Little Changes

На экране начинают вступительные титры какого-то фильма, выбранного Хару, а Руи бесцеремонно засовывает руку в общую миску с попкорном, набирает слишком много и запихивает их в рот. Они ютятся на большом диване в гостиной, который провисает посередине, потому что Хён сидит на одном и том же месте каждый вечер уже два года. Поскольку фильм выбирал Хару, он анимационный, а это значит, что Умути совсем перестала следить за сюжетом, потому что пятнадцать минут назад отвлеклась на задний фон в одной сцене и теперь просто рассматривает цвета. Руи лежит рядом с ней, прижавшись к её боку. Её ноги лежат на коленях у Хёна, а голова – на груди Умути. — Мне нравится этот момент, — шепчет Руи, прижимаясь ближе. Умути чувствует её теплую щеку через свою футболку и из ее горла непроизвольно вырывается звук, что-то среднее между шипением и вздохом, явно полный боли. Он вырывается прежде, чем она успевает его остановить. Она тут же прикрывает рот рукой, но уже слишком поздно. Фильм продолжает идти, но три пары глаз мгновенно устремляются на нее. — О Боже, я сделала тебе больно? — вскрикивает Руи, широко раскрыв глаза. — Ты в порядке? — спрашивает Хён с другой стороны. Щеки Умути горят. — Я… я в порядке… — она пытается придать лицу нейтральное выражение, но грудь все еще болит от того, как Руи на нее надавила, и ей ужасно стыдно за это. — Мне кажется, тебе больно, нуна, — говорит Хару, ставя фильм на паузу. Внезапная тишина только усугубляет ситуацию. — Ничего страшного, правда… — Звук ты издала такой, будто наступила на Лего, — говорит Хён, что неожиданно, ведь Хён делал вид, что смотрит фильм. — Я не… со мной всё нормально. Давайте смотреть дальше. Руи села, ее ноги всё ещё на коленях у Хёна, но тело полностью выпрямлено, ей каким-то образом удалось согнуть тело в букву L. Она поворачивается к Умути с тем немигающим взглядом, который она использует, когда что-то поняла и хочет насладиться этим знанием в течение мгновения, прежде чем использовать его как оружие. Умути знакомо это выражение, и это никогда не к добру. — О, — говорит Руи. — Руи… — О, о…— взгляд Руи намеренно опускается на грудь Умути. — Они... — Руи... — Можно посмотреть... Умути ловит обе руки Руи примерно за секунду до того, как они коснутся чего-либо, что непросто, потому что Руи очень быстрая, у неё рефлексы сороки, заметившей что-то мерцающее. И на мгновение на диване происходит короткая и крайне неловкая потасовка, за которой Хён наблюдает со своего места, намеренно не вмешиваясь. — Нет, — твердо говорит Умути и прижимает запястья Руи к ее коленям. — Пожалуйста? — Руи надувает губы, что нисколько не смягчает решимость Умути. — Они растут? Покажи мне… — Руи снова и снова тянется к ней, но Умути отталкивает её, зажатая между смущением и подушками дивана. — Я просто посмотрю… — Ни в коем случае. Не… перестань… Руи, отцепись от меня! — Я просто гляну… — Я швырну тебя через всю комнату! — Девочки, — Хён пытается говорить серьезно, но безуспешно. — Мне просто любопытно, — Руи снова надувает губы, наконец-то убирая руки. — Тебе всегда просто любопытно, и для меня это хорошим не заканчивается никогда. — Умути нерешительно выпрямляется и скрещивает руки. Наступает тишина, а затем: — Её немного видно, — говорит Хару, и Умути резко смотрит на него с выражением лица, которое ей никогда раньше не приходилось использовать с Хару, потому что Хару всегда на её стороне… — Хару. Он заметно краснеет и тут же смотрит куда-то над телевизором. — Просто говорю, — бормочет он и указывает в её сторону, — твоя футболка… Умути опускает взгляд, её свободная футболка, по сути, почти ничего не скрывает, особенно с ее руками, скрещенными на рёбрах, под грудью. Она краснеет ещё сильнее, если это вообще возможно. Последняя неделя была слишком утомительной, чтобы найти что-то достаточно плотное и она решила, что еще не готова к бюстгальтеру, но, может быть, готова к обтягивающей майке. Она застегивает свою кофту и снова скрещивает руки, на этот раз на груди. Трение хлопка о кожу заставляет её сдержать гримасу, и она с большим достоинством говорит: — Мы не будем об этом говорить. — Болит? — Руи каким-то образом снова приблизилась к ней, широко раскрыв глаза и сидя так близко, что Умути приходится откинуть подбородок назад. Она многозначительно смотрит на стену, чтобы не видеть черные глаза Руи, которые, кажется, поглощают весь свет. — …Да, — говорит она очень тихо. — О, Мути… — Это нормально, — быстро говорит она. — Давайте просто смотреть фильм? Руи поджимает губы, как обычно, когда задумывается, и тут же спрашивает: — Ты уверена, что я не могу потрогать? — Да. — Я очень нежно… — Руи. — Хорошо, — соглашается она, — Но пообещай сказать мне, когда они перестанут болеть. — И почему же? — Потому что я заслуживаю потрога… — О Боже, Руи… — Я просто говорю! Я поддерживала тебя на протяжении всего этого пути, и мне кажется, что мне должна быть предусмотрена какая-то награда… — Она даже… — начинает она, но тут же останавливается, потому что собиралась сказать "даже недостаточно большая", но это не то, что стоит говорить Руи, это всё равно что дать ей зажжённую спичку. — Всё равно нет! Категорически нет. — Отстой. — Ты… я даже не знаю, что тебе сказать. — Скажи "да", — говорит Руи, — скажи "да", Руи, ты можешь потрогать мои… — Нет! — повторяет Умути, — Я больше тебе и слова не скажу! И тут она почти невольно смотрит на Хару, как будто проверяет, не услышал ли кто-то. Потому что Руи говорила всё это очень громко, а Хару был прямо рядом с ней. Хару покраснел до ушей. Его взгляд был прикован к экрану, и эта интенсивность была совершенно неубедительной. Умути прикусила губу, но, к счастью, Хён тоже уже вернулся к фильму. У него хватило мудрости не вмешиваться. Он, подумала Умути, самый умный человек в этой комнате. Ей следовало бы сесть рядом с Хёном. — Хорошо, — говорит Руи и очень демонстративно перекладывает голову на плечо Умути. — Так нормально? Умути выдыхает. — Да. Нормально. — Хм, — бормочет Руи, устраиваясь поудобнее. В конце концов, сама того не желая, Умути наклоняет голову и кладёт её на макушку Руи, наблюдая за движением цвета на экране.

—

Умути тянется к коробке с чаем улун на высокой полке, когда голос Хёна разносится по кухне. — Когда ты купила новые джинсы? Она останавливается и смотрит на себя, на джинсы, которые, как ей кажется, она носила уже сотню раз, и хмурится. — Думаю, тебе стоит вернуть их и взять размер поменьше, — продолжает он, приближаясь. — Но это старые… Хён хмурится. — Они с тебя сползают. Умути смотрит ещё раз. Хён прав, пояс сидит ниже, чем раньше, ткань свободно облегает бёдра, чего не было несколько месяцев назад. Странно, думает она. Она ест столько же. Тренируется столько же. Она не чувствует себя особенно худой. На самом деле, она чувствует себя немного… она прижимает руку к животу…мягче. — Хм, — говорит она. — Если, конечно, ты не хочешь задать новый тренд, — комментирует Хён, — но тогда все узнают, что ты носишь красное нижнее белье. Умути хватает пояс и резко поднимает его, лицо тут же краснеет. — Месяц назад они сидели идеально, — оправдывается она. Хён на мгновение замолкает, прислонившись к столешнице. — Перераспределение жира, да? — спрашивает он. — Такое же бывает? — Да. — У Умути перехватывает дыхание. — Да, верно… думаю… я не… я не замечала. Хён кивает. — Думаю, я заметил, — просто говорит он. — Несколько недель назад. Просто не был уверен. Умути смотрит на него. — Ты заметил, и ты не… когда? — Три-четыре недели назад? Твоё лицо, скулы. Она невольно поднимает руку и прикасается к своему лицу. — Твое лицо выглядит мягче, — говорит он, когда она это делает. — Тебе идет. Она не знает, что с этим делать, поэтому немного беспомощно смеётся. — Тебе следовало сказать об этом. — Я не был уверен, заметила ли ты. Я не хотел раздувать из мухи слона. Это настолько характерно для Хёна, что у неё нет слов. Они отрабатывали новую хореографию, прежде чем останавливаются, чтобы попить воды, и Умути разминает плечо, потому что оно странно щёлкает, а Хён садится рядом с ней, оглядывает её с ног до головы и говорит: — Эта футболка тебе тоже совсем не идёт. — Спасибо, Хён. Очень помогло. — Я просто говорю честно. — Он кивает ей, и она опускает взгляд. Футболка для репетиций – приталенная, она носит её уже больше года, и теперь она уже явно не приталенная. Она свободно и нелепо висит на плечах, где-то сильно обтягивает. Она действительно этого не заметила, ведь всё утро она была в толстовке. Он смотрит на неё мгновение, она смотрит в ответ, а затем отводит взгляд. — Пойдем по магазинам? — спрашивает он, — в субботу? — Да, — отвечает она. — Хорошо. Он встаёт, разминает шею, снова смотрит на неё. — Потому что эта футболка тебе совсем не идёт. — Ты уже говорил. — Повторяю. Он протягивает руку и помогает ей подняться. — Нельзя допустить, чтобы наша лидер была плохо одета, — и она снова краснеет, но лишь слегка, потому что знает, что он просто шутит. Они снова начинают отрабатывать хореографию, и она так остро ощущает, как одежда сидит на ней, как она тянется и болтается в неправильных и правильных местах, и это вызывает у неё странные чувства. Странные, но приятные одновременно. Она постоянно ловит себя на том, что смотрит в зеркало, потом отводит взгляд, а потом снова смотрит.

—

Дело в том, что она почти не помнит, как пила напиток. Она встала в шесть утра, раньше, чем нужно, тело вырвало её из сна раньше, чем она была готова, как это происходило всю неделю, и она пришла на кухню, всё ещё полусонная. Руи стояла у стойки, обернулась, услышав её, посмотрела на Умути и сказала: — Ты выглядишь измученной, — и протянула что-то, а Умути взяла это и выпила половину, прежде чем успела осознать, что это было. — Руи, — говорит Умути в восемь утра, когда её принадлежности были разложены на стойке, а рука заметно дрожала, — я тебя убью. — Ты так говоришь, — говорит Руи откуда-то из-за своей миски с хлопьями, — но никогда не выполняешь. — Сегодня выполню. Что было в этом энергетике? — Хм, — бесполезно говорит Руи, — энергия. — Руи, мне сегодня нужно сделать укол, а моя рука… — Она поднимает руку и убеждается, что Руи видит, как она дрожит. Дрожь похожа на вибрацию колибри, от которой сама мысль об игле становится совершенно немыслимой. — Боже, я даже не допила, потому что на вкус он был как батарейка, а теперь моя рука вот такая. Руи смотрит на ее руку. — Хм, — говорит она. — Хм, — повторяет Умути. — Хм. — Все будет нормально, где-то через час… наверное. — Мне надо сделать укол сейчас, Руи. Я делаю его в одно и то же время каждый месяц. Мой врач сказал, что его нужно делать регулярно. — Хорошо? И что? Просто сделай его через час. — Я уже всё достала, — надувает губы она. — А если подожду час, то потеряю самообладание. Она на мгновение задумывается, а затем зовёт: — Хён, — говорит она в сторону коридора. Через мгновение раздается звук открывающейся двери спальни Хёна, шаги, а затем Хён появляется в дверях кухни в мягких штанах и очках для чтения, которые он еще не снял. — Что? — Можешь помочь мне с уколом? У меня дрожит рука. Руи мне что-то дала. — Ты говоришь так, будто я тебе что-то подсыпала, — Руи закатывает глаза и поворачивается к Хёну, — Я дала ей энергетик, — говорит она. — В качестве угощения. — Больше не давай, — говорит Хён, уже направляясь к стойке. Руи выглядит слегка виноватой. — Я не знала, что она так отреагирует. — У нее даже от обычного кофе дрожат руки. Нуна, обычно ты умнее. — Он на мгновение смотрит на Умути, упрекая ее, а затем смотрит на разложенные на стойке принадлежности. Умути наблюдает за ним, она уже объясняла процесс в общих чертах, но он никогда не видел, как она это делает. — Что нужно добавить в шприц? — спрашивает Хару. Они оба оборачиваются. Хару стоит в дверях кухни в огромной университетской толстовке Хёна, которую он украл примерно год назад и так и не вернул, с растрепанными волосами, держа в обеих руках стакан воды. — Ты рано встал, малыш? — спрашивает Умути. — Хм, — он подходит ближе, разглядывая принадлежности. — Это твои гормоны? — Да, это эстрадиол, — она мягко улыбается. — Прогестерон и антиандрогены – это те таблетки в ванной, которые Руи постоянно перекладывает. — Я их не перекладываю, — Руи снова вмешивается в разговор. — Ты всегда прячешь их за сухим шампунем, когда им пользуешься. — Я кладу их обратно. — Нет. — Я не специально! — Руи, они мне нужны каждое утро и мне приходится искать их каждое утро… Нижняя губа Руи выпячивается. Затем, медленно, её уши розовеют. Она ставит миску с хлопьями на стол с тихим, решительным щелчком, отодвигает стул и, не сказав ни слова, исчезает в коридоре, направляясь в ванную. В кухне наступает тишина. Затем из коридора доносится звук передвигаемых предметов. Несколько тихих ударов и безошибочный дребезг баночки с сухим шампунем. Снова шорох, затем пауза. Затем становятся слышны шаги Руи, доносящиеся из коридора. Она появляется в дверном проёме с поднятым подбородком, Умути смотрит на неё. — Итак, это доказывает, — медленно начинает Умути, — что ты их передвинула. Руи открывает рот, затем закрывает его и снова открывает. — Я положила их обратно, — говорит она с большим достоинством, берет свою миску с хлопьями и ни на кого больше не смотрит. Хару прикрывает рот рукой, но его плечи дрожат. — Спасибо, Руи, — решает сказать Умути. — Пожалуйста, — говорит Руи, глядя на свои хлопья. Затем они возвращаются к уколу. — Я никогда не видел, как ты это делаешь. — говорит Хару, глядя на флакон. — Ты всегда делаешь это в своей комнате. — Потому что я использую иглу, и я не знала, будет ли кому-то из вас неприятно. — Меня это не беспокоит, — говорит Хару, — На самом деле, мне любопытно. Я мало что знаю о том, как… — он неопределенно жестикулирует, — …все это работает. — Укол делается в мышцу, — говорит Хён, поднимая флакон, чтобы посмотреть на него. — Внутримышечно. В бедро? — В бедро, — подтверждает Умути. Она выдвигает табурет и садится, немного подворачивая шорты. — Обычно я могу сделать это сама. Это не... это несложно. — Расскажи мне всё по порядку, — говорит Хён. Она выдыхает. — Хорошо, протри флакон. Затем сначала набери в шприц воздух в количестве, равном дозе, а потом введи воздух во флакон, прежде чем набирать лекарство. Так будет легче набирать. Хён кивает, уже открывая спиртовую салфетку. — Затем постучи, чтобы удалить пузырьки воздуха, немного выдави, чтобы убедиться, что в игле нет воздуха. — Она наблюдает за его аккуратной и точной работой: — Затем – место инъекции. Сначала протри кожу. — Внешняя сторона бедра? — Он бросает на неё взгляд. — Да, верхняя внешняя сторона. — Она прикасается к этому месту на своём бедре. Хару переместился на другую сторону, наблюдая. — Это больно? — спрашивает он. — Не очень, — отвечает она, — Не так сильно, как может показаться. — Она наблюдает, как Хён снимает колпачок с иглы, держа её так, как она ему сказала. — Лекарство немного щиплет при введении. Медленное введение помогает. Хару придвигает стул и садится, стакан с водой где-то забыт. Она понимает, что он больше смотрит на её лицо, чем на иглу. — Готова? — спрашивает Хён. — Да. — Она поворачивает голову в сторону – привычка, которую она выработала, чтобы не смотреть на иглу и не напрягаться. Вместо этого она смотрит на Хару. Он смотрит на неё с нежностью. Утренний свет делает его лицо моложе. Затем он опускает взгляд, и она чувствует укол. Затем медленное введение лекарства, которое действительно немного щиплет. И Хару закрывает глаза, когда видит, как лекарство вводится, а она улыбается. — Медленно, — напоминает она Хёну. — Я помню, — говорит он, и он действительно осторожен, она чувствует твердость его руки, которой он держит шприц. — Как ты делаешь это каждый месяц? — спрашивает Хару, все еще с закрытыми глазами. — Я бы не справился. — Я привыкла. — Она замолкает, когда Хён плавно и быстро вынимает иглу и протирает место укола спиртовой салфеткой. — Спасибо. Руи, до этого подозрительно молчаливая, говорит: — Мне очень жаль насчет энергетика. — Ты прощена, — говорит Умути. — Но тебе реально следует перестать пить эту дрянь. Как только она встает, Хару тут же занимает ее стул. Он делает это каждый раз. Она так и не поняла, почему.

—

Всё началось в четверг с фантомного ощущения, что с её телом что-то не так. Она стоит в репетиционной комнате, делает растяжку, и чувствует тяжесть внизу живота, которую не может описать словами. Это не совсем боль, а скорее тупое, настойчивое давление, которое, как ей кажется, она никогда раньше не чувствовала, поэтому не может ни с чем его сравнить. Она покачивает бёдрами, но это не помогает, поэтому она выпрямляется и мысленно отмечает, что нужно пить больше воды. К полудню это ощущение усилилось. Она слегка свернулась калачиком, сидя в репетиционной комнате во время обеденного перерыва, и почувствовала, как ее живот сводит судорогой, глубокой и ритмичной, тянущей, словно её внутренние органы выжимают, как мокрое полотенце, то сжимая, то разжимая. Она прижимает ладонь к животу, ниже пирсинга, и дышит, но это не помогает. До окончания обеда она дважды подходит к торговому автомату возле репетиционной. Это примечательно, потому что Умути не ест из торговых автоматов. У неё есть своё мнение о подобных продуктах, и обычно она высказывает его с такой убеждённостью, что Руи иногда закатывает глаза так сильно, что ей приходится сесть. И у неё есть своё мнение о рафинированном сахаре, которым она поделится с вами, если вы спросите, и чаще всего, даже, если вы не спросите. Но что-то внутри неё настойчиво и необоснованно тянет ее к шоколаду в слоте C3, и она берёт его, ест, стоя перед автоматом, а затем стоит там, глядя на пакетик чипсов в слоте B7, берёт и его тоже, ест по дороге обратно в репетиционную, и всё ещё чувствует, что хочет чего-то ещё, но не может определить, чего именно. — Ты заедаешь стресс? — спрашивает Руи, появляясь рядом с ней, словно материализовавшись из ниоткуда. — Я не в стрессе. — Она доедает чипсы и смотрит на пустой пакетик. — Я не знаю, что делаю. Я просто…— Она замолкает, когда особенно резкая боль в пояснице заставляет её затаить дыхание. Это колючее, локализованное ощущение, от которого ей хочется свернуться калачиком прямо на кафельном полу. — Я не знаю. Руи, впервые в жизни, молчит. Она просто прислоняется к стене и наблюдает за Умути. — Живот болит? — спрашивает Руи спустя мгновение. — Что? — Ты держишь руку на животе. Она делает это неосознанно. Она смотрит на свою руку, которая сейчас прижата к нижней части живота, и намеренно перемещает её к боку. — Нет, — говорит она, а затем, поскольку Руи всё ещё смотрит на неё: — я не знаю. Может быть. Дело в том, и она не говорит этого вслух, что боль была и раньше. Это чувство появилось у неё, когда она проснулась сегодня утром, во время разминки, и она не проходит весь день. И, если уж на то пошло, фастфуд ей помог, что нелогично, и отчасти поэтому она постоянно возвращается к аппарату. Не потому, что она голодна, а потому что это немного помогает, и она не знает почему, но у неё нет лучшего решения. Она не говорит Руи ничего из этого. Она пытается поспать в машине по дороге обратно в общежитие, но спазмы начинают накатывать волнами, поясница болит, и она ёрзает на сиденье в безуспешных поисках удобного положения, она устала, чувствует тяжесть, кожа странная, местами натянутая, местами нежная, и она продолжает трогать свой живот неосознанно, как бы пытаясь сгладить то, что происходит внутри. Она упускает, что в этом есть какая-то закономерность.

—

В воскресенье вечером она сидела за столом и ковыряла приготовленный ужин. Это сбалансированное сочетание коричневого риса, брокколи на пару и курицы, обжаренной в кунжутном масле. Белки, овощи и сложные углеводы – именно такая еда обычно дарит ей чувство сытости и комфорта. Напротив неё сидит Хён, слева – Руи, справа – Хару; они непринужденно разговаривают, и обычно ей это нравилось, обычно это была одна из её любимых частей дня. Но сегодня вечером она никак не могла заставить себя есть, ей хотелось буквально чего угодно. Она пыталась уже десять минут. Каждый раз, когда она пыталась съесть кусочек, её желудок исполнял медленное сальто. А это блюдо – одно из её любимых, она сама его приготовила, и всё же она то брала вилку, то клала обратно, потому что каждый раз, когда еда приближалась ко рту, её тело говорило "нет". Она так сильно проголодалась, что её чуть не стошнило, и эта ноющая боль должна была бы заставить её съесть всё содержимое тарелки, но от одной мысли об этом у неё перехватывает дыхание. Вот тут-то и кроется вся суть. Она голодна, по-настоящему голодна, была голодна весь день, и никак не могла утолить свой голод, что бы ни клала перед собой. А теперь перед ней еда, настоящая, питательная еда, и она не может её есть. От этой смеси голода и тошноты у неё разболелась голова. Хён молча наблюдает за ней краем глаза. Она не смотрит на него. Она достаёт из кармана толстовки плитку белого шоколада, которую взяла из ящика с закусками Руи час назад, когда стояла на кухне и осматривала содержимое. Тогда ей даже не хотелось белого шоколада. Она взяла его, потому что не знала, что ещё взять, а Руи наблюдала за ней с дивана, не отпуская никаких дерзких замечаний. Она разворачивает упаковку и с отвращением откусывает кусочек. Ей даже не нравится белый шоколад. Технически это даже не шоколад, она говорила это много раз. Она говорила это с убеждением, и она имела это в виду. И вот она сидит за обеденным столом, её тарелка с едой остывает перед ней, а она ест кубики белого шоколада. И шоколад, необъяснимо, раздражающе, сейчас кажется ей нормальным на вкус. Ей это не нравится. Не нравится это чувство. Она очень благодарна, что никто ничего не говорит. Что все просто продолжили говорить, позволяя ей сидеть в своём странном несчастье, не придавая этому значения. Так продолжалось до тех пор, пока Хару не посмотрел ей в лицо, а затем на плитку белого шоколада и не сказал: — Так… если Мути-нуна не соблюдает план питания… Он жестом указал на свою тарелку. Конкретно на брокколи на тарелке, которые, как она знает, он опасался с тех пор, как она положила их туда двадцать минут назад. Она открыла рот, чтобы сказать "нет", то самое "нет", которое она повторяла два года, "нет", унаследованное от обещания его родителям и от того факта, что она его любит и не станет причиной того, что он не будет есть овощи. Она посмотрела на плитку белого шоколада, а затем на свой нетронутый приготовленный ужин. Хару смотрел на неё с выражением очень сдержанной надежды. Смущение, которое её охватывает, невыносимо. Оно начинается в груди и распространяется наружу. Потому что она навязала им этот план питания, нравится им это или нет, чтобы все придерживались его и питались правильно. А она его нарушает, ест десерт, который ей не нравится, портя аппетит, и Хару это заметил, все заметили, но они слишком добры, чтобы её отругать. Она не глядя протягивает Руи шоколад. — Забери, — говорит она. Руи тут же забирает. — Да? — Убери это от меня. Руи уже развернула шоколад дальше. Она откусывает кусочек. — Ты ненавидишь белый шоколад. — Знаю. — Зачем ты его ела? — Не знаю, Руи, не знаю, просто ешь. Руи ест. С каждым укусом на ее лице появляется выражение удовлетворения и она продолжает есть, что очень в духе Руи, и это почти расслабляет Умути. Умути берет вилку и заставляет себя съесть кусочек ужина, а затем еще один. Когда она пытается съесть третий, ей приходится отложить вилку, прижать руку к животу и дышать носом. — Нуна, — мягко говорит Хару. — Ешь, Хару. — Но ты же не… — У меня плохой день, и я принимаю плохие решения. Не будь как Мути-нуна, ешь брокколи. Хару смотрит на брокколи со страдальческим выражением. Нижняя часть живота Умути снова резко сжимается, и на секунду пар, поднимающийся от куриной грудки, заставляет ее почувствовать, как желчь от непереваренного ужина поднимается обратно, и ей приходится прикрыть рот. Она чувствует себя лицемеркой. Ей кажется, что её собственное тело ненавидит её, она не знает, чего оно хочет, она весь день пыталась дать ему что-нибудь, но безуспешно и она так устала, у неё болит спина, и она не может съесть свой ужин… — Дорогая, — мягко говорит Хён. — Перестань себя наказывать. Она поднимает на него взгляд. Он кивает на тарелку. — Убери. Ты не будешь это есть. — Нет, я должна… — Умути. — Он произносит её имя так, как когда хочет, чтобы она его действительно послушала. — Ты сидишь здесь уже пятнадцать минут, пытаясь заставить себя съесть то, от чего тебе становится плохо. Прекрати. За столом воцаряется тишина. Она смотрит на свой ужин. Она долго смотрит на него: коричневый рис, курица в кунжуте и брокколи. У нее щиплет глаза. Она тут же моргает, надеясь, что никто этого не видел. — В том месте, которое тебе нравится, доставка работает до одиннадцати. Умути поднимает на него взгляд, её нижняя губа дрожит, словно она предательница. — Не стоит. Соль… — Тебе, кажется, было всё равно, когда ты ела креветочные чипсы из торгового автомата сегодня утром, — бесполезно говорит Руи, проглатывая белый шоколад, и Хён толкает её локтем так сильно, что она чуть не давится. — Я в курсе, — говорит Умути, опуская взгляд и чувствуя, как стыд пробегает по её спине. — Я просто говорю. — Руи кашляет, потирая бок. — Может быть, сегодня не тот вечер, чтобы соблюдать план питания. Умути ещё раз взглянула на свой ужин. Пар перестал подниматься. Он теперь по-настоящему остыл, всё ещё полноценный с точки зрения питательных веществ и всё ещё непривлекательный. — Это тот, который с острым тофу? — тихо спросила она. — И с рыбными котлетами? Что-то в выражении лица Хёна смягчилось. — Да, — ответил он. — Этот. Её нижняя губа снова сжалась, она посмотрела на стол и кивнула. Хён открыл приложение доставки, его палец замер над экраном. — Большую порцию рыбных котлет? — Да, — сказала Умути, и слово прозвучало немного тише, чем она хотела. Она почувствовала странный, покалывающий комок в горле, который никак не был связан с тошнотой. — Я хочу свинину в кисло-сладком соусе, — добавила Руи, уже освобождая место на столе. Умути откидывается назад, но ноющая боль в животе всё ещё ощущается, хотя острота начинает притупляться. — Хару? — спрашивает Хён. — Ттокпокки, — говорит Хару и бросает взгляд на Умути, словно проверяя, позволит ли она ему, — с моцареллой. — Сорок минут, — объявляет Хён, кладя телефон на стол. Он уже встаёт, чтобы забрать тарелки, Руи без возражений передаёт свою, но когда Хару поднимает свою, чтобы передать, Умути протягивает руку и останавливает его. Она берёт его тарелку, поднимает палочки для еды и аккуратно, размеренно перекладывает все кусочки брокколи на маленькую тарелочку, которую использует для гарнира, и ставит её перед ним. Хару наблюдает за этим с выражением глубокого предательства. — Тебе все равно придется это съесть, — говорит она, возвращая ему остатки. — Нуна… — Мне всё равно, если ты зальёшь их все соусом ттокпокки. — Она ставит тарелку на стол с тихим, решительным щелчком. — Ты их съешь. — Но все остальные… — Брокколи не входят в наш общий план питания, — говорит она. — Брокколи входят в план питания Хару. Хару смотрит на овощи, смотрит на неё и снова на брокколи, словно они его лично обидели. — С соусом ттокпокки ты даже не почувствуешь их вкуса, — говорит Руи откуда-то сзади. — Ты всеядная, я не буду слушать твои советы, — говорит Хару. — Это правда, но я всё равно права. — Хорошо, — ворчит он. — Спасибо, малыш, — говорит Умути и, к его раздражению, взъерошивает ему волосы. Он уворачивается от её руки, но недостаточно далеко, чтобы она не могла повторить.

—

Пятница, как ни странно, оказалась хуже, и она понимает это ещё до того, как открывает глаза. Боль в нижней части живота ощущается ещё до того, как она полностью просыпается, то же глубокое, давящее ощущение, может быть, даже сильнее. Поясница определённо болит сильнее. Грудь, которая болела со вчерашнего дня, даёт о себе знать, как только она меняет положение. А теперь, сегодня, появилась новая тяжесть в области живота, из-за которой даже мягкий пояс её пижамных шорт больно врезается в кожу. Она садится. Это занимает больше времени, чем должно. Она встаёт и, сама того не желая, осматривает себя в зеркале на обратной стороне двери. Она медленно одевается, отсеивая вещи одну за другой. Джинсы, которые она собиралась заменить, – нет. Слегка жёсткие тренировочные штаны – категорически нет. Мягкие спортивные штаны, которые Хён однажды оставил в сушилке и так и не забрал, – да. Она надевает их и самую большую, самую мягкую толстовку, которая у неё есть, и чувствует себя чуть лучше. Когда она приходит, на кухне тихо. Еще довольно рано, так что она одна, за что Умути благодарна. Она ставит чайник, встает у стойки и ждет, одной рукой нежно поглаживая поясницу. Ей нужно позавтракать. Она знает, что ей нужно позавтракать. Она стоит перед открытым холодильником и смотрит на его содержимое с тем же пустым, безжизненным взглядом, который приобрела со вчерашнего дня. Она закрывает холодильник. Вместо этого она открывает ящик с закусками Руи, чего она себе обещала больше не делать, и стоит, чувствуя себя виноватой. Она берет небольшой пакетик чипсов. Дает себе ровно три секунды чувства вины, а затем ест их, стоя у стойки, потому что она голодна. Они не помогают, но и не ухудшают ситуацию. Поэтому она варит яйца, затем смотрит на тарелку и пытается придумать, какую приправу добавить, чтобы сделать еду аппетитной. — Все еще плохо себя чувствуешь? — спрашивает Хён из дверного проема. Она не слышала, как он встал. Он снова в очках, волосы лежат на одной стороне, и он смотрит на неё своим спокойным взглядом. — Я чувствую себя неважно, — говорит она. Он кивает один раз и утешительно поглаживает её по плечу, проходя мимо и обходя её на кухне. Она благодарна ему за это. Она съедает одно яйцо, предварительно посыпав его солью и приправой фурикакэ, и считает это победой. Позже в тот же день ее слепит свет в гримерке. Здесь слишком светло. Она садится в кресло визажиста, щурится и пытается выглядеть так, будто всё в порядке, она готова к фансайну. Остальные делают макияж. Руи смешит визажистку, Хару сидит очень неподвижно, потому что кто-то работает рядом с его глазами, Хён читает что-то на телефоне, приподняв подбородок, чтобы визажистка могла работать. Она сама делает свой макияж перед зеркалом в гримерке, как обычно. Она слишком скрупулезна и придирчива, ей нравится контролировать процесс самостоятельно. Обычно ей это нравится. Но сегодня свет слишком яркий, и у нее болят глаза. Они болят со вчерашнего дня, а это значит, что она плохо спала. Затем кто-то делает ей прическу. Она закрывает глаза, когда ее просят, и наклоняет голову, когда ее просят, и в основном просто сосредотачивается на том, чтобы оставаться неподвижной и не прижимать руку к животу, что она постоянно делает неосознанно. Она позволяет рукам женщины скользить по ее волосам, разделяя и разглаживая их, и это, на самом деле, приятно. Нежное прикосновение чужих рук. Она могла бы заснуть вот так. Она почти засыпает. За примерочной висит ее наряд. Она видела его раньше, одобрила на примерке на прошлой неделе. Она переодевается и встает перед маленьким зеркалом в раздевалке, рассматривая себя. Брюки с низкой посадкой. Она знала, что они с низкой посадкой, и на прошлой неделе это было нормально, даже хорошо смотрелось. Футболка укороченная, что тоже было нормально на прошлой неделе. Сочетание этих двух вещей оставляет полоску живота открытой. Она поворачивается боком. Ее живот заметно вздулся. Не сильно и она не думает, что кто-то, не знакомый с ее фигурой, заметит, но она заметила легкую округлость и небольшое покраснение там, где весь день давил пояс штанов. Она кладет руку на это место, и кожа под ладонью становится натянутой и нежной. Боже, думает она, может, ей стоит обратиться к врачу. Она осторожно надавливает, пытаясь успокоить боль. Это немного помогает. Она поворачивается лицом вперед, и понимает, что не сможет выстоять три часа на фансайне в этом наряде, она будет думать об этом все время, что будет отражаться на ее лице, и фанаты поймут, что что-то не так, и… Она высовывает голову из-за занавески. Рядом стоит директор по костюмам, довольно взрослая женщина, пятнадцать лет в этой индустрии, Умути работала с ней несколько раз. — Можно мне другую футболку? — смущенно спрашивает Умути. — Не настолько укороченную? Она смотрит на нее, затем быстро и профессионально оценивает то, что видит из-за занавески. — Почему? У вас прекрасная фигура, покажите ее немного. — Я сегодня не в настроении, — говорит Умути, и это все, что она может сейчас сказать. Она смотрит на нее еще мгновение, и выражение ее лица смягчается. — Я посмотрю, что у меня есть, — говорит она. Через семь минут она возвращается с нежно-голубым свитером с открытыми плечами, из мягкой ткани и длинный, сидящий чуть выше бедер поверх брюк с низкой посадкой, так что ничего не видно. Она поднимает его. Умути смотрит на него и чувствует, как что-то в ее груди внезапно расслабляется. — Да, — говорит она. — Это идеально, спасибо. Она переодевается, смотрит в зеркало и чувствует себя значительно лучше. Она выходит из-за занавески, видит женщину неподалеку и говорит: — Спасибо, правда. Спасибо. Она машет рукой, уже переходя к чему-то другому. — Не за что, вы прекрасно выглядите, дорогая.

—

К тому времени, как они возвращаются в квартиру, уже ранний вечер. Она идёт на кухню, открывает винную полку и достаёт бордо, которое открыла в среду. Наливает бокал, встаёт у стойки и выпивает половину, прежде чем успевает толком задуматься, потому что весь день ждала чего-то, что могло бы снять напряжение, и это первый подходящий вариант. Это немного помогает. Тепло и то, как оно обволакивает грудь, слегка смягчая остроту всего происходящего. Она берёт бокал и бутылку и идёт к дивану. По пути она берет грелку из ванной, прячет её под толстовку, прижимает к нижней части живота и устраивается в углу дивана, замирая на месте. Второй бокал она выпивает медленно. Приходит Руи, смотрит на неё, затем на вино, на подозрительный бугорок под ее толстовкой и открывает рот. Умути смотрит на неё. Руи закрывает рот и идёт на кухню. Она возвращается со своим бокалом, который она поднимает в небольшом безмолвном жесте, прося Умути наполнить его, что та и делает. К тому времени, как Хару выходит из своей комнаты, она начинает пить третий бокал. Она не пьяна. Она едва ли навеселе. Она знает свою собственную выносливость, и несколько бокалов бордо за час – вполне в пределах нормы. Но она стала более расслабленной, чем раньше. Острые ощущения смягчились. Спазмы всё ещё присутствуют, слабые и настойчивые, но скорее как фоновый шум, и это лучшее, чего ей удалось добиться за весь день. У Хару есть игра, в которую он играет уже много лет. Это одна из тех игр, к которым он возвращается, как к навязчивой идее, и когда он находится в таком цикле, он говорит о ней так же, как и обо всём, что любит – свободно, щедро, предполагая, что слушающий либо уже заинтересован, либо заинтересуется, как только он всё правильно объяснит. Он освещается этим светом, загорается изнутри, и этот свет изливается в окружающее пространство в виде энтузиазма, который он дарит всем, кто находится в пределах досягаемости. Это одна из вещей, которые она в нём любит. В обычных обстоятельствах она бы слушала. Она бы задавала вопросы. Она бы наблюдала за ним и находила бы его совершенно очаровательным. Но последние тридцать шесть часов были довольно болезненными. Бордо достаточно смягчило её состояние, чтобы она подумала, что всё в порядке, что она пережила самую трудную часть дня, что может просто сидеть и позволить вечеру развиваться своим чередом. Спазмы усиливаются. Медленное, вращающееся сжатие, глубокое и такое, от которого перехватывает дыхание, сосредотачивая на себе все ее внимание. — …так вот, в конце концов, если ты попытаешься уснуть, кровать взорвётся, и ты умрёшь – это фишка игры, но на самом деле это еще и стратегия, чтобы убить дракона, если ты не слишком близко или если твоя броня, например, очень крутая… О! И это очень полезно, если ты хочешь быстро найти незерит… Она не слушает. Она услышала начало, а затем слова превратились в звук, а звук стал ещё одним ощущением, давящим на неё , и она так долго сидела неподвижно, так хорошо держась, и судорога выбрала именно этот момент, чтобы напомнить ей, что она всё ещё здесь и ещё не закончила с ней, и нить, которая держалась натянутой со вчерашнего утра… — Может ты заткнешься уже наконец? В комнате воцаряется тишина. Она слышит, как обрушиваются ее слова. Слышит, как громко, как резко, как внезапно это произошло в тишине вечерней комнаты. Бокал с вином всё ещё в её руке. Хару замолчал на полуслове и теперь смотрит на неё. До этого момента она ни разу не видела такого выражения на его лице. Она прилагала значительные и целенаправленные усилия, чтобы этого никогда не произошло. Хару – её ребенок, её нежный, добрый и любимый, тот, к кому она относится с трепетом, всегда, без исключения, и это выражение на его лице сейчас… это ее вина. Но она усталая и измученная, выпившая три бокала вина, в то время как он просто был собой, просто разговаривал. — Я… — её голос дрожит, прежде чем она успевает извиниться. Она прикрывает рот рукой. Бокал с вином падает, она не смотрит, куда. — Хару, я не… прости, я… Не в состоянии закончить фразу, она встаёт. Идёт в свою комнату и закрывает за собой дверь с осторожной, сдержанной мягкостью, которая ей дорого обходится, потому что всё внутри неё хочет захлопнуть её, но она уже сделала достаточно. Она добирается до кровати, слёзы тихо текут по щекам. Она прижимает грелку к животу, сворачивается калачиком и плачет, закрыв лицо руками, так же, как сдерживалась от слез два дня. Она не понимает, что с ней происходит. Она пыталась разобраться в этом два дня, но ничего не нашла, нет никакого объяснения всему этому: спазмы, боль в спине и груди, тошнота, тяга к странной еде, слезы по пустякам, и теперь это, лицо Хару, боль, которую она ему причинила. Она решает, что сегодня вечером больше не выйдет из своей комнаты, это то, что она заслужила. Она сорвалась на Хару, когда он просто говорил о том, что любит, а она велела ему замолчать, поэтому теперь она наказывает себя, потому что не доверяет себе находиться сейчас в одной комнате с любимыми людьми. Она лежит в тишине своей комнаты, дышит и не пытается сдержать слезы. За дверью царит полная тишина.

—

В гостиной на мгновение воцаряется тишина. Затем Руи говорит: — Так… она ведет себя так уже два дня. — Она сказала мне, что плохо себя чувствует, — говорит Хён. — Она ест вредную еду, становится очень эмоциональной… — Руи загибает пальцы, — у неё спазмы, болит спина… — Она делает паузу. — Она… у неё ПМС. Хён поворачивается к ней. — Что? — спрашивает Руи. Он протягивает руку и хлопает её по затылку, не очень сильно, но точно. — Ой… — Это невероятно упрощенное объяснение… — Я не пытаюсь быть грубой! У неё все симптомы… — …и она сейчас расстроена… — Я знаю, что она расстроена, я не… — Руи поглаживает свой затылок. — Я просто сказала. Я не собиралась говорить ей это в лицо! Хару, застывший на месте с тех пор, как Умути вышла из комнаты, тихо спрашивает: — С ней всё в порядке? — У неё были тяжёлые несколько дней, — говорит Хён. — Я взбесил ее. — Ты не сделал ничего плохого. Челюсти Хару слегка сжимаются. — Я оставлю её в покое на некоторое время, — говорит он. — Она не… Я знаю, она не имела это в виду , но она никогда… — Он замолкает. — Я просто хочу, чтобы ей стало лучше. Хён смотрит на него мгновение. Затем берёт телефон и начинает печатать.

—

Хён читает около получаса. Он читает быстро и методично, как и всегда: открывает и закрывает вкладки, сверяет информацию, а Руи наблюдает за ним с дивана первые пять минут, прежде чем остановиться и сделать вид, что сидит в телефоне. Форумы занимают больше всего времени, потому что он просматривает их три раза, не бегло, как просматривал аннотации к статьям. Он читает каждый комментарий и пост, который может найти: "Да, у меня тоже самое, я думала, что схожу с ума." Те, где есть всего лишь один отчаянный пост с вопросом: "У кого-нибудь ещё такое было?" Он читает, пока не формирует достаточно полную картину, чтобы ей доверять. Затем он откладывает телефон и замирает. — Ну? — спрашивает Руи. — Через минуту, — отвечает он и встаёт. Он дважды тихо стучит в дверь Умути. После короткой паузы она приглушенно произносит: "Я в порядке." — Знаю, — говорит он, хотя и не верит ей, — можно войти? Снова пауза, на этот раз дольше, затем раздается шорох простыней, и наконец: — Хорошо. Он открывает дверь и видит её, сидящую со скрещенными ногами на кровати. Она плакала, глаза у неё красные, лицо неподвижное и измученное. Когда он входит, она почти не смотрит на него, что говорит о её смущении. Он садится на край кровати и ничего не говорит. Она тоже. — Боль, — говорит он через мгновение. — Как давно она началась? Она смотрит на него и, должно быть, делает вывод, что либо она скрывала свое состояние очень неумело, либо Руи все ему рассказала. — Со вчерашнего утра. Он кивает, затем смотрит в телефон, пролистывая прочитанное. — Я хочу кое-что тебе сказать, — говорит он. — И мне нужно, чтобы ты действительно выслушала меня, а не сразу сказала, что всё в порядке. Она замолкает. — Иногда такое бывает, — говорит он. — На гормональной терапии. Это не очень хорошо изучено – я нашел две статьи, в которых об этом упоминается, и пару десятков сообщений на форумах. Она пристально смотрит на него, слушая. — Эм, симптомы, похоже, связаны с колебаниями уровня прогестерона. — Он пристально смотрит на нее. — Спазмы, вздутие живота, боль в спине, нестабильность настроения, тяга к определенным продуктам, — он делает паузу. — Болезненность груди. Она краснеет и отводит взгляд. — Ты же знаешь, что у меня нет… я не могу… — начинает она. — Знаю, — говорит он, прежде чем она успевает закончить. — Это не одно и то же. Но гормоны, по-видимому, могут вызывать похожие эффекты. — Он снова смотрит в свой телефон. — У некоторых это начинается рано и быстро прекращается. У некоторых начинается, а через какое-то время пропадает. У некоторых никогда не начинается. У некоторых это происходит каждый месяц. Это непредсказуемо и плохо изучено, но это… — он смотрит на неё, — определенно реально. Она опускает взгляд на свои колени. — Но я не… — она нервно прикусывает внутреннюю сторону щеки, — я понимаю – гормоны и всё такое, – но у меня нет матки… Так почему же мне так чертовски больно? — Она чувствует знакомый укол в глазах и слегка запрокидывает голову назад. Хён слегка хмурится. Он снова смотрит в свой телефон, чтобы найти нужную информацию. — Из того, что я читал, рабочая теория заключается в том, что прогестерон подаёт организму сигнал начать процесс отторжения слизистой оболочки матки. Именно это вызывает спазмы и мышечные сокращения. — Он делает паузу. — У тебя нет этого органа, но твой организм об этом не знает, поэтому он… я думаю, он всё равно пытается. Умути издаёт жалкий смешок. — Замечательно, — говорит она очень тихим голосом. И тут, словно в божественной комедии, накатывает ещё одна судорога. Одна из самых сильных. Острая, пронзающая до самых бёдер, распространяющаяся по всему телу, а затем она издаёт звук, который не хотела издавать, непроизвольно сжимается, прижав одну руку к животу и задыхается на выдохе. Хён, не говоря ни слова, достаёт ибупрофен из кармана толстовки. Она смотрит на таблетки, а затем на него. — Ты что, носишь их с собой? — Я зашел в ванную перед тем, как прийти сюда, — говорит он, давая ей понять, что подумал об этом ещё до того, как постучал. — Спасибо, — выдавливает она, едва сдерживая судорогу. Он встаёт, наполняет стакан с ее прикроватной тумбочки из крана в ванной и ставит его перед ней. Она выдавливает две таблетки, проглатывает и садится. Пододвигает грелку, которая сползла под одеяло, и плотно прижимает её к животу, ожидая, пока худшее пройдёт. Хён снова садится на край кровати. Она чувствует его взгляд. Она опускает глаза, стараясь не издавать больше ни звука. Когда она наконец поднимает взгляд, он смотрит на неё с глубоким сочувствием на лице, которое она редко у него видела, по крайней мере, по отношению к ней. Её глаза щиплет. — Я накричала на Хару. Хён вздыхает, тихо выдыхает и сдвигается, чтобы сократить расстояние между ними на кровати, приближаясь так, чтобы его плечо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Ты повысила на него голос, — говорит он. Он неопределённо жестикулирует. — Когда тебе было больно. — Я выпила три бокала вина. — Знаю. — Это только ухудшает ситуацию. — Это… не очень хорошо, — говорит он, и, по крайней мере, это честно, настолько честно, что она чуть не смеется. — Но он не обижен на тебя. Он волнуется за тебя с тех пор, как ты вышла из той комнаты. — Мне нужно поговорить с ним. — Она смотрит себе на колени. — Мне нужно снова извиниться. — Подожди, пока ибупрофен начнет действовать. Она открывает рот, чтобы возразить. — Умути. Он прав, и она знает, что он прав. Она бы вышла прямо сейчас, с покрасневшими глазами, и попыталась бы извиниться, но получилось бы неправильно, слишком серьезно и чересчур, и Хару все это время пытался бы ее утешить, а не наоборот, чего она не хочет. Поэтому она сидит как минимум полчаса, может быть, больше, и Хён сидит вместе с ней. Она снова начинает чувствовать себя человеком, когда вибрирует его телефон. Он бросает взгляд на него, и что-то в выражении его лица едва заметно меняется, появляется улыбка, которую он подавляет, – это она научилась распознавать после двух лет совместной жизни. — Десерт, — говорит он. Она смотрит на него. — Что? Он поворачивает телефон так, чтобы она могла увидеть. Это фотография от Руи, слегка размытая, явно сделанная тайком, на которой Хару стоит у кухонной стойки в фартуке, подаренном ему Умути несколько месяцев назад, в окружении ингредиентов. На его рукаве мука, и он явно не знает, что его фотографируют. — Ты же знаешь, что от стресса он печет, — говорит Хён. Она смотрит на фотографию, на сосредоточенное, слегка нахмуренное выражение его лица, и у нее снова сжимается горло. — Нам нужно выйти, — говорит Хён, убирая телефон в карман, — пока Руи не съела то, что еще даже не до конца готово. — Он встаёт и протягивает ей руку. — Пойдем, извинишься перед своим макнэ и съешь то, что он приготовил. Она принимает руку, он поднимает её, и она берёт с собой грелку.

—

Она находит его на кухне, всё ещё за стойкой, разрезающего чизкейк на кусочки. Когда она входит, он поднимает голову. Она пересекает кухню и ничего не говорит, просто осторожно обнимает его сзади, подбородок касается его плеча, грелка лежит в кармане толстовки, зажатая между ними так, чтобы она прижималась к её животу и, попутно, согревает его спину. Он замирает на мгновение. Затем он опускает нож. — Прости, — говорит она, уткнувшись ему в шею. — Прости, что накричала на тебя, малыш. Ты не делал ничего плохого. Ты просто был собой, а я...мне было больно, я устала, и я выместила это на тебе, и я не должна была этого делать. Ты этого не заслужил. Он молчит мгновение. Его руки ложатся на её руки, обнимающие его. — Я знаю, — тихо говорит он. — Я знаю, ты не имела это в виду. — Но мне всё равно нужно, чтобы ты это сказал. — Хорошо, — говорит он. — Я прощаю тебя. Она стоит так ещё немного, и он позволяет ей. От него пахнет маслом и ванилью, она так устала, у неё всё ещё болит тело, и она так благодарна, что он существует. — Чизкейк ещё не полностью остыл, — говорит он спустя некоторое время. — Ему нужен ещё как минимум час. — Хорошо. Пауза. — Хочешь кусочек? — Да, — тут же отвечает она. Она чувствует его улыбку на своей щеке. Они перемещаются на диван. Умути занимает угол, грелка снова прижата к её животу, а Хару прижимается к ней, ближе, чем обычно, настолько близко, что практически сидит у нее на коленях. — О, — говорит он через мгновение, слегка пошевелившись. — Тепло? — Очень тепло. — Он прижимается к ней еще сильнее, тянущийся к теплу, как кот, ищущий солнечный луч. — Нормально? — Да, — говорит она. — Оставайся здесь. Чизкейк еще не полностью остыл. Он мягкий внутри, потому что еще не застыл, и это одно из лучших блюд, которые она ела за последние два дня, что либо является подлинным свидетельством кулинарного таланта Хару, либо симптомом того, как мало она ела с утра четверга, возможно, и то, и другое. — Вкусно, — говорит она ему. Он выглядит довольным, но явно пытается это не показывать. — Ему нужно было больше времени. — Очень вкусно, Хару. Руи, доедавшая уже второй кусок, сидит на другом конце дивана и говорит: — Очень вкусно! — Не дай ей съесть третий кусок, — говорит Умути Хёну. — Ты же знаешь, что она меня не слушает, — отвечает Хён. — Утром ничего не останется, — говорит Умути Хару. — Я просто предупреждаю. Съешь немного сейчас. Хару смотрит на Руи, которая уже отрезает себе третий кусок. Снова смотрит на Умути. Он встаёт и отрезает себе кусок. — Остальное положи в холодильник, — кричит ему Умути. Хару возвращается со своим куском и снова прижимается к ней, склонив голову набок, и она позволяет ему, хотя её грудь всё ещё болит, но он осторожен, и она нуждается в нём рядом, в его тепле и близости. — Хорошо, — говорит она, когда он устраивается. — Включай свой сериал. Он смотрит на неё. — Тебе не обязательно… — Хару, включай свой сериал. — Там много всего. Ты можешь не понять, если не смотрела… — Тогда расскажи мне, дорогой, — говорит она, смотрит на него и убеждается, что он видит, искренность в ее глазах. — С самого начала, если нужно, я слушаю. Он находит серию и включает её. И пока играет заставка, поскольку она попросила, он начинает тихо, только ей, объяснять предысторию, персонажей и то, что произошло три серии назад и что делает эту серию важной, а она слушает, прижавшись щекой к его волосам. Она всё ещё уставшая. Она чувствует, как усталость пронизывает её до костей, как это бывает, когда адреналин от плохого дня наконец спадает. Вероятно, она заснёт ещё до конца серии.