Вдребезги

Они возвращаются домой под утро, и уставший Цинсюань, распластавшись на Хэ Сюане, засыпает моментально. Под его мерное сопение, вслушиваясь в мерный стук его сердца, Хэ Сюань тоже засыпает практически сразу. Не поверхностным сном, какой у него часто бывает в последнее время, а очень глубоким. Словно бездна затянула его в свои глубины и решила не дать и шанса выбраться. Пробуждение у Хэ Сюаня тяжёлое. Ещё на пограничье между сном и явью он понимает, что что-то пошло не так, но никак не может разобраться, что именно. Вслепую шарит рукой по кровати, и сердце словно окатывает леденящим ужасом. Кровать пуста, Цинсюаня нет с ним рядом. Страх захлёстывает его с утроенной силой, и Хэ Сюань приказывает себе успокоиться. Он садится на кровати и думает, что наверное, Цинсюань проснулся раньше и отправился в кухню. Или сбежал от тебя сразу, как представилась возможность. Ты правда думаешь, что он когда-нибудь сможет по-настоящему простить убийцу своего брата? Смешно. Или ты пошёл дальше, и думаешь, что Цинсюань может тебя полюбить? Жалкий-жалкий Черновод, которому так не хватает тепла и заботы. Противно. Хэ Сюань встряхивает головой, отгоняя навязчивые мысли. Цинсюань не мог просто уйти, не мог оставить его, ведь… Или всё-таки мог? Хэ Сюань выходит из комнаты, даже не накинув халат. Ему плевать, единственное, что имеет значение — найти Цинсюаня. Противный голосок в голове усиливает все сомнения многократно, и Хэ Сюань останавливается посреди коридора, раздавленный внутренними противоречиями. Он прижимает ладони к вискам и думает, думает, думает. Ведь в прошлый раз Цинсюань пришёл сюда не к нему, он пришёл за головой Ши Уду. А остался с Хэ Сюанем рядом потому что… пожалел? Ты правда думаешь, что можешь вызывать в других хоть что-нибудь, кроме жалости? И отвращения. Так тянешься к нему, но забываешь, что ты на самом деле сделал. С чего бы ему выбирать тебя? Ведь в сухом остатке он ни разу этого не сделал, а твои мечты — пустое, за уши притянутое. — Он сохранил веер, — бормочет Хэ Сюань. — Он бережёт его, защищает мою жизнь. Адский хохот раздаётся у него в голове, которая начинает нещадно болеть. Потому что ты не оставил ему выбора, а Повелитель Ветров всегда был слишком благородным, чтобы позволить даже самому ущербному отродью просто сдохнуть. Перед глазами встаёт лицо Цинсюаня, взгляд, которым он смотрел на него долгие годы. В глазах Цинсюаня отражалось всё: забота, нежность, доверие, неприкрытое желание близости. Сколько бы Хэ Сюань его не отталкивал, Цинсюань всегда оставался рядом, учился обращаться с его колким характером, среди сотен небожителей по какой-то одному ему известной причине выбрал именно Хэ Сюаня и не отказывался от своего решения несмотря ни на что и вопреки всему. — Да-да, славные были времена, — усмехается голос внутри. — Но что было потом? Или ты забыл, Черновод? Забыл как на его глазах лишил жизни его дорогого брата? — Оправдываешь себя тем, что впал в безумство и совершенно себя не контролировал? Так ты человек или животное, Черноводное? — Конечно, животное, — хохочут в ответ. — Жалкое и грязное. Даже добивать жаль, пусть живёт и гниёт изнутри. — Заткнитесь, — шепчет Хэ Сюань. — Закройте свои поганые рты. — Столько лет прошло, но всё ещё прикрываешь свою трусость чем угодно: местью, справедливостью, голосами демонов внутри. Только правда заключается в том, Хэ Сюань, — голос язвительно подчёркивает его имя, — что бегаешь ты от самого себя. И вот незадача — далеко всё равно не убежишь. — Закрой пасть! — ревёт Хэ Сюань, наполовину принимая демоническую форму. Клыки давят на нижнюю губы, жабры за ушами жадно втягивают воздух, на руках блестит золотая чешуя. Мир искажается, краски вспыхивают пугающе ярко, сотни запахов давят на обонятельные рецепторы, а звуки вокруг по-настоящему оглушают. За окном ревёт море, и этот звук сводит с ума, заставляя голову взрываться от боли. Хэ Сюань обессиленно падает на колени, схватившись руками за голову. Всюду ему мерещится запах крови, оседающий металлическим привкусом на языке. Он забивается в ноздри, закупоривает жабры, липнет к гортани. Взревев, Хэ Сюань убирает руки от лица и пытается сфокусировать взгляд. На перепонках между пальцев виднеются красные разводы, Хэ Сюань моргает. Капли крови стекают по его пальцам, с мерным стуком падают на пол, собираясь около ног в кровавую лужу. Не в силах тонуть в этом красном мареве, Хэ Сюань обводит безумным взглядом помещение и начинает задыхаться. Цинсюань, распятый напротив него в цепях, кричит, кричит, кричит. Его крик эхом отражается от стен, множится, заставляя душу Хэ Сюаня метаться в агонии. Хочется освободить, помочь, спасти, вытащить Цинсюаня оттуда, но Хэ Сюань не может. Его что-то держит на месте, не позволяя подойти слишком близко, что-то тяготит. Он встряхивает головой, пытаясь вернуться в реальность, но слышит только яростный звериный рёв, от которого кровь стынет в жилах. В глазах Цинсюаня — первородный, всепоглощающий ужас, он бьётся в цепях и зовёт Мин И. Зовёт не того человека. Хэ Сюань рвётся к нему, пытается сделать шаг, оглушённый потребностью защитить от самого себя, но его ноги обо что-то запинаются, и Хэ Сюань опускает взгляд. Прямо перед ним — обезглавленное тело Ши Уду, и именно запах его крови витает в воздухе. Цинсюань захлёбывается слезами и безостановочно переводит взгляд то на тело брата, то на Хэ Сюаня. Хэ Сюань пытается ещё раз. Он делает шаг, протягивая к Цинсюаню руку, чувствуя, как ноги утопают в кровавом фарше, и слыша со стороны чей-то чудовищный хохот. Цинсюань взвизгивает на высокой ноте, отшатывается, и Хэ Сюань, наконец, понимает, что всё это время тянуло его к земле. В протянутой руке — голова Ши Уду, его застывшие глаза смотрят на Хэ Сюаня с выражением крайнего высокомерия, губы надменно кривятся. Кровь капает из оторванной шеи, растекается алыми разводами на коже, а Цинсюань продолжает истерично кричать и просить прощения. Хэ Сюань разжимает руку, выпуская проклятую голову, она с глухим стуком падает на пол. Ему всё же удаётся подойти к Цинсюаню, но увиденное заставляет его отпрянуть и глухо, ранено завыть. В расширенных от ужаса зрачках Цинсюаня отражается он сам — безобразный монстр, который хищно скалится, выставляя напоказ измазанные в крови зубы. Золотые глаза Хэ Сюаня горят животным, кровожадным и алчущим блеском, а в глазах Цинсюаня он видит безумие, отчаяние и парализующий до глубины души страх. Сознание рвётся на части в приступе отчаяния и боли, мир рассыпается вдребезги, знаменуя собой пепел и Смерть. Рвано выдохнув, Хэ Сюань приходит в себя. Он в панике начинает переворачивать ладони, пристально их рассматривает, но не видит следов крови. Он дёргается и ударяется затылком о стену. Перед глазами всё плывёт, но очертания помещения, наконец, обретают чёткость, и Хэ Сюань понимает, что всё ещё сидит в коридоре, а не в молитвенном зале, как ему казалось в бреду. В голове — звенящая тишина. Хэ Сюань с трудом поднимается на ноги, опираясь руками о стены. Ему нужно — жизненно необходимо — оказаться в проклятой кухне, ведь если Цинсюань действительно там, то это всё неправда, бред, разыгравшаяся паранойя, происки обезумевшего от боли рассудка. Путь туда кажется бесконечным, но Хэ Сюань заставляет себе передвигать ногами, которые его совсем не слушаются, и продолжает упрямо идти. Если Цинсюань там, хлопочет над завтраком, что-то бормоча себе под нос и заправляя выбивающиеся пряди за ухо, значит, последние четыре дня Хэ Сюаню не померещились, значит, они всё же могут попробовать начать с начала, значит, всё было не зря и выход действительно есть. Значит, Цинсюань от него не отказался, и они обязательно смогут всё наладить, они на самом деле предназначены друг другу судьбой, и ничто и никогда не сможет их разлучить. Смех Цинсюаня — звонкий, лёгкий, как дуновение ветра, заставляет душу Хэ Сюаня заходиться в благоговейном трепете, он как наяву видит его добрую улыбку, обращённую к нему и слышит ласковое «Хэ-сюн». Ладони горят, словно Цинсюань только что аккуратно касался его своими тёплыми руками, а плечо будто ощущает приятную тяжесть, какая бывает, когда Цинсюань начинает к нему прижиматься. Запах Цинсюаня заставляет его сердце волноваться, и Хэ Сюаня разрывает изнутри в приступе болезненной, щемящей нежности, направленной на человека, которого он безоговорочно принимает, хочет забрать себе и узнать про него всё, окружить заботой и теплом и больше никогда не причинять ему боль. Если Цинсюань сейчас в кухне, значит, его чувства взаимны, значит, он действительно выбрал Хэ Сюаня в итоге и тоже хочет построить с ним что-то тёплое и светлое, предназначенное только им двоим. Значит, Цинсюань нашёл в себе силы простить, узнать Хэ Сюаня настоящего, принять его и разделить с ним свою судьбу и вечность, как им и было предначертано. Ведь если нити судьбы настолько сильно связаны не только самой Жизнью, но и кровью, и Смертью; если они так сильно переплелись, запутались и уже никогда не смогут быть по отдельности, то глупо этому противиться, разве нет? Цинсюаня не оказывается в кухне. — Вот видишь, Черновод, он всё-таки ушёл, он бросил тебя. — Ты ему не нужен, никому не нужен. Стоило так долго обманываться тщетными ожиданиями? — Ты забыл самое главное, Черновод, — вкрадчивый шёпот заставляет волосы на затылке встать дыбом, Хэ Сюань уже знает, что будет нашёптывать ему очередной страх. — То, что ты сделал с ним после того, как он всё же решил дать тебе шанс. Произошедшее означает одно — Цинсюань ушёл, действительно его оставил, и все его слова про любовь на самом деле были лишь враньём, может даже самому себе. Ни один человек никогда не сможет простить то, что Хэ Сюань с ним сделал, и даже безграничное сердце Цинсюаня оказалось не в состоянии вынести случившегося. Хэ Сюань в ужасе закрывает руками лицо, он как наяву видит полные слёз глаза Цинсюаня после их близости, чувствует его отчаяние и страх. И это он, Хэ Сюань, сделал с ним, в очередной раз заставив невыносимо страдать, в очередной раз принеся чудовищную боль, такую, от которой никогда не будет возможно избавиться. — Как любить тебя после такого? — вторит его мыслям внутренний голос. — Как позволять тебе не то что находиться с ним рядом, но даже дышать с ним одним воздухом? С ним, с прекрасным Повелителем Ветра, жизнь и хрупкую душу которого ты разбил как стеклянную вазу? Осквернил и вымазал в грязи, своей собственной, от которой мало того, что тебе никогда не отмыться, так теперь ещё никогда не отмыться и ему? Хэ Сюань заново переживает тот день, когда Цинсюань ему отдался, он чувствует его прикосновения, поцелуи, ощущает его запах, в котором с самого начала были едва ощутимые кислые нотки страха, затопившие потом всё пространство, слышит его сбивчивый шёпот и голос, в котором было так много любви и нежности. — Нежности? Ты серьёзно, Черновод? Да это был банальный страх! Страх, безусловно, да, это был не просто страх, а настоящий ужас. Только вот… — Что? Думаешь, ты чем-то лучше тех ублюдков, которые его изнасиловали? Нежные прикосновения Цинсюаня. Глаза, в которых плещется доверие и любовь. Полные страсти стоны. Что-то не сходится. — Ты ведь с самого начала понимал, что он никогда не сможет тебя простить, никогда не сможет тебя принять. Ведь за все эти годы он даже не пытался, — давит голос внутри, а Хэ Сюань хватается за только что пришедшую ему на ум мысль. Что-то не так, уж слишком много чувств вкладывал Цинсюань в каждое взаимодействие с ним. И страх, страх Цинсюаня в тот момент был неправильный, иррациональный, и именно поэтому привёл тогда Хэ Сюаня в неконтролируемое бешенство. Потому что этому страху было там не место, он выбивался из происходящего, портил его своим приторно-кислым ароматом, не давал картинке собраться воедино. Страх, направленный не на Хэ Сюаня лично, а страх человека, который заново переживает ситуацию, травмировавшую его когда-то. Что-то, что сильнее чувств и голоса разума. Инстинкт, искусственно созданный обстоятельствами и ничтожными, отвратительными людьми. Голоса внутри продолжают его обуревать, давить, заставлять поверить в худшее, и Хэ Сюань, готовый уже сдаться под их натиском, улавливает запах Цинсюаня. Стойкий, свежий, означающий только одно — Цинсюань недавно был здесь. — Ты ведь с самого начала понимал, что он никогда не сможет тебя простить, никогда не сможет тебя принять. Ведь за все эти годы он даже не пытался, — продолжает разглагольствовать голос внутри, и на этих словах Хэ Сюань не может не признать очевидную фальшь. — Чушь. Пытался. Это я не позволял, — бормочет Хэ Сюань, пытаясь найти логичное объяснение происходящему. Он обводит глазами кухню и замечает тарелку с остывшей едой, заботливо оставленную на столе. — Заботливо? — усмехается голос внутри. — Да он просто решил задобрить кровожадное чудовище, выпотровшее его когда-то, и слинять, пользуясь случаем. — Всё это время усыплял твою бдительность, рассказывал что-то про свои чувства и принятие. — Лжец даже хуже тебя, его личины срослись с ним намертво. Такой же, как его богомерзкий брат. Устав слушать этот бред, Хэ Сюань пристально всматривается в тарелку с едой. Его любимое блюдо, которое Цинсюань приготовил сам, своими руками. Хэ Сюань ещё раз втягивает носом воздух, наполняя себя изнутри запахом Цинсюаня и чувствуя, как на душе становится спокойнее от осознания, что Цинсюань всё же здесь был. Уловив перемену в его состоянии, голоса внутри начинают наперебой вопить, то обвиняя Цинсюаня в предательстве и коварстве, то снова и снова взывая к тому, что Хэ Сюань не заслуживает ничего, только сгнить заживо и сгинуть. Хэ Сюань игнорирует этот истеричный визг, он пытается разобраться в многообразии звуков, окружающих Чёрные Воды. Использует духовные силы, чтобы установить связь с веером Цинсюаня, и, наконец, слышит его. Там, где Цинсюань сейчас находится, бушует море и совсем рядом раздаются характерные щелчки костей. Хэ Сюань, недолго думая, переносится на побережье своих владений, в то самое место, где они гуляли с Цинсюанем каждый раз, как возвращались в Чёрные Воды. И находит Цинсюаня именно там. В глубине души воцаряется настоящая буря эмоций: радость от того, что Цинсюань не бросил его, не ушёл, не предал; окрепшая, наконец, вера, что всё то хорошее, что между ними происходит, всё-таки правда; волнение и трепет, которые заставляют нежно трепетать влюблённое сердце. Но всё это враз схлынывает под волной беспокойства. Потому что Цинсюань сидит на коленях, обнимая костяную рыбу за череп, и его плечи дрожат. Потому что Хэ Сюань чувствует состояние своей рыбы, которую буквально разрывает от печали и беспомощности, какие бывают, когда наблюдаешь за чьим-то горем, будучи не в силах помочь. Потому что он слышит исповедь Цинсюаня, которая происходит прямо сейчас. — Я просто… — шепчет Цинсюань рыбе. — Я не знаю, что мне делать. Я очень скучаю о своём брате, невыносимо, но боюсь сказать об этом Хэ-сюну, потому что… Дагэ и я виновны во всех этих несчастьях, которые произошли с его семьёй, и это, наверное, единственная вещь, которую Хэ-сюн никогда не сможет мне простить. «Какой же ты дурак», — думает Хэ Сюань, не решаясь подойти ближе. Он понимает, что поступает сейчас неправильно, и это не совсем честный способ узнать то, что творится у Цинсюаня в душе, но решает дать ему выговориться, чтобы понять, что на самом деле происходит. Столкнуться с проблемами лицом к лицу и, наконец-то, их решить. Вместе. — Прошлое невозможно изменить, — шмыгая носом, продолжает Цинсюань, — но это очень больно — понимать, что два самых близких человека ненавидят друг друга до глубины души. А я люблю их, всем сердцем люблю! От этого признания дыхание у Хэ Сюаня перехватывает, он изо всех сил сдерживается, чтобы не подойти и не прижать Цинсюаня к себе, но остаётся на месте, прекрасно понимая, что это далеко не конец, а только начало. — Живя в Илине, я чувствовал себя ужасно, потому что люблю Хэ-сюна, и полюбил его задолго до того, как узнал правду. И после той ночи, когда дагэ умер, я понял, насколько сильно это чувство, потому что вместо ненависти, злости, отвращения, единственное, что я испытывал по отношению к Хэ-сюну — бесконечное понимание. Он хотел справедливости не столько для себя даже, а для своих близких, которых по нашей с дагэ вине настигла чудовищная судьба. А кто бы на его месте не хотел? За такое нельзя осуждать человека, за способ, может быть, можно, ведь все можно было решить иначе, не настолько жестоко, но за само стремление? Нет. Хэ Сюань застывает на месте как громом поражённый. Цинсюань действительно принимает его таким, какой он есть, на самом деле понимает, он не кривит душой, когда говорит так. В его словах нет ни капли лжи, и Хэ Сюаню становится невыносимо стыдно за все страхи, которые одолевали его ранее, за то, что он в Цинсюане сомневался, за то, что пытался убедить себя, что происходящее всего лишь пустышка, за то, что… — Но моё отношение к Хэ-сюну является чудовищным по отношению к дагэ. Подумать только, я всей душой желаю его убийцу, это даже звучит чудовищно! Как будто тоже делает меня виновным в его смерти, словно я оскверняю единственное дорогое и светлое, что было в моей жизни. Пачкаю грязью светлую память самого близкого мне человека. Человека, который пошёл на немыслимое преступление, и ради кого? Ради меня, ради моего счастья и блага. Словно я ни во что не ставлю ни его жизнь, ни его любовь и заботу. Словно я смею забывать, благодаря кому являюсь собой и, вообще, живу. Цинсюань качает головой и тяжело вздыхает: — Но ведь это не так. Я помню всё, чему он меня научил, я помню его, храню и берегу в своём сердце. Я не стал любить брата меньше, даже узнав, что он сделал. Да, мне не нравится его поступок, я считаю, что можно было поступить иначе, нужно было поступить иначе, но ведь и его я могу понять! Он защищал своего дорого и близкого человека, защищал свою семью, своего брата, в конце концов, которого очень сильно любил. Точно так же, как Хэ-сюн. И точно так же, как Хэ-сюн, можно было выбрать другой способ, чтобы меня защитить, но дагэ выбрал именно этот, а я не могу нести ответственность за его поступки и решения. Сравнение с Ши Уду неприятно бьёт по самолюбию, но в глубине души Хэ Сюань знает, что Цинсюань прав. И он, и Ши Уду действовали во имя самых близких и дорогих им людей, и единственная проблема была только в том, что в итоге они перешли дорогу друг другу. Цинсюань прекращает обнимать рыбу, отпускает её, но рыба не уходит, наоборот, кладёт свою голову ему на колени. Он рассеянно гладит её по черепу и невесело усмехается: — Учитель Вэй, внимательно выслушав меня однажды во время внезапной истерики, сказал очень правдивую фразу. Он сказал: «Ты понимаешь всех, Цинсюань, но почему-то никто не стремится понять тебя. Даже ты сам». И ведь он оказался чертовски прав! — восклицает Цинсюань внезапно, рыба заинтересованно поднимает голову. Он продолжает, обращаясь к ней: — Меня так долго съедала вина. За чувства, которые я не могу контролировать, да и, положа руку на сердце, не хочу контролировать, словно предавая этим брата. За то, что я не смог сказать Хэ-сюну правду в тот день, когда он меня выгнал, не нашёл в себе сил достучаться до него. «Ты не должен был! — хочет возмутиться Хэ Сюань. — Это я должен был хотя бы раз подумать о ком-то, кроме себя и своих страхов, смешанных с обидами, и постараться понять тебя, узнать, в чём на самом деле было дело!» — За то, что я пытался покончить с собой, — голос Цинсюаня звучит глухо. — За всё. Но ведь, — он запинается, — я всего лишь человек. Мы все люди. И дагэ, и Хэ-сюн, и даже я. Каждый из нас совершает ошибки и каждый из нас заслуживает прощения. Вот только, — говорит Цинсюань задумчиво, — мне всё чаще кажется, что прощения заслуживают все, кроме меня. «Да что же ты такое несёшь!» — Хэ Сюань, полный решимости утешить, наконец, Цинсюаня, делает к нему шаг, но следующие слова Цинсюаня заставляют Хэ Сюаня снова встать на месте. — Чувство вины в моей душе поднимается каждый раз, когда Хэ-сюн проявляет ко мне свою благосклонность, безграничной, чудовищной вины за то, что я отнял у него его счастливую жизнь и сейчас будто бы занимаю чужое место. Что он не со мной хочет быть на самом деле, а представляет рядом с собой другого человека, что он хочет быть вместе с ним, а я — всего лишь замена. Потому что именно из-за меня Хэ-сюн потерял свою семью, возлюбленную, всех своих родных и близких. Именно из-за меня вся его жизнь пошла под откос и закончилась настолько трагично. Я и только я виноват в том, что он так страдал и мучился все эти, и поэтому теперь, видя, как он ко мне относится, я буквально захлёбываюсь в чувстве вины. И в страхах. Порой мне кажется, что он возится со мной из жалости, а порой, что его нынешнее поведение — не более, чем хитрый план. От этих слов у Хэ Сюаня на душе становится невыносимо больно. Неужели Цинсюань настолько ему не верит? Неужели Хэ Сюань никогда не сможет исправить то, что когда-то совершил? — Я всё чаще ловлю себя на мысли, что снова придаю вещам не то значение, какое есть на самом деле. И тут же одёргиваю себя — ведь не просто же так он вернул мне золотое ядро брата и вверил свою собственную жизнь в мои руки. Я не знаю, я так запутался, и мне очень страшно. Однажды я уже поверил в то, что придумал сам, поверил в нашу близость и дружбу, а это оказалось всего лишь манипуляцией с его стороны, которую я только преумножал своими фантазиями. При воспоминании о прошлом Хэ Сюаню становится горько. Когда он играл свой спектакль ради мести и, не раздумывая, пустил Цинсюаня и его привязанность в расход, он даже не задумывался, что будет когда-нибудь так сильно жалеть о содеянном. Тем не менее сейчас он жалеет. И отчаянно хочет всё исправить. — Я никогда не смогу постичь этого человека, понять, что им движет, — продолжает Цинсюань свою мысль и снова повторяет: — А ещё я очень боюсь. Он относится ко мне так странно, что мне порой кажется, будто мои чувства взаимны, но ведь подобное невозможно! Может быть, если бы не наша история, такое отношение и поведение имели бы место быть, но то, что происходит сейчас… Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я боюсь, очень сильно боюсь, поверить в происходящее. Я боюсь, что ничего для него не значу, хотя все его поступки и слова сейчас говорят об обратном. Одно дело — любить человека невзаимно, а другое — когда есть надежда, пусть и смутная, на то, что подобное испытываю не я один. Всё ощущается ярче, острее, болезненнее. В такие моменты мне так не хватает брата, рядом с ним всё всегда ощущалось проще и понятнее, стабильнее. И именно сейчас я скучаю о нём сильнее всего, но не могу сказать Хэ-сюну об этом. Не потому что он не поймёт, а потому что это предательство по отношению к нему. Хэ Сюань, не в силах больше всё это выносить, громко зовёт: — Цинсюань! Цинсюань вздрагивает и оборачивается. В его глазах застывает изумление, и Хэ Сюань подходит к нему ближе. Он замечает на покрывале около Цинсюаня раскрытую книгу — трактат о золотом ядре — и флейту, которую тот вчера купил в Призрачном Городе. Картинка начинает складываться окончательно: скорее всего, Цинсюань проснулся утром и затосковал по своим почившим друзьям. Снова начал перечитывать книгу Вэнь Цин, чтобы хоть как-то ощутить её фантомное присутствие. Флейту, наверное, взял тоже поэтому, может, пытался научиться на ней играть в память о своём учителе. Цинсюань замечает его внимательный взгляд и начинает пояснять: — Прости, что я ушёл, Хэ-сюн. Я просто проснулся раньше тебя, приготовил завтрак, а ты всё не просыпался. Я не хотел тебя будить, вот и решил посидеть на берегу, и… — Ты ещё долго будешь скорбеть, Цинсюань, это нормально, — негромко замечает Хэ Сюань, продолжая внимательно его осматривать. Цинсюань от этих слов облегчённо выдыхает, будто боялся до этого, что Хэ Сюань осудит его за простую человеческую скорбь. Осознав это, Хэ Сюань качает головой и решает не ходить вокруг да около: — Я всё слышал, Цинсюань. Цинсюань растерянно на него смотрит, и Хэ Сюань начинает говорить: — Я простил тебя давно. — Цинсюань изумлённо округляет глаза, и Хэ Сюань продолжает: — И твои чувства к брату понимаю прекрасно, и, да, ты прав, Цинсюань, прошлое невозможно изменить. Его можно только принять и учиться жить с ним дальше. В нашей ситуации сложно судить, кто настоящее чудовище, мне в последнее время всё чаще кажется, что я. — Хэ-сюн, ты… — Дай мне закончить, — перебивает его Хэ Сюань. — Но я вижу, как ты ко мне относишься, и ты своим примером показываешь мне наглядно, что нет ничего непоправимого и пережить можно всё. Я не оправдываю себя и не прошу меня прощать. — Я давно тебя простил, — успевает сказать Цинсюань, а Хэ Сюань качает головой. — Я о другом. Я просто хочу, чтобы ты знал — я рядом, и я всегда на твоей стороне. Если ты смог найти в своём сердце благородство и силы переступить через то, что случилось, если ты смог понять меня, если ты до сих пор веришь в лучшее во мне — разве я могу поступить иначе по отношению к тебе? Твой брат — это твоя семья, и здесь моё отношение имеет второстепенное значение. — Но ведь… — снова подаёт голос Цинсюань, но Хэ Сюань кидает на него предупреждающий взгляд, и он замолкает. — Я не питаю особой любви к этому человеку, это невозможно, но я прекрасно могу понять, что им двигало. Так же как и ты понимаешь, что двигало мной. И поэтому, если ты хочешь навещать брата, мы будем делать это так часто, как тебе захочется. Если ты захочешь сделать для него семейный склеп и почтить его память — я буду тебе в этом помогать. — Хэ-сюн, — выдыхает Цинсюань, а Хэ Сюань говорит дальше: — Потому что мне важен ты, Цинсюань. Ты, а не мёртвые призраки прошлого. К чему мне всё то, что давно развеялось в песках времени, если у меня есть своё прекрасное настоящее? Глаза Цинсюаня начинают влажно блестеть, но Хэ Сюань уже не может остановиться: — Ты не замена кому бы то ни было, ты — другое, настоящее, моё. И я не смогу от тебя отказаться и никуда тебя не отпущу. Я хочу делать тебя счастливым, и дело тут не только в чувстве вины за то, через что я заставил тебя пройти, хотя и она тут тоже присутствует. Нет, дело здесь совсем в другом, и я про всё это говорю тебе с первого дня, как привёл тебя сюда. — Но это-то и странно, Хэ-сюн, твоё поведение меня удивляет, я совсем тебя не понимаю! — в сердцах восклицает Цинсюань, а Хэ Сюань усмехается: — Просты ты — сильный и смелый человек, а я — нет. Мне требовалось много времени, чтобы принять правду и разобраться в себе. За свою слепоту я заплатил чудовищную цену и не хочу её больше платить. И чтобы ты её платил, не хочу тоже. Он ненадолго замолкает, подходя к Цинсюаню. Цинсюань стоит, как окаменевшая статуя, а Хэ Сюань аккуратно берёт его за руку и проводит кончиками пальцев по щеке, заглядывая в глаза: — Я не говорю о том, чтобы оставить прошлое в прошлом, это неправильно. — Хэ Сюань делает паузу. — В конце концов, оно нанесло свой отпечаток на каждом из нас. Но я говорю о том, чтобы извлечь из него урок и больше не совершать ошибок. Почерпнуть то, что поможет нам построить наше настоящее и укрепить будущее. Да, это не будет просто. Но ведь у нас с тобой никогда не было просто, правда, Цинсюань? После этих слов Цинсюань отчаянно мотает головой, а потом вырывает свою руку. Хэ Сюань пугается, что наговорил лишнего, но Цинсюань внезапно обнимает его поперёк талии, лицом зарываясь ему в грудь. Опешив, Хэ Сюань не сразу соображает, куда деть руки, а потом прижимает Цинсюаня к себе. Они стоят какое-то время в тишине, слова кажутся излишними. Хэ Сюань гладит Цинсюаня по голове, когда тот подаёт голос: — Ты можешь отвести меня на могилу брата, Хэ-сюн?

***

Цинсюань похоронил голову Ши Уду у подножья горы, где Ши Уду когда-то постигал основы самосовершенствования. Хэ Сюань находит это место по-своему красивым. Он стоит поодаль, наблюдая, как Цинсюань молится за душу своего брата, а сам пребывает мыслями далеко. Он вспоминает, как ходил однажды в гости к Его Высочеству. Цинсюань в то время был в Илине всего несколько дней, а Хуа Чэн всё ещё не вернулся. Внешне Его Высочество тогда ничем не отличался от себя прежнего, только в его глазах можно было прочитать едва различимую грусть. — Как у вас получается до сих пор верить в его возвращение? — спросил Хэ Сюань тогда совсем не то, что хотел бы спросить. Его Высочество в ответ лишь легко улыбнулся и резонно заметил: — Сань Лан обещал вернуться. Он всегда держит своё слово. К тому же, Сань Лан столько лет верил в меня. Думаю, настал мой черёд поверить в него. Хэ Сюань тогда поразился, как легко Его Высочество произнёс это. Он не сомневался в словах Хуа Чэна ни минуты, даже мысли не допускал, что тот сгинул. Но это не мешало ему тосковать и ждать его возвращения. Хэ Сюань тоже тосковал, правда, надежды на то, что его человек к нему вернётся, не было вовсе. — Вы хотите узнать про Его Превосходительство? — в лоб спросил Его Высочество, а Хэ Сюань немного растерялся. — Я, — начал он, сам не понимая толком, зачем сюда пришёл и что хотел узнать. — Его Превосходительство в надёжных руках, господин Хэ. Вы можете не волноваться. — Он говорил что-нибудь обо мне? — слова сорвались с языка раньше, чем Хэ Сюань успел подумать. Его Высочество ответил сразу, будто ждал этого вопроса: — Немногое. И только хорошее. — Думаете, ему там будет лучше? И вот опять — Хэ Сюань задавал Его Высочеству слишком откровенные вопросы, которые волновали его непозволительно долго. В ответ Его Высочество лишь покачал головой и произнёс: — Я думаю, ему там помогут, господин Хэ. Но, если честно, я не знаю, где Его Превосходительству теперь будет лучше. Грустная интонация Его Высочества и неприкрытый намёк на ужас, случившийся с Цинсюанем дважды по его вине, взволновали Хэ Сюаня очень сильно тогда, и он поспешил уйти. И только сейчас до Хэ Сюаня дошёл смысл сказанных Его Высочеством слов. Он не обвинял Хэ Сюаня в том, что тот сотворил, а намекал на то, что Цинсюаню будет лучше именно с ним, а не в Илине. Сейчас, глядя на Цинсюаня, он испытывает небывалое доселе равновесие внутри. Он понимает, что Цинсюань никогда ни за что его не осудит, и всегда будет на его стороне. Цинсюань верит в него безоговорочно, и Хэ Сюань не может не ответить ему тем же. Он как никогда остро чувствует, насколько сильно они связаны Судьбой и, наконец, покоряется той мысли, что они в самом деле были друг другу предначертаны. Пусть и шли друг к другу по очень извилистой и опасной дороге. В голове вихрем проносятся отрывки диалогов, которые Хэ Сюань слушал через веер Цинсюаня, пока тот был в Илине. Это были действительно хорошие люди, которые Цинсюаню очень сильно помогли. Они заслуживают того, чтобы о них помнили, заслуживают почтения. И пусть похоронить их не представляется возможным, но кое-что ещё можно сделать. Хэ Сюань ещё раз обводит внимательным взглядом вишнёвый сад. Цинсюань закончил молитву, и сейчас стоит на коленях перед поминальным холмом брата, внимательно глядя перед собой. — Цинсюань, — окликает его Хэ Сюань негромко, боясь, тем не менее, потревожить раньше времени. Но Цинсюань сразу поворачивается на его голос и встаёт на ноги. Он подходит к Хэ Сюаню вплотную и вопросительно на него смотрит. — Как ты смотришь на то, — озвучивает Хэ Сюань свои мысли, — чтобы высадить здесь деревья в память о погибших в Илине? Глаза Цинсюаня радостно загораются: — Я думаю, что это прекрасная идея, Хэ-сюн. И дагэ не будет здесь одиноко, в такой-то хорошей компании. Цинсюань начинает рассуждать о том, какие деревья можно высадить, а Хэ Сюань берёт его под руку. Он внимательно слушает Цинсюаня, изредка вставляя свои комментарии. Они сходятся на том, что добудут саженцы в ближайшее время и вернутся сюда как можно раньше. Уже дома, лёжа в постели, Цинсюань спрашивает: — Как считаешь, Хэ-сюн, дагэ сильно меня ненавидит? Хэ Сюань на какое-то время задумывается. — Я думаю, — после недолгого молчания отвечает он, — что твой брат искренне желает тебе счастья. Он слишком сильно любил тебя, Цинсюань, чтобы всерьёз ненавидеть. И всегда хочется, чтобы дорогие люди были счастливы, и тогда уже не важно, нравится или нет то, как они счастливы и с кем. Ведь главное — это благополучие близких. — Спасибо, Хэ-сюн, — искренне отвечает Цинсюань. — Мне очень важно было это услышать. Цинсюань в этот вечер засыпает быстро, как, впрочем, и Хэ Сюань, утомлённый тяжёлым эмоциональным днём.