Глаза

Десятое октября. Этот день должен был стать праздником. Днем, когда в доме Намикадзе появится еще один голос. Но с самого утра в воздухе висела тяжесть. Плотная, липкая, как перед грозой, которая никак не может разразиться. Уми стояла у окна. Она видела, как отец надевает плащ. Его движения были точными, сухими. Он больше не улыбался. — Пора, — тихо сказал он. Кушина тяжело опиралась на его руку. Она была бледной, пот блестел на лбу, но глаза… в них горел тот самый огонь, который ничем нельзя было потушить. Она остановилась перед Уми. — Эй, — Кушина протянула руку и коснулась щеки дочери. — Присматривай тут за всем. Скоро мы вернемся. Вчетвером. Уми поймала ее руку. Пальцы матери были холодными. — Мам… я… — голос подвел ее. — Будь осторожна. Пожалуйста. Кушина улыбнулась — в последний раз так, как раньше. — Я — Узумаки Кушина. Меня так просто не возьмешь, даттебане! Минато кивнул Уми. В его взгляде была безмолвная просьба. Помни свое обещание. Оставайся в безопасности. Вспышка золотого света. И комната опустела. * Убежище было глубоко под землей. Стены из холодного камня, тусклые лампы, двое шиноби в масках АНБУ у входа. Они стояли неподвижно, как статуи. Уми сидела на жесткой скамье, обхватив колени руками. Она пыталась сосредоточиться на дыхании, как учил Какаши. Но внутри всё кричало. Она чувствовала это. Где-то там, далеко, печать ее матери ослабевала. Она чувствовала, как во тьме шевелится что-то огромное, злое, древнее. Прошел час. Два. Тишина в убежище стала невыносимой. И вдруг — мир содрогнулся. Это не было землетрясением. Это был удар такой силы, что даже глубоко под землей зазвенели камни. Один из АНБУ резко обернулся к выходу. — Что это? — спросила Уми, вскакивая. Он не ответил. А потом пришел звук. Рев. Он не был человеческим. Он не был звериным. Это был крик самой ненависти, разорвавший ночное небо Конохи. Уми почувствовала, как по коже прошел жар. Воздух в убежище вдруг стал пахнуть гарью и чем-то металлическим. Кровью. — Оставайтесь здесь, — бросил АНБУ и исчез в вихре листьев. Второй остался, но его рука дрожала на рукояти меча. Уми подошла к узкой щели выхода. Небо… небо больше не было черным. Оно было красным. Ядовито-оранжевое зарево поглотило Коноху. Огромные тени метались по стенам зданий. Крики людей доносились даже сюда, приглушенные расстоянием, но полные ужаса. И среди этого ужаса Уми почувствовала две вспышки чакры. Одна — чистая, быстрая, как молния. Отец. Вторая — угасающая, слабая, но всё еще теплая. Мать. — Они там, — прошептала она. Ее обещание жгло ей грудь. «Оставайся в убежище, что бы ни случилось». Но она видела, как над деревней поднимается огромный девятихвостый силуэт. Она видела, как рушатся дома. Она знала: отец сейчас делает невозможное. Она знала: мама сейчас умирает. Уми посмотрела на свою ладонь. Ту самую, которой она касалась живота матери. «Я нагрею этот мир», — обещала она. — Прости меня, папа, — прошептала она. Она не побежала к Лиссу. Она знала, что там она — лишь помеха. Она побежала туда, где чакра матери мерцала последним, отчаянным светом. Вокруг был хаос. Люди бежали, шиноби прыгали по крышам, вопли раненых разрывали воздух. Но Уми ничего этого не видела. Она видела только одну точку впереди. Она продиралась сквозь толпу, сквозь дым и искры. И вдруг — всё стихло. Она оказалась на окраине. Там, где земля была выжжена. В центре, пригвожденный к земле огромным когтем, стоял… нет. Минато и Кушина. Они стояли вместе. Сквозь них проходил коготь зверя. Уми замерла, не в силах сделать даже вдох. В колыбели, прямо перед ними, лежал маленький сверток. Он плакал. Громко. Настойчиво. Словно пытался перекричать саму смерть. Минато обернулся. Его лицо было залито кровью, но когда он увидел Уми, в его глазах не было гнева за нарушенное обещание. Там была только бесконечная, разрывающая сердце печаль. — Уми… — его голос был едва слышен. Она упала на колени в нескольких шагах от них. Мир рушился. Свет лампы на столе, запах рамена, смех на кухне — всё это превращалось в пепел прямо сейчас. — Подойди… — выдохнула Кушина. Ее красные волосы разметались по земле, смешиваясь с кровью. Уми подползла ближе. Она видела, как жизнь уходит из них. Каждую секунду. — Слушай меня, — Кушина из последних сил потянулась к ней. — Наруто… твой брат. Помни… люби его. Корми вовремя. Следи… чтобы он не простудился. Минато прикрыл глаза. — Уми… защити его. Теперь… это твое обещание. — Нет! — закричала она, и слезы наконец хлынули из глаз. — Нет, не оставляйте меня! Пожалуйста! Минато улыбнулся. Так же, как тогда на веранде. Спокойно. Без усталости. — Ты справишься. Ты — наша дочь. Последний выдох. Золотая вспышка запечатывания. И тишина. Остался только крик младенца. И Уми, сидящая в пыли перед телами своих родителей. Небо над Конохой начало светлеть. Но для Уми солнце в этот день так и не взошло. Она протянула дрожащую руку и коснулась свертка. — Наруто, — прошептала она сквозь рыдания. — Я здесь. В ту ночь Уми Намикадзе перестала быть ребенком. Она стала единственным теплом, которое осталось у этого мальчика в холодном, изменившемся мире.