Отчет о технической исправности.

Сон был не отдыхом, а коротким исчезновением — пустотой без сновидений, без обещаний. Поезд выплюнул его из своего чрева так же внезапно, как и заглотил. Толчок сцепки. Скрежет металла, скребущего по рельсам, словно зверь когтями по камню. Потом — тишина. Густая, тяжёлая, будто воздух стал плотнее плоти. Фирмиан открыл глаза. В купе стоял спертый, мёртвый воздух, пропитанный дыханием пятерых людей, которых он никогда не знал и никогда не узнает. Они приходили и уходили так же беззвучно, как сезоны в мире, что давно перестал меняться. Он двинулся к выходу. Не спеша, но уверенно, как идут люди, привыкшие не оставлять шагов зря. Его тело, годами отученное от лишних движений, скользило в толпе, как нож в густой воде. Он чувствовал ритмы и провалы, слабые течения человеческой массы, и двигался в них, не касаясь никого. Чей-то голос окликнул его, но растворился в общем гуле, как капля воды в чане металла. Он ступил на перрон одним из первых. Воздух «Агро-Узла 50» ударил в лицо холодом и запахом озона, угольной пыли, и чего-то ещё — едкого, лишённого имени, но живущего здесь дольше людей. Перрон был бетонным плато под низким, свинцовым небом. За колючей проволокой тянулись ряды прозрачных куполов — гидропонные фермы, похожие на пузыри гигантского гриба, проросшего сквозь землю. Они мерцали слабым светом, как гнилые глаза. Но путь лежал через жилой сектор. Посёлок при предприятии был уродливым сращением — мясо и металл, приросшие друг к другу. Сектор первого класса лепился к стенам цехов, как ракушки к днищу корабля, годами простоявшего в грязи. Окна старых «хрущовок» смотрели прямо на слепые стены производства. По ржавым плитам стекали жёлтые химические струи, оставляя следы, как ожоги. Воздух был сладковато-едким и обжигал лёгкие, как испорченное лекарство. Через дорогу — блоки третьего класса. Они не прятались от завода. Они были его частью. Нижние этажи — цеха. Верхние — жильё для тех, кто ещё мог считать себя живым выше среднего. Большие окна. Чистые кондиционеры. Виртуальный уют внутри желудка механизма. На одном из балконов женщина поливала цветок — яркое пятно в сером мире, как рана на коже. Два мира, разделённые полосой асфальта и пропускным режимом. Проходная стояла, как бетонный бункер, переживший войну. Узкие щели окон, пахнущих старым стеклом и страхом. Очередь рабочих тянулась к входу, как больная гусеница, бесконечная и молчаливая. Фирмиан подошёл к окну для проверяющих. За стеклом сидел мужчина с лицом, похожим на потрёпанный мануал по технике безопасности. Лицо, которое уже давно знало, что такое бессилие. Его форма была засалена на груди и локтях, как старая тряпка, которой вытирали станок. — Документы, — сказал он. Голос — хриплый, как вентиляция, засасывающая металлическую стружку. Фирмиан протянул паспорт и ордер. Мужчина взял их пальцами с обкусанными ногтями. Долго изучал. Читал каждую букву медленно, словно в этих буквах мог найти оправдание своей злости. — Каудекс… Инспектор… — слова он растягивал, как рвущуюся резину. — Пропуск до конца смены. Опоздаешь — КПЗ твой дом. Понял, инспектор? Тон его был ясным: неприязнь, сваренная в годы безнадёжной работы. — Понял, — коротко ответил Фирмиан. Турникет щёлкнул. Его впустили внутрь — в нутро. Цех был залом из металла и полумрака. Гудящие трубы оплетали стены, как ржавые лианы. Воздух был влажным и тяжёлым, будто глубины шахты нависли над головой. Людей было много. Рабочие в промасленной робе стояли у конвейеров с мёртвой зеленью. Некоторые курили за колоннами, будто крали у себя единственное удовольствие. Другие, постарше, пили из плоской фляжки, и их лица были красными от усталости, а не от алкоголя. И были дети. Лица ещё мягкие, но глаза — уже мёртвые, как у взрослых. «Стажёры». Они бегали между тенью и светом, выполняя мелкие поручения. Один мальчишка, лет четырнадцати, курил самокрутку так уверенно, будто прожил дважды. Другой, младше, пил мутный энергетик, и синяк под глазом выглядел не как травма, а как будущая привычка. Они не знали вкус жизни. Лишь вкус забывания. Фирмиан прошёл вдоль вентиляционных коробов. Щёлкал щупом. Заносил данные. Слушал. Шум был ровным. Вибрация — в пределах. Механика дышала правильно. Она и была единственным существом здесь, которое умело жить без ошибок. Он поставил галочку: «Система исправна». Никто не посмотрел на него, когда он ушёл. Рабочие продолжали пить. Дети продолжали учиться тому, как умереть заранее. Он был для них ничем. Шестерёнкой, которая слегка повернулась и ушла. Он вышел наружу. Едкий воздух врезался в лицо, будто мир сам отталкивал его. Он сделал свою работу. Всё было исправно. Абсолютно. И в этом и заключалась самая страшная правда.