Убей, если сможешь

Я падала. Бездна разверзлась подо мной, словно сама вечность распахнула свои темные объятия, и я срывалась в нее — бесконечно, безнадёжно. Тело разрывало от дикой, первобытной агонии, будто каждая клетка кричала в отчаянии. Вопль, сорвавшийся с губ, был не просто звуком — он рвался из самой глубины души, из тех потаённых уголков, где копилась боль годами. Резкий вдох — и я вскакиваю на локтях, сердце громко стучит. Глаза лихорадочно скользят по сумраку — да, это снова она, моя золотая клетками. Давящая тьма, словно живое существо, обволакивает меня, сжимает, душит. Дрожь пробирает до костей, когда в сознании всплывают обрывки разговора с Тео. Его слова, резкие и безжалостные, вонзаются в память, как осколки стекла. Он говорил несправедливо. Я не осуждаю его — мое сердце слишком изранено для осуждения. Но ненависть, острая и колючая, вонзилась в душу от его издевательского презрения. Он, тот, кто сам должен был бы себя презирать в этой ситуации… Я устало выдыхаю, и этот выдох выходит прерывистым, надломленным. В груди все еще осели мелкие, острые осколки боли — зелье лишь ненадолго приглушило эти терзания. Но… Резкая мысль, словно молния, пронзает сознание. Я вскакиваю с кровати, не чувствуя ног, будто они превратились в вату. На тумбочке, словно спасительный островок среди бушующего моря, лежат магловские сигареты. Как давно, как же давно я мечтала о такой простой, почти запретной утехе — о возможности на мгновение забыться, раствориться в ощущениях, вырваться из этой тьмы хотя бы на пару минут. Форточка распахивается с тихим скрипом, впуская в комнату промозглый, но такой желанный ночной воздух, пахнущий влажной землей, и чем‑то неуловимо свободным. Тонкую сигарету прижимаю к губам, спичка вспыхивает дрожащим огоньком, и я делаю глубокий, затягивающий вдох. Дым, ароматный и терпкий, медленно уносится в бездонное, усыпанное бриллиантами звезд ночное небо. Ощущение такой свободы, которое, казалось, безвозвратно утеряно… Тяжесть с груди начинает плавно, но неумолимо отступать, растворяясь в мерцающем дыме. Я курю, пока последняя искорка не гаснет, а пепел не падает куда‑то в темноту. И тут… я улавливаю его. Слабый, но такой пронзительный запах — запах Малфоя. Он окутывает меня невидимой дымкой, и по спине пробегает холодок, заставляя волоски на руках встать дыбом. Я закрываю форточку, кидая окурок куда‑то на улицу… и тут же жалею. Ладонь невольно сжимается в кулак. Ладно. Сейчас не время думать об этом. Душ. Горячая вода, ослепительная пена, смывают не только грязь, но и последние часы этого кошмара, будто стирают их из реальности. Переодеваюсь в красную ночнушку, накидываю бордовый халат чуть выше колен. Он хотя бы прикрывает мою задницу. Я беру с тумбы бутылку воды и почти залпом осушаю ее, чувствуя, как прохладная жидкость стекает по горлу, но дает хоть какое‑то ощущение реальности, возвращает меня в этот мир. Стук в дверь. Я замираю, сердце проваливается куда‑то вниз, в ту самую бездну, из которой я только что выбралась. Серьёзно? Я не выдержу. Ещё пара настойчивых стуков. Я, сдерживая дрожь, хмыкаю, стараясь придать голосу лёгкости, которой нет: — Да? В тот же миг ручка двери поворачивается, и в комнату входит он. Драко Малфой. Снова это его надменное выражение лица, эта неприступная маска, словно ничего между нами не произошло, словно не было той ночи, тех слов, тех прикосновений, что оставили шрамы на душе. Я вглядываюсь в его серые, холодные глаза, ищу, ищу хоть какой‑то проблеск, хоть одну трещинку в этой броне. Он в помятой зеленой футболке и брюках. Я замечаю бутылку огневиски в его руке и ту едва уловимую дрожь, которая пробегает по его пальцам, выдавая то, что он пытается скрыть. Он пьяно оглядывает меня, усмехается, и эта усмешка полна такой горькой иронии, что становится не по себе, будто кто‑то сжал сердце в ледяной руке. — Прекрасно выглядишь… не спится? — его голос хриплый, чуть срывающийся, словно он сам не ожидал этих слов. — Будешь? Он протягивает мне бутылку. Я смотрю на него, в моих глазах, наверное, виден весь мой страх и недоумение, но рука сама тянется, и я жадно делаю пару глотков. Обжигающее тепло растекается по телу, прогоняя дрожь, но не тревогу. — Грейнджер, — его голос снова обретает какую‑то странную, тягучую интонацию, словно он пытается подобрать слова в густом тумане. — Я… — он осекается, словно что‑то упустил, что‑то важное, что ускользнуло сквозь пальцы. — Он снова скрывает все маской, но в этот раз она кажется тоньше, хрупче. Я устало выдыхаю, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Ты будешь делать вид, что ничего не было? — мой голос звучит тише, чем я ожидала, почти шепотом, но в нем звучит вызов. — А что было? — он вздёргивает бровь, словно это самая нелепая мысль на свете. Усаживается в кресло у камина, и его слова, казалось, льются из него, как горькое вино, оставляя послевкусие горечи. — Грейнджер, я не хочу думать об этом. Что было, то было. Мне плевать! Я чудовище в оболочке человека, не ожидай от меня каких‑то действий во благо мира. И есть моменты… которые ты просто не должна знать.. пока что..Но я надеюсь, что в ближайшее время все пойдет по плану, и ты сможешь понять меня. Хотя мне это… мне это не нужно, — его язык заплетается, но в каждом слове чувствуется какая‑то мрачная, болезненная определенность. Я не понимаю, что он имеет в виду, и это как‑то… будоражит, заставляет сердце биться чаще. — Малфой, — я решаю перевести тему, понимая, что выбить из него что‑то конкретное — нереально. — Спасибо за сигареты. — Ах.. да.. — он усмехается, и в этой усмешке есть что‑то детское, уязвимое, что тут же скрывается за привычной маской. — Не думал, что заучка Гриффиндора курит. — Он делает еще пару глотков огневиски, и продолжает, — я догадывался…Мне иногда кажется, что ты сходишь с ума, вместе со мной…— Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что‑то похожее на… любопытство? Или даже интерес? Неожиданно для себя, я отвечаю, мои слова выплёвываются, как осколки стекла, острые и болезненные: — Возможно… ты и прав… я сошла с ума… благодаря тебе, Малфой. — Грейнджер, давай без спектакля. Я устал, — в его глазах — отчаяние, горечь, которую не скрыть никакими масками. — Лучше выпей. Я послушно беру бутылку и снова делаю несколько глотков, чувствуя, как обжигающее тепло разливается по телу, принося временное забвение. С ним я молчу, словно какая‑то неведомая сила заставляет меня это делать. Ох… Он поправляет непослушные волосы, его кадык дёргается. Я невольно любуюсь им — этим странным, таким знакомым и одновременно чужим человеком. Он ухмыляется, и тут же снова становится холодным, как лед. — Я не знаю, зачем пришел к тебе, — его голос звучит почти потерянно, — но думаю, любезностей достаточно. Я уверен, что Тео наговорил тебе того, чего не нужно! Но хуй бы с ним. Не бери в голову, я не смогу ответить на твои вопросы. Наслаждайся своим заключением, Грейнджер. — Он усмехается, и эта усмешка полна такой мрачной иронии, что мне хочется ударить его. Он поднимается, шатко, и приближается ко мне. Тычет пальцем мне в грудь, и каждое его слово — болезненный удар, от которого перехватывает дыхание: — Ты… сведешь… меня… в… могилу, Грейнджер, — он процеживает эти слова, смакуя их, словно яд, и каждое его движение, каждый тычок — словно подталкивает меня в бездну. Я смотрю на него, его взгляд — ледяной, но в глубине я вижу что‑то, что заставляет меня испуганно отступить. Что это? Боль? Страх? Отчаяние, спрятанное за привычной маской презрения? — Знала бы ты, какую власть имеешь надо мной… — шепчет он почти неслышно, и от этих слов у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на него. Его голос дрогнул, будто он сам не ожидал, что произнесет это вслух. Он улыбается — и эта улыбка одновременно самая прекрасная и самая страшная вещь, которую я когда‑либо видела. В ней смешались нежность и отчаяние, желание и страх. Он мягко касается моей скулы, и по всему телу пробегают мурашки, словно от прикосновения молнии. Его пальцы едва ощутимо скользят по коже — и этот жест кажется таким интимным, таким запретным, что у меня темнеет в глазах. — Ты… не представляешь, Грейнджер, чего мне стоит, чтобы не… — он запнулся на полуслове, и в этот миг маска трескается окончательно. Дымка тумана, что окутывала его глаза, резко рассеивается, открывая бездну — боль, которую я узнаю. Боль, такая же глубокая, как моя собственная. На мгновение мы застываем, глядя друг на друга. В этом взгляде — все невысказанное, все слова, которые мы так долго прятали. Я вижу, как в его глазах мечутся тени: страх, желание, отчаяние… Он словно борется с самим собой, с той силой, что тянет его ко мне вопреки всему. Резко отшатывается, словно облит кипятком. Его лицо искажается гримасой боли — не физической, а той, что рвет душу на части. — Блять, — хрипло выдыхает он, толкает мне бутылку в руки и делает шаг назад. — Прости. Эти слова звучат так неожиданно, что я замираю. Малфой… просит прощения? Он отворачивается, и я вижу, как его плечи напряжены, как он с силой сжимает кулаки, будто пытаясь удержать себя от чего‑то. — Я не должен был приходить, — говорит он глухо, не оборачиваясь. — Не должен был… говорить это. Забудь. Все забудь. Его голос звучит так устало, так измученно, что мне становится больно. Я хочу что‑то сказать, остановить его, но слова застревают в горле. Он идет к двери, шатаясь, будто каждый шаг дается ему с неимоверным усилием. Рука уже на ручке, когда я наконец нахожу в себе силы. — Малфой, — мой голос звучит тихо, но твердо. — Подожди. Он замирает. Не оборачивается, но я чувствую, как он напрягается всем телом. — Почему? — спрашиваю я, и мой голос дрожит. — Почему ты всегда убегаешь? Почему прячешься за этой маской? Что ты боишься показать? Он медленно поворачивается. В его глазах — буря. Гнев, боль, отчаяние — все смешалось в этом взгляде. — Потому что если я перестану прятаться, — говорит он хрипло, и в его голосе звучит такая надломленная боль, что мое сердце сжимается в тисках. — Я потеряю контроль. И тогда… тогда я сделаю то, о чем мы оба, черт побери, пожалеем. Мне тяжело даются эмоции, Грейнджер. Так тяжело, что иногда я чувствую себя задыхающимся. Он делает глубокий, прерывистый выдох, словно выдыхая годами накопленную тяжесть. Его взгляд, на мгновение встретившийся с моим, был полон такой бездонной скорби, что мне захотелось протянуть руку и коснуться его, но я не посмела. И он ушел. Молча. Ушел, оставив меня наедине с этой пульсирующей загадкой, с загадкой его самого. Его слова, словно вихрь, кружатся в моей голове, выстраиваясь в причудливую, непонятную картину. Я увидела его… совсем с другой стороны. Той, что скрыта под маской холодности и презрения. Такой уязвимой, такой… человеческой. И это пугает. Пугает до дрожи, до чёртиков в глазах. Мои собственные чувства к нему, до этого дремавшие, теперь пробудились, и они разгораются пугающим пламенем. Я снова подношу бутылку к губам, обжигающее тепло огневиски разливается по горлу, но не может заглушить тот холод, что поселился внутри. С усилием сажусь на кровать, пытаясь унять дрожь, но внутренний шторм только набирает силу.