Запрещённая дистанция.

Тэхён всё-таки опоздал. Не критично — минуты на три, но этого хватило, чтобы коридоры университета уже опустели, а шум остался только за закрытыми дверями аудиторий. Его шаги отдавались эхом, и это раздражало. Он терпеть не мог входить в тишину. Он замедлился перед нужной дверью, сделал короткую затяжку уже потушенной сигареты — чисто по привычке — и сунул её в карман. Пальцы всё ещё пахли дымом и кофе. Аудитория философии находилась в старом крыле. Высокие потолки, облупившаяся краска, тяжёлые деревянные двери, которые скрипели даже тогда, когда их старались открыть тихо. Эта аудитория всегда казалась Тэхёну странной — как будто здесь постоянно кто-то думал слишком много и слишком долго. Он толкнул дверь. Скрип. Все взгляды — на него. Аудитория была почти полной. Длинные ряды парт, исцарапанные временем и чужими инициалами. Большие окна справа, через которые падал холодный утренний свет. Пыль в воздухе была видна в лучах солнца, будто время здесь двигалось медленнее. На кафедре стоял их старый преподаватель — мужчина лет пятидесяти, вечно уставший, с привычкой поправлять очки каждые две минуты. Он как раз что-то говорил, но замолчал, заметив Тэхёна. — Вы опоздали, — сухо сказал он. — Прошу прощения, — отозвался Тэхён без особого раскаяния и прошёл к своему месту. Сел. Откинулся на спинку стула. Осмотрелся. Философия всегда была… особенной. Здесь не требовали заучивать даты или формулы. Здесь задавали вопросы, на которые никто не знал точного ответа. Тэхёну это нравилось. Это был один из немногих предметов, где его не пытались втиснуть в рамки «удобной омеги». Преподаватель кашлянул, привлекая внимание. — Прежде чем мы начнём, у меня есть объявление. По аудитории прокатился ленивый гул. Кто-то выпрямился, кто-то, наоборот, зевнул. — Со следующей недели наш курс будет вести другой преподаватель, — продолжил он. — Я передаю группу своему коллеге. Тэхён приподнял бровь. Вот это новость. — Временно или…? — спросил кто-то с первого ряда. — Постоянно, — ответил преподаватель. — Это решение кафедры. В аудитории стало шумнее. Кто-то тихо выругался, кто-то, наоборот, заинтересованно зашептался. Новый преподаватель — это всегда лотерея. Особенно по философии. Тэхён скользнул взглядом по аудитории. Старые стулья, тяжёлые шторы, доска с едва заметными следами мела. Он вдруг поймал себя на странном ощущении — будто что-то сдвинулось, ещё не случилось, но уже близко. — Имя и фамилию вам сообщат позже, — добавил преподаватель. — Но сразу скажу: требования будут выше. Конечно, — подумал Тэхён. — А как же иначе. Он откинулся назад, скрестил руки на груди и уставился в окно. Сигарета, утренний незнакомец, его голос — всё это почему-то всплыло в голове одновременно. — Ерунда, — пробормотал он себе под нос. Он ещё не знал, насколько ошибался. *** Аудитория постепенно стихла. Старый преподаватель писал на доске мелом — медленно, с нажимом, будто каждое слово требовало усилия. Мел скрипел, оставляя неровные буквы. «Свобода воли и социальные рамки». Тэхён смотрел на надпись, прищурившись. Нога покачивалась под партой — привычка, когда он начинал раздражаться или, наоборот, слишком вовлекался. — В обществе, — начал преподаватель, поворачиваясь к аудитории, — каждый занимает определённое место. И это место во многом определяет наш выбор. Тэхён тихо хмыкнул. — Кто-нибудь хочет прокомментировать? — спросил преподаватель, уже заранее уставшим голосом. Несколько секунд тишины. Кто-то делал вид, что срочно записывает. Кто-то уткнулся в телефон под партой. Тэхён поднял руку. Не резко — лениво. Как будто делал одолжение. — Да, Ким, — вздохнул преподаватель. — Слушаем. — А если человек отказывается принимать это место? — спросил Тэхён. Голос спокойный, но в нём уже чувствовалось напряжение. — Это всё ещё «социальный порядок» или просто удобная клетка? В аудитории кто-то тихо присвистнул. Преподаватель поправил очки. — Мы говорим о системе, а не о личных предпочтениях. — Так система важнее личности? — Тэхён наклонил голову. — Или мы просто так оправдываем то, что не хотим ничего менять? Несколько студентов обернулись. Кто-то заинтересованно, кто-то с явным: ну вот, опять он. — Вы упрощаете, — ответил преподаватель. — В иерархии есть смысл. Она обеспечивает стабильность. — Для кого? — тут же отозвался Тэхён. — Для тех, кто наверху? Он не повышал голос. И в этом было самое раздражающее. Преподаватель поджал губы. — В нашем обществе роли биологически обусловлены, — сказал он. — Альфы, беты, омеги — и это автоматически делает одних главными, а других удобными? — перебил Тэхён. В аудитории повисла тишина. Кто-то нервно закашлялся. — Я не это имел в виду, — раздражённо сказал преподаватель. — Но это именно так звучит, — пожал плечами Тэхён. — Если мне с рождения говорят, кем быть, где здесь выбор? Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Взгляд — прямой, цепкий. Ни капли извинения. — Ким, — голос преподавателя стал жёстче, — философия — это не бунт ради бунта. — А если это не бунт? — тихо спросил Тэхён. — А просто отказ соглашаться? На секунду преподаватель замолчал. Потом отвернулся к доске. — Запишите определение свободы воли по Канту, — сухо сказал он. — Продолжим без лирики. По аудитории прокатился шёпот. Тэхён усмехнулся и всё-таки открыл тетрадь, хотя писал медленно и неохотно. Он чувствовал на себе взгляды — раздражённые, заинтересованные, восхищённые. Ему было всё равно. Если философия не задаёт неудобных вопросов, — подумал он, выводя кривые буквы, — тогда зачем она вообще нужна? Он не знал, что совсем скоро найдётся человек, который не станет уходить от этих вопросов. И который будет смотреть на него не как на проблему — а как на аргумент.