Преодолевая преграды

***

Фабрика молчала. Но это была не та тишина запустения, которую Кэтрин и Крис слышали днём. Сейчас, в предрассветный час, она была иной — настороженной, притаившейся. Казалось, само здание прислушивалось к её шагам, задерживало дыхание, ожидая чего-то. Кэтрин шла по коридору, который уже начинала узнавать, и её собственное дыхание гулко отдавалось от стен. Луч фонаря скользил по стенам, выхватывая всё те же трещины, ржавчину, забытые вещи. Но сейчас всё это казалось не просто мусором, а следами чьей-то жизни, которую здесь старательно уничтожали, но не могли уничтожить до конца. Она не пошла в главный цех. Интуиция вела её по другому пути, в обход знакомых помещений, туда, где она ещё не была. К лестнице, уходящей не вниз, а наверх. Она поднялась на несколько пролётов и оказалась в длинном коридоре с облупившейся краской на стенах. Здесь было тише, чем внизу, и пыль лежала толстым слоем, не потревоженная ничьими шагами. В конце коридора виднелась дверь, отличавшаяся от других. Она была массивнее, и на ней всё ещё держалась табличка с выцветшей надписью: «J. Sullivan. Private». Кэтрин остановилась перед дверью, чувствуя, как её сердце уходит в пятки. То, что она искала, было здесь. Она медленно толкнула дверь. Та с протяжным скрипом поддалась, открывая ей путь в чужое прошлое. Кабинет Джозефа Салливана оказался именно таким, как она себе представляла. Тяжёлая мебель из тёмного дерева, стеллажи с пыльными папками, огромный письменный стол. В углу стояло чучело совы со стеклянными глазами, которые, казалось, следили за каждым её движением. Но больше всего её внимание привлекла стена за столом. Она была сплошь увешана фотографиями. Кэтрин подошла ближе и поднесла фонарь. На снимках был мальчик. Сначала маленький, пухлый, с огромными испуганными глазами. Затем постарше, всё такой же полный, сжимающий в руках мороженое, но глаза на этих фото были уже другими — затравленными, застывшими в вечном ожидании удара. Вот он стоит рядом с улыбающимся Джозефом, и детская рука вцепилась в рукав его пиджака с такой силой, что побелели костяшки. Вот он один на фоне конвейера, и его силуэт кажется нелепым и беззащитным среди бездушных машин. На некоторых снимках он был в маске, на других — без. И чем старше он становился на фото, тем пустее становился его взгляд, тем плотнее сжимались губы. На последнем снимке ему, наверное, лет двадцать. Он уже не мальчик, а молодой мужчина в рабочей форме, с маской в руке. Его лицо было бесстрастным, как у статуи. Но глаза... глаза кричали. Кэтрин провела пальцами по стеклу, под которым застыло это лицо. В груди что-то сжалось. Она вспомнила дневник, который всё ещё лежал у неё дома. Слова, написанные детским почерком, внезапно обрели плоть и кровь. — Ты хотела увидеть правду, — раздался голос у неё за спиной. Глухой, приглушённый, но от этого не менее узнаваемый. Кэтрин резко обернулась. В дверях, заслоняя собой выход, стоял Грэй. Только это был не тот Грэй, которого она знала. Сейчас на нём была та самая рабочая форма, а лицо скрывала улыбающаяся маска мороженщика. Белая,она смотрелась здесь, в этом кабинете, особенно зловеще. — Грэй... — выдохнула она, инстинктивно хватаясь за тазер. — Грэя Оуэнса не существует, — маска качнулась из стороны в сторону. — Это имя, как и всё, что ты обо мне знаешь, — ложь. С самого начала. Он сделал шаг в кабинет. Кэтрин отступила, упершись спиной в край стола. Но мужчина не стал приближаться. Он остановился у стены с фотографиями и, сняв одну из рамок, повернул её к ней. — Знаешь, кем я был до того, как стал «Грэем»? Тем, кого ты видишь на этих снимках. Толстым, никчёмным, никому не нужным мальчиком, которого даже родная мать отдала монстру. Джозеф Салливан согласился забрать меня, чтобы сделать своим помощником. Своей вещью. Он говорил, что я его сын, но я был для него всего лишь... ингредиентом. — Голос из-под маски звучал глухо, но каждое слово было выверено, будто он репетировал этот разговор сотни раз. — Он кормил меня своим мороженым, чтобы я был толстым. Чтобы я не мог убежать. Чтобы я был похож на него. На монстра. А потом он умер. И я остался один в этом аду. Он положил рамку на стол и медленно, будто нехотя, поднёс руки к маске. — Ты хотела узнать, кто я. Ты читала мой дневник. Ты видела эту комнату. — Его пальцы нащупали край маски. — Теперь ты увидишь всё. Он снял маску. Кэтрин смотрела на лицо, которое раньше до этого представляла себе иначе. Это было лицо мужчины, который был на фотографиях, но изменённое, похудевшее, с чёткими, почти аскетичными чертами. Тёмные волосы, прилипшие ко лбу. Тёмно-зелёные глаза, которые она видела так близко всего несколько часов назад. Но сейчас в них не было той мягкой загадочности, которую она так хотела разгадать. Сейчас они были пустыми. И в этой пустоте она вдруг увидела того самого мальчика с фотографий. — Род, — прошептала она. — Род Салливан, — подтвердил он. — Мороженщик. Похититель детей. Монстр. — Он произносил эти слова, как приговор, и каждое из них падало между ними тяжёлым камнем. — И человек, который поцеловал тебя на веранде. Который танцевал с тобой в парке. Который притворялся твоим соседом. Вся эта жизнь — Грэй Оуэнс, кафе, новоселье — это была маска. Такая же, как эта. — Он кивнул на маску в своей руке. — Разница лишь в том, что эту я ношу, чтобы пугать. А ту — чтобы нравиться. Чтобы быть ближе к тебе. — Зачем? — вырвалось у неё. — Зачем тебе всё это? Джей сбежал от тебя два года назад. Ты мог бы начать новую жизнь. Зачем ты пришёл в город? Зачем следил за нами? Зачем... — Зачем я поцеловал тебя? — закончил он за неё. Его губы дрогнули в горькой усмешке. — Этого я сам до сих пор не знаю. Может быть, потому что ты единственная, кто посмотрел на Грэя Оуэнса без подозрения. Кто поверил. Кто... — он запнулся, словно слово застряло в горле. — Кто увидел во мне человека. Он отбросил маску, и та с глухим стуком упала на пол, покатившись по доскам. — Я хотел отомстить, — продолжил он, и в его голосе появилась сталь. — Я хотел, чтобы Джей и его друзья заплатили за то, что разрушили мою фабрику. За то, что лишили меня всего. Я приехал в город, чтобы выследить их, чтобы заставить их страдать. Я думал, что ненавижу его. Думал, что ненавижу всех вас. А потом появилась ты. — Он посмотрел на неё, и в его пустых глазах вдруг мелькнуло что-то живое, почти человеческое. — Ты была моим врагом, Кэтрин. Полицейским, который должен был меня поймать. Но ты... ты смеялась над моими шутками. Ты спорила со мной о книгах. Ты смотрела на меня так, будто я не был чудовищем. И я понял, что не могу. — Не можешь что? — голос Кэтрин дрогнул. — Не могу сделать это с тобой. Не могу сделать это с Джеем, потому что... потому что если я причиню ему боль, ты никогда не простишь меня. А я, оказывается, хочу, чтобы ты меня простила. — Он провёл рукой по лицу, и этот жест показался ей невероятно усталым. — Глупо, да? Мороженщик, который убивал и похищал детей, вдруг заботится о том, что о нём подумает девушка. Но это правда. Ты стала моей слабостью, Кэтрин. Моей самой большой ошибкой. — И что теперь? — тихо спросила она. — Ты сдашься? Род усмехнулся, но в этой усмешке не было злорадства. — А у меня есть выбор? Моя мать арестована. Джей в безопасности. Ты знаешь, кто я. Игры кончились. — Он опустился на стул у стены и устало откинул голову. — Делай, что должна, офицер Браун. Арестуй меня. Или убей. Мне всё равно. Вся эта жизнь, все эти маски... Я устал. Кэтрин смотрела на него. На мужчину, который сидел перед ней, беззащитный и сломленный. На человека, который был монстром, но который, возможно, всегда хотел быть кем-то другим. Её рука сжимала тазер. Она должна была его арестовать. Должна была вызвать подкрепление и надеть на него наручники. Ради Джея. Ради всех тех детей, которых он похитил. Но она не двигалась. Вместо этого она медленно подошла к нему и села на корточки, заглядывая в его уставшие глаза. — Ты прав, — сказала она. — Игры кончились. Но я не буду тебя арестовывать. Не сегодня. Он поднял на неё недоумевающий взгляд. — Ты сказал, что я хотела узнать правду. Я узнала её. — Она кивнула на фотографии, на маску, валяющуюся на полу. — И теперь я должна понять, что с этой правдой делать. Арестовать тебя — это просто. Это будет правильно. Но это не изменит ничего. Ты сбежишь или выйдешь через несколько лет, и всё начнётся заново. — Тогда что ты предлагаешь? — хрипло спросил он. — Я предлагаю тебе выбор, — твёрдо сказала Кэтрин. — Такой, которого у тебя никогда не было. Ты можешь остаться Грэем Оуэнсом. Можешь попытаться стать человеком. Не ради меня. Ради себя. А я... — она запнулась, но заставила себя договорить. — Я не обещаю, что смогу забыть, кто ты. И не обещаю, что смогу простить. Но я обещаю, что буду смотреть на тебя и видеть не только маску. И ту, и другую. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Пустота наполнялась чем-то — надеждой, страхом, чем-то ещё, чему он, возможно, не давал имени долгие годы. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он. — Возможно, — согласилась она. — Но ведь именно за это ты меня и полюбил? Он не ответил. Но когда она протянула ему руку, он медленно, неуверенно, коснулся её ладони. На полу между ними всё так же лежала маска. Но ни один из них не смотрел на неё. За окнами фабрики начинался рассвет.