стоп что—       При чём здесь общага?!       — У меня нет родителей.       — Ахаха, у меня тоже. Это просто первое, что пришло в голову, — не похоже было, чтобы Стэнли подыхал от неловкости даже за такие «шутки». — Я на последнем году старшей школы, все только и говорят, что о колледжах и экзаменах, хуй заткнёшь их. Про «жить отдельно от родителей» частая тема. Не знаю. Наверное, есть в этом какая-то романтика? Я просто с пятнадцати лет в приютском общежитии живу, не понимаю всей романтичности. Тебе есть, с чем сравнивать? В универском общежитии круче?       — Не сказал бы…       Стэнли спокойно себе пил пиво и смотрел перед собой в сторону университетского парка: там собралась кучка подростков — не ясно, школьников или студентов — и, по всей видимости, намечалась драка.       — Значит, тебе столько же, сколько и мне… А пиво, получается, спёр? — по голосу, он был удивлён этой мысли.       — У однокурсников.       — Неожиданно.       — Чего неожиданного?       — Ну, ты не похож на человека, который стал бы «рисковать» ради несанкционированной алкашки, — снова это «похож». На каком основании?! — Типа, отличники, они же обычно примерно такие? «Правильные». Следующие правилам, уважающие авторитет закона и так далее по списку.       — Отвратительно стереотипное мышление.       — Довожу до твоего сведения, что я и сам отличник, — «о, так и знал».       — Так сразу и не скажешь, — подъебать было делом чести.       Стэнли рассмеялся.       В тот момент Ксено думал, что его нежданный-негаданный собеседник наверняка планирует поступать в приличный колледж, возможно на гуманитарную специальность. В тот момент Ксено умудрился ошибиться по каждому пункту своих предположений.       — Мелкая язва, — удовлетворительное резюме, лучше и не скажешь.       — Не такая уж и «мелкая». Мы примерно одного роста.       — Ты это из положения «сидя» понял?       — У меня хороший глазомер. Имею привычку обращать внимание на рост приближающихся ко мне людей. Всегда лучше заранее оценить шансы на побег.       — Да ты полон талантов. Ой, — Стэнли запнулся на пол фразы, — я почти допил… — удивительное раскаяние за несчастную бутылку пива. — Извини.       — Не люблю пиво. Пей, сколько хочешь, — только что он готов был купить тебе хоть ящик, лишь бы ты свалил.       — Раз не любишь, зачем тогда спёр?       — Просто устал. Всё достало, — Ксено не вполне понимал, зачем он делится такими подробностями, но слова вырвались прежде, чем он успел сообразить. — Хотел развеяться.       — О как? В моём окружении под «развеяться» обычно имеют коллективное пинание хуёв. Типа пойти погулять, помотаться хуй пойми где хуй пойми с кем или потрахаться — тоже хуй пойми с кем. А в одиночку — это как-то… Ну не совсем «развеяться». Скорее, «нахуяриться».       — У меня нет компании для «коллективного пинания хуёв», прости господи.       Стэнли заржал и подавился пивом. Вот так и поминай имя господа всуе. Ксено закатил глаза. И понял. Поймал себя на мысли, что они неплохо поддерживали диалог до этого момента. Удивительное по своей редкости явление. Просто поразительное.       Они говорят?       Вот так просто?       О пиве и хуях?       Да о чём они вообще говорят?       Ксено задумался. Почему-то воспроизвести фабулу диалога не получилось, он забыл уже все свои реплики. Они просто перекидывались репликами и говорили о какой-то херне без особой цели.       И что особо удивительно: в тот момент Ксено почему-то не злился. Он шутил, и ему не грозились переломать руки. Над ним пошутили, и он не хотел переломать никому руки. Что за аномалия в его социальном поле возникла?       В смысле…       А за что такое счастье?       То есть десять лет ходить в церковь и каждый день молиться на возможность социализации — это нехуй нахуй, а как сидеть пиво бухать с каким-то левым парнем после сорванного секса — это пожалуйста?       Логика где?       Где логика, он вас спрашивает?       Если Бог есть, ему надо пересмотреть подход.       — Значит, ты у нас гениальный гений в своей гениальности непонятый и страдающий одиночеством с ранних лет?       — Смешно тебе, да…       — Да нет, не очень. У меня прям чтобы близких друзей тоже нет, а в компаниях я скорее по привычке приживаюсь. Тут не видно, но вообще-то у меня смазливое личико — это уже, считай, полуспеха, когда надо общаться с людьми. Конечно я понимаю, что не всем так повезло и кому-то может быть труднее.       — Ты сейчас так завуалированно уродом меня назвал? — не то чтобы это было неправдой… — Думаешь, я не схожусь с людьми, потому что у меня нет внешнего преимущества?       — Не знаю, возможно, почему нет? — действительно, почему бы не предположить, что совершенно незнакомый человек в темноте не сходится с людьми на почве внешности, а не по причине своей неадекватной языковой нормы? Ты вообще слышишь, как с тобой разговаривают? При разговоре присутствуешь? — И я не называл тебя уродом. Может, просто менее привлекательным. Не всем же быть топ-моделями по-американски.       — Ты меня даже не видел, но заранее уверен, что ты лицом вышел лучше, — Ксено по привычке закатил глаза, пусть Стэнли его и не видел. — От тебя несёт нарциссизмом.       — Ахахаха. Готов поклясться, ты сейчас должен был закатить глаза! — стоп что… Как он понял?!       — Клясться не надо, ты прав.       — Так и знал! Мне кажется, я могу тебя представить. Но только как ворчливого старикашку. Молодым не могу.       — «Ну не всем же быть топ-моделями по-американски»!       — Ахахахахаха!       — Нарцисс.       — Слова человека, которого никогда не звали в модельное агентство на улице. А меня зовут раз по пять в месяц. Знаешь, как утомляет?       — Не знаю. Не доводилось пользоваться таким успехом у аферистов на улицах.       — Ты сейчас снова закатил глаза?       — Как ты понял?!       — Когда глаза закатываешь — ты приподнимаешь голову и свет немного бликует.       Хорошо, с «не злится» мы явно поторопились, до самообладания Ксено ещё переть и переть как до Китая раком через Тихий океан.       Очень захотелось ему втащить. Не то чтобы Ксено питал слабость к насилию, но вот по этой конкретной, самодовольно описанной как «симпатичная» роже отчего-то очень захотелось ударить чем-нибудь, что сделает ее менее симпатичной. Возможно той же бутылкой пива.       Ладно, ХОРОШО, возможно Уингфилд уже тогда питал некоторую слабость к насилию и плохо контролировал агрессию. ВОЗМОЖНО это всё же стоит признать, что не все конфликты, в которых он оказывался, были спровоцированы исключительно в словесной форме. Иногда руки просто чесались кому-нибудь что-нибудь переломать. Единственное препятствие — Ксено был не в той физической форме, чтобы «кому-то что-то ломать», поэтому в целях безопасности обычно подобные фантазии оказывались навечно заперты за чугунными засовами в темнице самоконтроля.       — О чём задумался?       Внезапно пришлось понять, что они молчали несколько минут. Директор уже желала всем удачи на экзаменах и силы духа при поступлении. Она была склонна подбирать странные слова для изъяснения своих мыслей, впрочем, как и Ксено. Возможно это единственная причина, по которой он охотно ходил к ней на пары, пусть бы они были посвящены римскому праву.       — Думаю о степени резистентности твоей неописуемой красоты к внешним воздействиям, не зависящим от твоей воли и желания.       — Это ты сейчас так завуалированно сказал, что думаешь над способами меня изуродовать?       — Не совсем. Я не думаю над способами тебя изуродовать, я думаю над причинами, почему мне не стоит применять насилие к малознакомым людям, но да, и в общем смысле размышляю над аргументами в пользу твоего лица тоже.       — Хм… В целом, я понимаю, почему у тебя нет друзей.       — А я не понимаю, почему у тебя они есть.       — Это из-за моего «нарциссизма»?       — Нет. Из-за продолжительности нашего диалога. Единственный человек, который спокойно со мной общается — это девяностолетний профессор с кафедры квантовой радиофизики, у него диагностирована шизофрения, он ненавидит людей и считает, что глобальное потепление устроили русские, чтобы изжить планету, а самим свалить на давно основанные на Марсе колонии. Ты разговариваешь со мной уже полчаса, и всё ещё не послал меня нахер. Это говорит не в пользу твоего ментального здоровья. Сходил бы на шизофрению тоже проверился, не знаю, что с тобой не так, но что-то определённо не так, потому что обычно люди так долго не выдерживают.       Ксено предпочитал называть такие внезапно всплывающие монологи экспромтом из его подкорки — «честностью». Честность никогда не требовала от него особых усилий. Особых усилий требовало потом не убиться от социальных последствий своей честности. Или хамства, как её ещё называли. Или «опять нарываешься?!» — тоже называли.       — Интересный способ оценки состояния, — Стэнли сделал последний глоток, и пустая бутылка повисла в его опущенной руке, пока он тоже о чём-то размышлял. Потом он спросил как-то просто, но в то же время серьёзно, словно вопрос интересовал его больше, чем он хотел показать, и он пытался скрыть интерес за серьёзностью. — И чем болен ты?       — Не знаю. Дебилизмом, наверное, — ответ вылетел почти мгновенно. Ксено вообще не подумал.       — Дебилы не поступают в пятнадцать лет в один из лучших университетов мира. Или во сколько ты поступил? Может, еще и курс перескочил.       — В четырнадцать…       — Неважно. С мозгами у тебя явно всё в норме и даже лучше.       — Понятие нормы относительно.       — Понятие дебилизма вполне конкретно. Ты неправильно используешь термины, — почему он так прицепился?! Ясно же, что никто не использует «дебил» буквально!       — И много ты знаешь о медицинской терминологии? — Ксено с чего-то тоже завёлся. — Начитался научпопной жвачки и всё теперь знаешь? Речевой оборот это был, блять, не приёбывайся. Захочу узнать, что со мной не так — я схожу ко врачу, а не к хую с горы, которого полчаса знаю!       Тишина. Пауза.       Ксено никогда в жизни не стоял на взведённой мине, но в тот момент почему-то подумал, что понял — каково это. Вот секунда-другая и диалог уже будет не продолжить, а ему никогда не хотелось так продолжить, как там, в тот конкретный момент.       «Сейчас самое время встать и уйти, верно?»       Не хотелось. Но надо?       Или нет?       Что делать?       Стэнли зол? Может, стоит извиниться? Но за что? Он сказал бы то же самое, если бы пришлось говорить снова.       Ксено не раскаивался в сказанном, но сожалел. Их разговор правда закончится так быстро? К тому же на такой ноте… И опять — в этом только его вина. Он не умеет вовремя остановиться. Только перестал контролировать речь, и мысли тут же превратились в слова. Вот ПОЭТОМУ с ним и не общались. Он знал, что так и будет. Он знал, что не надо ни с кем разговаривать. Он знал, знал, знал, всё он знал!       «Что пытайся, что не пытайся — у меня нет шансов. Даже если человек смог потерпеть меня минут двадцать, да даже полчаса — и что с того?       Благотворительность в пятничный вечер, поигрались и хватит…       …ясно же было в самого начала, что такой социальный инвалид как я нихера нормального не скажет       …почему всё обязательно сводится к агрессии       …почему я не могу себя контролировать       …почему я говорю прежде, чем думаю       …почему всё всегда кончается ТАК       …почему даже зная исход, я не могу его предотвратить-       Я же ЗНАЛ, сука, я ЗНАЛ, что так и будет       …ТАК ПОЧЕМУ?

ЗА ЧТО?»

      А потом Стэнли вздохнул.       Оооочень тяжело вздохнул, как старый толстяк, упавший на стул в кабинете эндокринолога. С таким выражением был этот вздох, словно делалось огромное одолжение.       «Можете поблагодарить, что я вообще пришёл на приём, а не сдох вчера в Маке за даблчизом».       — Мои родители были военными врачами, я знаю терминологию. Мой младший брат был клиническим идиотом. Я знаю, как выглядит клинический идиотизм. Возможно прозвучало не так, но я не собирался над тобой издеваться.       Ага.       Ясно.       Окей.       Окей же?       Хорошо, ВОЗМОЖНО Уингфилд почувствовал слабый укол сожаления.       Ну.       Ладно, пиздёж.       Буквально в ту же секунду, даже секунды не прошло — он уже пожалел. Правда, блять, пожалел, что вообще открыл рот.       С трибун загремели овации. Директор договорила, скоро здесь будет полно народу.       — Извини, не хотел разозлить.       Добил. Фаталити. Вот теперь точно хотелось провалиться сквозь землю.       За что Стэнли извинялся? Стэнли здесь последний, кому надо извиняться. Он, ОН, Ксено должен извиняться за то, что не умеет держать язык за зубами и любое общение сводит к конфликту! Блять. Почему он просто не может нормально коммуницировать? Почему он такое социальное убожество? Зачем Стэнли вообще с ним заговорил?! Лучше бы отпиздил!       — Ты не разозлил.       — Не хочешь поесть тако в соседнем квартале?       Тако? Какие ещё тако?! Почему в разговоре внезапно появились тако?!       — Не хочу.       — Правда не хочешь есть или СО МНОЙ не хочешь?       Вопрос поставил Ксено в ещё больший тупик. Он хотел есть. Но ему было бы почти стыдно есть со Стэнли после всего сказанного и сделанного. Он сорвал ему свидание и наговорил бреда в своём стиле, а если они продолжат общаться — наверняка сделает ещё хуже. Он хотел пойти. Но боялся. Он отчаянно хотел поговорить ещё. И боялся заруинить окончательно их знакомство, толком и не начавшееся.

За что я такой, какой я есть?

      — Не хочу с тобой.       Отчасти даже это было правдой.       — Тогда давай я заткнусь и мы пойдём поедим; если ты захочешь поговорить — ты просто начинаешь разговор, а если не захочешь — я буду молчать. Такой вариант устроит?       Это решение ничего не решало, если бы проблема и правда была в Стэнли. «Не хочу с тобой есть» подразумевало, что проблема именно в Стэнли. «Давай поедим, но молча» переворачивало ситуацию с ног на голову, но каким-то образом делало её лучше. Как Стэнли понял, что он имел в виду? Он же ничего не сказал. Вернее, сказал, но неправильно. Но Стэнли и так всё понял. «КАК?» — вопрос повис у Ксено в голове на остаток вечера. Не мог же Стэнли прочесть его мысли в разобраться в их безумном потоке, в самом же деле. Незавидна была бы судьба телепата, решившегося копаться в его извилинах.       — … Хорошо, давай.       — Тогда погнали.       Ксено не знал наверняка, зачем соглашался, но согласие вызвало чувство, очень приятное. Знаете, когда делаете лабораторную работу, проводите опыт и получаете значение, максимально близкое к вашим расчётам. Вот чувство было примерно той же степени приятия. Следом за мимолётным эпизодом эйфории его осенила мысль, не из самых приятных: Это, получается, надо будет вставать? Выходить на свет? Показывать своё и смотреть на его лицо? Ксено не считал себя уродом, но после всего сказанного он почти чувствовал себя за это виноватым.       Стэнли кинул бутылку на газон. А кому-то потом ходить собирать этот мусор. Вполне вероятно, что «кому-то» — это Ксено.       — Это вообще близко, минут семь идти. Я так-то рядом с центральным парком учусь, но приют в этой стороне. Всё, замолкаю.       Стэнли пошёл вперёд. Руки распихал по карманам толстовки, словно ему было холодно, но мерзлявый Ксено в футболке-поло — и то запарился, пока стоял на раздаче. Одежда явно не по погоде.       У него были размашистые движения, широкий шаг. Они и правда оказались практически одного роста, но наверное из-за разницы в уровне физической подготовки, казалось, что третьекурсник из них двоих — это именно Стэнли, а Ксено, может, на конец средней школы натянет. Мальчик-паинька в брюках и идеально выглаженной футболке-поло. Только бабочки и мокасин не хватает. А потом они вышли на свет и разница между ними стала ещё очевиднее.       Когда вышли на свет, всё стало понятно.       На нём были рваные джинсы и худи, с завернутыми по локоть рукавами. Было видно, какие накаченные у него руки, и шея была крепкая, и по всему было видно, что парень занимается спортом.       Комментарии про смазливое лицо были более чем обоснованными, и Ксено подумал, что он и вправду урод в сравнении с этим. Потом Ксено вообще всё понял. Манера держаться — следствие привлекательной внешности, Стэнли был прав, нихуя не преувеличил. Легко быть успешным среди людей, когда ты от рождения красивый. Сразу же стала ясна непонятная ранее ситуация с девушкой. Вполне ожидаемо, что парень такой внешности будет пользоваться популярностью у противоположного пола и не будет держаться за каждую встречную, будучи в состоянии заполучить любую из них. Всё ещё не очень понятно, зачем ему сдался Ксено. Благодарность за пиво? Разве пиво перевешивает потерянный перепихон, пусть и не самый желанный? Неужели не мог один сходить поесть тако? Зачем ему понадобилась для этого компания, ещё и кого-то вроде Ксено? Очень странно. Нет, серьёзно, зачем идти есть тако с человеком, который пять минут назад сорвал тебе свидание? А что, если Стэнли всё равно с кем? Если он просто затащит его в какую-нибудь подворотню и изнасилует? Вопросы сексуального характера, ещё и в правовом ключе, его доселе никогда не интересовали. На такое вообще можно подать заявление? В смысле, если мужчина с мужчиной… Такое рассматривается в суде? Как-то повлияет на ситуацию то, что они подростки одного возраста? Такое заявление вообще будут рассматривать?       Отчего-то подобные рассуждения воспринимались как максимально теоретические, хотя не сказать, что у Ксено было проблемы с осознанием опасности. Как раз наоборот, он за километр чувствовал, когда прилетит. А тут как-то даже не ёкнуло.       Стэнли тоже его рассматривал, его взгляд был чуть ли не осязаемым, несколько раз Ксено почти отворачивался, но любопытство пересиливало, а ход размышлений уже было не остановить. Странно они, наверное, смотрелись со стороны. Идут молча, пялятся друг на друга. Ксено пусть и не считал себя красавцем, но даже мог догадаться, почему на него можно пялиться. Он был осведомлён о своей живой мимике и не раз становился жертвой издёвок за то, что не мог контролировать мышцы лица во время думательных процессов. Ну и хуй бы с ними, ему не привыкать.       — Беру свои слова назад. Ты не нарцисс. Это правда была просто констатация факта.       Ну не мог он долго молчать… Его и так всё время затыкают, а тут человек добровольно согласился слушать его трёп! Пяти минут в тишине было более чем. Нельзя больше косячить!       Стэнли усмехнулся и отвёл взгляд, которым изучал его последние минут пять. Он неловко потёр шею, поправил спадавшую на лицо чёлку, усмехнулся снова.       — Спасибо… Знаешь, разговаривать с тобой в темноте было как-то спокойнее, — «в каком смысле?»       — Почему?       — Взгляд такой… будто ты меня живьём препарируешь…       — Я на всех так смотрю, — «на всех, кто не бьёт между глаз».       — Я так и подумал, — Стэнли так улыбнулся, что только на обложку журнала. Ксено был не силён в оценке «красоты» — что женской, что мужской, но не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы признать эталон. — Тут есть маленькие порции по два, средние по четыре и большие по шесть. Мне с курицей и беконом нравятся, ещё с ягнёнком ничего такие. Пить будешь? Две средние колы со льдом и большую порцию тако с курицей и беконом, пожалуйста.       В кафе практически никого не было. Стэнли обещал, что будет вкусно, но не похоже, что место пользовалось популярностью. Чистотой оно тоже не отличалось, а цены не внушали доверия, но Ксено заставил себя наступить на горло брезгливости и хотя бы попробовать. Ну не будет же в тако тараканов вместо курицы, в самом деле? А если и будут, какая разница, белок есть белок…       — По поводу идиотизма, — Ксено опять начал говорить раньше, чем мыслительный центр отдал команду «на старт». Речевой аппарат у него вообще жил независимо от остальных отделов, по всякой хуйне не советовался, все решения принимал сам и загонял весь остальной мешок с костями в неудобные ситуации максимально часто и максимально непроизвольно. — Я не имел в виду свою интеллектуальную отсталость. Только эмоционально интеллектуальную. Я не умею общаться с людьми — проблема в этом — говорю, что думаю, не думаю, что говорю, говорю непонятно, не к месту и не с теми людьми. Вот. То, что я некорректно использовал термин — всё верно, ты был прав, касательно проявлений умственной отсталости (у меня её нет) и использования термина (ты его знал, я неправильно его использовал, я не должен был выходить из себя). Подытожив, я извиняюсь за свою реакцию, она была необоснованная, и тебе не за что было извиняться.       Стэнли пил колу из трубочки и внимательно слушал. Когда они сидели за стадионом, он так же всматривался? Или это началось только сейчас? Такой взгляд люди имеют в виду, когда говорят, что он их «препарирует»? Если так, то он не очень приятный.       — Ты говоришь, что у тебя проблемы с общением, но при этом… спокойно (?) относительно, — почему его так смутило слово «спокойно»? Ксено выглядел беспокойно? — во всяком случае неплохо разговариваешь со мной. Я чем-то отличаюсь от людей, с которыми ты обычно общаешься?       Почему из всей речи его именно этот вопрос заинтересовал?       — Я уже подумал над этим. Мы впечатляюще долго разговариваем. Мне кажется, это вообще самый длинный разговор у меня в этом году. Возможно даже за больший период, не уверен. Разговоры с приютским психологом можно считать? Но не суть. Из того, что я вынес за последние сорок минут: Первое. Ты определённо менее образован, но почему-то я не считаю тебя дебилом, что само по себе удивительно, — Ксено загнул указательный палец, а Стэнли усмехнулся тому, что именно это шло первым пунктом. — Второе. Ты не ставишь меня ниже в социальной иерархии из-за отсутствия у нас разницы в возрасте, и мне как-то легче общаться, не думая постоянно о положении говорящего и положении себя относительно него, что сильно облегчает подбор реплик. Третье. Ты не перебиваешь, слушаешь до конца, у меня получается сосредоточиться на мысли (хотя сомневаюсь, что я выражаю их здраво, я почти на все сто уверен, что часть моей речи ты не понимаешь, но если ты понимаешь хотя бы часть и можешь на этом основании построить разговор — это уже больше, чем в 90% случаев). Четвёртое. Ты не злишься на моё странное поведение. Как это объяснить, не знаю, но ты, наверное, заметил, что я дёрганный и чрезмерно пассивно-агрессивный — ну вот не все могут это выдержать. Пятое. Ты пытаешься понять, о чём я говорю, а не сразу посылаешь, даже если не понимаешь, — он загнул большой палец правой руки и удивлённо посмотрел на сжатый кулак. Целых пять? — Вау, не думал, что наберётся так много. Ну, в общем, это то, что отличает тебя от моего стандартного окружения. Ты ни разу не сказал фразу «я тебя не понимаю», знаешь? Редко могу сказать, что говорю с людьми на одном и том же английском языке. Почему ты, кстати, меня слушаешь? Мне постоянно говорят, что меня невозможно слушать, и я не умею формулировать мысли. Мне кажется, это на самом деле так, потому что мысли у меня из головы тут же выражаются в речи, не знаю, как описать, в общем, я их не обрабатываю, у меня нет мысленного фильтра, что стоит говорить, а что не стоит, я могу либо говорить всё подряд, либо не говорить, либо надо прикладывать много усилий, чтобы говорить связно и пытаться хоть что-то фильтровать, но с этим сложно. В школе я притворялся немым, чтобы лишний раз не открывать рот. Короче, я знаю, что меня трудно слушать. А ещё я легко выхожу из себя и бываю агрессивен. Так почему ты меня слушаешь?       Он поднял глаза на Стэнли, надеясь сразу же получить ответ. Да хотя бы на лице прочитать. Но бегущего табло «Я СЛУШАЮ ТЕБЯ ПОТОМУ ЧТО» на лбу у Стэнли не появилось. Как сидел парень, так и сидел, только теперь, похоже, крепко над чем-то задумавшись. Светлые брови сошлись на переносице, он перестал улыбаться и, кажется, вовсе перестал контролировать выражение лица. Словно до этого всё время его контролировал и только сейчас перестал. Странное наблюдение.       — Тебя так удивляет, что тебя слушают. Что, ни в школе, ни на улице не нашлось ни одного ещё одного такого же задрота?       — Находились, но я не мог найти с ними общий язык. Мы друг друга не понимали, они казались мне тупыми, я долго не выдерживал.       — А взрослые?       — А взрослые не выдерживали меня. Я слишком активный, слишком много единиц информации в минуту, их сервера не тянули, начинали беситься, меня быстро гнали взашей.       — Ровесников ты считал тупыми, а взрослые не могли долго с тобой общаться… Неприятная ситуация.       О, не то слово!       — Отвечая на вопрос: я слушаю тебя, потому что хотел провести вечер с человеком, неважно каким, любым, подошёл бы кто угодно. И мне не трудно тебя слушать. У брата были нарушения речи, я привык вычленять суть, не задумываясь над процессом, это происходит автоматически, так что я пойму, даже если у тебя не будет языка.       — Родители скончались, это я понял. А почему о брате в прошедшем времени? — ну конечно, Уингфилд, это же сейчас самое важное!       — Авария. Мне было четырнадцать. Мама с братом скончались на месте, папа был за рулём, выжил, полгода пролежал в больнице и повесился, как только вернулся домой. В пятнадцать я стал полным сиротой. Что ещё тебе интересно услышать обо мне?       — Почему ты мне это рассказываешь? Ты со всеми так откровенничаешь?       — Нет. Ты просто прямой как рельсы и мне кажется честным отвечать тебе тем же. К тому же ты всё равно никому не расскажешь.       — Звучит как издевательство. Но в целом правда, так что не могу ни в чём тебя упрекнуть.       — Странные обороты в речи используешь. Как старомодная училка английского.       — Кто бы говорил.       — Я подстраиваюсь под собеседника, а ты такой сам по себе.       — Зачем?       — Дурная привычка ребёнка из авторитарной семьи. Три года пытаюсь избавиться — не могу.       Мимикрирует под окружение и старается не выделяться, чтобы не прибили. Знакомо до блевоты.       После таких откровений было бы неплохо подобрать нужные слова? Но какие? Что люди вообще вкладывают в слово «нужные»? Кому нужные? Ему, чтобы казалось, что он сделал «всё возможное»? Или Стэнли, которому слова незнакомца с улицы ничем не помогут? В состоянии ли Ксено чем-то помочь и требуется ли здесь его помощь? Помощь вообще нужна? Стэнли выглядит не вау как ярко, по лицу видно, что много думает. А люди вообще редко прибегают к этому сложному процессу — «думанию», они херово с ним справляются.       — Ваши тако, мальчики.       Плотная женщина неопределяемого возраста поставила посередине стола тарелку с шестью тако и двумя соусницами с чем-то красным и, по всему своему виду, очень острым.       Стэнли не спешил к ним прикасаться. Он застыл в нескольких сантиметрах от трубочки и пилил взглядом клетчатую красно-белую скатерть. Да что случилось? Что на этот раз Ксено сказал не так? Он ошибся до или после разговора про родителей? Наверное, «до». Надо срочно объясниться, чтобы не было места недопониманию.       — Чем спокойнее мне с человеком, тем больше и свободнее я говорю, и тем менее связной становится моя речь. Я в курсе, я знаю, я стараюсь это контролировать, но получается с трудом, как ты, наверное, заметил. Обычно я стараюсь минимизировать необходимость личного общения. Я нормально справляюсь с короткими репликами, но на длинных абзацах начинается кошмар. Ты спросил, почему я с тобой разговариваю. Краткий ответ: ты не вгоняешь меня в стресс. Кстати, эта привычка делать выжимки из собственной речи — тоже результат моей дефективности.       — Ты называешь это дефективностью? — понять это выражение лица Ксено по-прежнему затруднялся. Не злость, не печаль, не разочарование, точно не отвращение, вряд ли обида или досада. Как понимать эту эмоцию? Поджатые губы и напряжённые плечи. Он хочет уйти?       — Ты хочешь уйти? — Ксено уже забыл про вопрос, он даже его не заметил. — Всё в порядке, я оплачу счёт, так что если тебе надо идти или ты хочешь уйти — без проблем.       Окей, эмоция стала определённей. Непонимание, несогласие, готовность встать в стойку и всё отрицать. Хоть что-то знакомое.       — Никуда я не собираюсь. Могу хоть всю ночь с тобой просидеть, — он демонстративно взял тако и почти весь запихнул его в рот. Жевал так быстро и с таким упорством, словно этот тако лично убил его семью. Ой, точно. Хорошо, тако не убивал ничью семью, но Стэнли выглядел так, будто у них с тако были свои личные счёты. Дожевал. Запил колой. Открыл рот. Ещё подумал. — Извини, мне надо отлить, — и ушёл.       И что это было?       Хотел бы уйти на совсем, наверное, так бы и сказал. И тако ещё четыре штуки… В конце концов он оставил на кушетке дивана ключи с телефоном. От чего, интересно, ключи, если он живёт в детдомовском общежитии?       Стэнли вернулся через десять минут. Умытый, с мокрыми взъерошенными волосами, более или менее похожий на человека, с которым Ксено познакомился около часа назад.       — Прости, — непонятно за что извиняясь, он сел напротив, глотнул колы и со стаканчиком в руке откинулся на спинку дивана, предпочтя Ксено вид на серый задрюканный потолок. — Знаешь, я вчера пытался застрелиться.       …             …       …       Что происходит?             Что он несёт?       Он шутит?       — Но произошла осечка, — он произнёс это после паузы и с каким-то таким странным выражением в голосе. Словно извинялся за то, что не получилось. Или за то, что решил вербализировать проблему и вывалил её на Ксено. Да, похоже. И если так, то ему определённо БЫЛО за что извиняться. — Я не хотел себя убивать, но зачем-то выстрелил себе в голову.       Он не шутит. …       …             …                   ……………………???????????????       Так блять.       Нет, просто «блять».

Блять.

      Как реагировать?       Что говорить?       Уже надо говорить?       Нет, он не договорил.       А когда договорит — что говорить тогда?       Зачем он это сделал?       Что значит «не хотел»?       Откуда у него оружие?       Почему произошла осечка?       Если бы не осечка, он бы сейчас здесь не сидел.       Какого хуя он вообще сказал об этом КСЕНО?!       Не другу, не подруге, не девушке, не школьному психологу, а рандомному парню, которого знал пару часов?!       Стэнли выглядел совершенно нормальным. Да не то что «нормальным» — практически идеальным. Он снова говорил спокойно и обаятельно улыбался серому потолку, — но улыбался! — словно речь шла о прогнозе погоды, о меню в столовой, о расписании пар, поднятии уровня мирового океана, провисшей двери в ванной или погасшей лампочке в коридоре, о чём-то совершенно обычном, какой-то бытовой неурядице или приевшейся всем новости. Но это НЕ БЫЛО ни тем, ни другим. Это было ровно тем, чем было. — СОВЕРШЕННО не подходящей для обсуждения с незнакомцами темой.       — Зачем… — в горле внезапно пересохло, и Ксено споткнулся о первый же звук, — Почему ты это сделал?       — Не знаю. Наверное, просто устал. Ты устал и решил выпить пива, а я устал и решил застрелиться.       Очень смешно, Стэнли. Просто оборжаться.       — Хотя это не было совсем осознанным решением. Я вообще об этом не думал. Просто гулял, гулял, а потом вернулся в комнату и взял пистолет.       Молодой парень невероятно привлекательный и лёгкий в общении. Они так нормально разговаривали. Он так нормально себя вёл. Или это Ксено ненормально задаёт «норму»?       Ну вы посмотрите на него! Абсолютно здоровый парень.       Вчера он стрелял себе в голову.       А сегодня пошёл очаровывать студенток и болтать с неполноценными мальчиками-ботаниками за бутылкой пива.       А сейчас сидит в мексиканской забегаловке и рассказывает об этом первому встречному-поперечному.       Хорошо, Ксено стоит признать, что в рубрике «неадекватное поведение и проблемы с башкой» сегодня выигрывает не он. А приличным человеком казался! Стэнли, что за подстава?!       — У тебя есть планы на завтра? — «нет, нет, нет, Ксено, мы не будем в это ввязываться!»       — Завтра суббота? Нет планов.       — Хочешь лекцию по уравнениям квантовой механики послушать? — «КСЕНО СТОП»       Стэнли сглотнул. Выпрямился и, не смотря Ксено в лицо, улыбнулся куда-то мимо него.       — Ты милый, но заинтересовать в жизни не умеешь.       Милый? В каком месте занудное гиперактивное чмо, изъясняющееся ребусами и старомодными фразочками — это «мило»?       — А ты пытаешься проявить интерес?       Парни вообще используют слово «мило»?       — Есть смысл?       «Милыми» называют девушек и щенков. Ксено похож на что-то из этого? Ну разве что на очень страшненькую девушку.       — Смысл можно найти в чём угодно, было бы желание!       Стэнли не отреагировал ни словом, ни жестом — даже не шелохнулся.       По молчаливому согласию они оба взяли по тако, и в разговоре образовалась пауза. Можно было подумать. Да было бы чем. Обычно переполненная мыслями голова отзывалась эхом, бьющимся о пустые стенки. Признаться, главной проблемой Умнгфилда по жизни был сам Уингфилд. Он не интересовался ни психологией, ни житейским опытом окружающих, а самому ему в голову подобные мысли не приходили. Да даже имея перед глазами иронично живой «образец» он не понимал, с какой стороны подступиться.

И ВСЁ ЖЕ, почему «милый»? Если парень называет другого парня «милым» — это как-то… нестандартно. Не самая популярная речевая модель. Возможно стоило понимать это как насмешку? Да не похоже…

Настанет день, человечество перейдёт на общение через двоичную систему, и пропади пропадом все эти лингвистические неопределённости!

      Почему человек может взяться за пистолет?       Ты заряжаешь его, подносишь к лицу и нажимаешь на курок. Кусочек свинца диаметром несколько миллиметров на скорости пробивает кость, проносится через мягкую «начинку», снова пробивает кость и оставляет дырку в стене. Кровь, осколки черепа, ошмётки мозгов. Ксено затошнило от одной мысли, и он присосался к трубочке, втягивая в себя колу, не с состоянии отделаться от яркой картинки. Стэнли. Как бы он выглядел с простреленным черепом? Явно был бы повеселее, а не сидел бы тут с таким лицом, будто в говно наступил. Это Ксено должен сидеть с таким выражением! Ты-то какого хуя тут из себя корчишь?!       — Так блять, — Ксено заставил себя оторваться от напитка и переключить ход мыслей, иначе точно пришлось бы блевать. «Разберёмся по ходу. Зачем, Ксено, зачем? » — Бери колу, тако и пошли гулять. — Зачем? — «Как с языка снял! Без понятия!» — Лёгкое наитие, что вчерашних суицидников нельзя оставлять в одиночестве, а мне нужен приток свежего воздуха, чтобы быстрее обрабатывать твои сдвиги по части самовосприятия. Пошли и не выёбывайся.               Примечание: (Оно просто не влезло в графу для примечаний, так что пишу здесь, можете не читать, это не часть главы). Просто справка, вдруг кому-то будет интересно. Описанное в главе состояние называется логорея. Определение из интернета: «Логорея — это речевое расстройство, характеризующееся неконтролируемой, бессвязной, непонятной для окружающих речью. Поток слов, обрывки фраз и предложений произносятся в ускоренном темпе с быстрой сменой темы повествования.» Самая хуёвая часть состояния — вам ваша собственная речь кажется связной, вы понимаете, о чём говорите, можете отследить мысль, увидеть логику, но окружающие вас люди будут воспринимать ваши слова по-другому, им придётся вслушиваться, чтобы понять вас, а возможно понять вообще не удастся. В таком состоянии люди вокруг могут начать казаться идиотами — вы им объясняете на человеческом языке, по полочкам всё раскладываете, а они не понимают, сколько ни распинайся. А потом оказывается, что у вас шизофрения, биполярка, ПТРС, органическое поражение мозга или отставание в развитии, и кто тут ещё должен чувствовать себя идиотом. Тяжесть может варьироваться. Иногда человек способен поддерживать диалог на коротких дистанциях, но потом «устаёт» и начинается «бред», иногда трудно даётся именно выражение сложных мыслей: какие-то морально или интеллектуально затратные объяснения, иногда только несвязную речь и услышишь. Уморительная ситуация со стороны получается: ты считаешь окружающих идиотами, потому что ты-то себя понимаешь; а окружающие считают идиотом тебя, потому что для них то, что ты говоришь — это, как минимум, графоманская несвязная хрень, а как максимум, совершенно непонятный поток слов, который назовут бредом и отправят тебя в психушку. Короче, Ксено молодец, что выбрал быть технарём, потому что на гуманитарной специальности с такой хернёй не выживешь. Упаси боже оказаться ему на филфаке. *Если заметите описанную выше херню у друзей, родителей или ребёнка (начавшуюся внезапно или развившуюся со временем вообще неважно) — отведите ко врачу (логопеду, неврологу или психиатру), не мучайте ни себя, ни человека, он вряд ли сам сможет понять, что с ним происходит.