За кадром ненависти

Съёмки того дня стали изощрённой пыткой нового рода. Каждый дубль сцены пытки превращался в публичное, многократно повторяемое действо их личной тайны. Когда Хелена-Беллатриса прижимала её к холодному полу, Эмма чувствовала не только вес актрисы, но и память о том, как это тело двигалось над ней в темноте трейлера — не с жестокостью, а со страстной, захватывающей дух неторопливостью. В её крике теперь слышались отзвуки прошлых стонов, а в сжатии руки Хелены на её запястье угадывалось эхо иного, более нежного захвата. Хелена играла безупречно. Её Беллатриса была ещё более виртуозна, ещё более леденяще жестока. Но Эмма, находясь в сантиметрах от её лица, научилась читать микроскопические сигналы: едва заметное расширение зрачков, когда её собственный взгляд непроизвольно опускался на губы; лёгкий тремор в пальцах, держащих волшебную палочку, после особенно пронзительного крика; едва уловимый, тёплый выдох, когда их груди, по сценарию, на мгновение соприкасались. Это был тайный язык, понятный только двоим, разыгрываемый на виду у сотни человек. После окончания рабочего дня они не ушли вместе. Это было бы слишком очевидно. Эмма вернулась в трейлер, приняла душ, который не смог смыть с кожи ощущение чужих глаз и призрачных прикосновений. Она пыталась читать, отвечала на несколько электронных писем, уставилась в чёрный экран телевизора. Беспокойство было физическим, зудящим, как подкожная лихорадка. Стук в дверь прозвучал ровно в десять. Негромкий, но уверенный. Хелена стояла на пороге. Никаких бутылок пива на этот раз. Она была в длинном, тёмном пальто, под которым угадывался простой свитер и джинсы. На её лице читалась та же усталость, что и у Эммы, смешанная с твёрдой решимостью. — Можно? — её голос был низким, без эмоций. Эмма молча отступила, пропуская её внутрь. Дверь закрылась, и привычная тишина номера мгновенно стала густой, насыщенной невысказанным. — Ты… — начала Эмма, но не знала, что сказать. Ты как? Мы как? Что теперь? Хелена сняла пальто, бросила его на спинку кресла. Движения были резкими, почти злыми. — Сегодня было невыносимо, — выдохнула она, не глядя на Эмму, проходя к мини-бару. Она налила себе виски, не предлагая Эмме. Выпила залпом. — Каждый раз, когда я должна была причинять тебе боль… даже притворную… мои руки помнили, как они касались тебя иначе. Мой мозг отказывался работать. Я ненавидела каждую секунду. Она обернулась, наконец посмотрев на Эмму. В её глазах горел тот самый неистовый огонь, который Эмма видела у Беллатрисы, но теперь он был направлен внутрь, на саму себя. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, — тихо сказала Хелена. — Свою семью. Твой покой. Рабочую атмосферу. Это моя специализация. — Ты ничего не разрушаешь, — запротестовала Эмма, но звучало это слабо. — Врёшь, — отрезала Хелена. Она подошла ближе. От неё пахло виски, дорогими духами и холодной улицей. — Ты видела себя сегодня? Ты играла не Гермиону, ты играла девушку, которая горит изнутри. И все это видели. Все, кто смотрел на монитор. Режиссёр хвалил тебя за «невероятную, животную правду». Он не знал, в чём эта правда заключается. Она была так близко. Эмма видела мельчайшие трещинки на её помаде, тень усталости под глазами. — Так что же мы делаем? — прошептала Эмма. — Бежим прочь? Как ты предлагала утром? Хелена медленно покачала головой. Глаза её не отпускали. — Утром я была трусом. Теперь я просто… устала бороться. С этим. — Она сделала шаг вперёд, стирая последние сантиметры между ними. Её руки поднялись и мягко, почти с благоговением, легли на виски Эммы, пальцы вплелись в её влажные от душа волосы. — Я не могу дать тебе ничего хорошего, Эмма. Ни обещаний, ни будущего. Только вот это. Сейчас. Этот беспорядок. Этот грех. Этот… невероятный, мучительный огонь, который горит во мне только когда я смотрю на тебя. Её губы коснулись лба Эммы. Поцелуй был таким лёгким, что его можно было принять за дыхание. — Скажи «стоп», — прошептала Хелена ей в кожу, её губы обжигали. — Скажи «нет», и я уйду. И мы попробуем забыть. Я буду стараться. Клянусь. Но Эмма не могла сказать «нет». Она была поймана в ловушку этого голоса, этих рук, этой невыносимой, разрывающей её на части правды. Она не хотела обещаний. Она хотела именно этого — огня, беспорядка, этого человека, который смотрел на неё без прикрас, видя и её талант, и её наивность, и её постыдное, всепоглощающее желание. Вместо слов она сама нашла её губы. Этот поцелуй не был похож на прошлый, отчаянный и пьяный. Он был медленным, глубоким, исследующим. В нём была вся горечь виски, вся усталость дня и вся яростная нежность, на которую только были способны. Эмма вцепилась в свитер Хелены, притягивая её, впитывая её тепло, её вкус, её запах как противоядие от всего мира за дверью. На этот раз не было спешки. Было молчаливое, взаимное решение — если уж падать, то падать медленно, с открытыми глазами, запоминая каждую деталь. Хелена вела её к кровати, её поцелуи смещались к линии челюсти, к шее, к ключице, оставляя на влажной коже следы, которые завтра придётся скрывать под гримом. Её руки, такие уверенные и опытные, снимали с Эммы халат, а потом и футболку. Касания были то невероятно нежными, то почти грубыми, будто она боялась, что Эмма растворится. — Ты такая юная, — прошептала Хелена, глядя на неё, и в её голосе звучал не восторг, а почти боль. — Такая идеальная. А я… — Ты — та, кто я хочу, — перебила её Эмма, заставляя замолчать слова новым поцелуем. Она сама начала расстёгивать джинсы Хелены, её пальцы дрожали, но движения были решительными. Она хотела стереть эту печаль, эту сложность. Хотела, чтобы осталась только плоть, только жар, только этот момент. В тот миг, когда их кожа, наконец, соприкоснулась, дыхание застряло в груди у обеих. Это была не просто близость. Это было столкновение двух вселенных — неистовой, прожитой, знающей себе цену и трепетной, только открывающей свои глубины. Хелена казалась одновременно и сильной, и хрупкой. Каждый шрам, каждое изменение на её теле Эмма встречала поцелуем, как драгоценность. А Хелена, в свою очередь, открывала её, как редкую книгу, читая по реакции на свои прикосновения, находя те точки, от которых Эмма теряла дар речи и могла только глухо стонать, уткнувшись лицом в её шею. Воздух в комнате стал густым и горячим, пахнущим кожей, солью и желанием. Ладонь Хелены скользнула по животу Эммы, заставив её выгнуться, а потом опустилась ниже, к самому центру её дрожи. Эмма вскрикнула, когда пальцы коснулись её клитора, нежно и точно, не вторгаясь, а лишь описывая медленные круги, зажигая под кожей целую галактику нервных импульсов. — Хелена… — её имя сорвалось с губ Эммы как молитва и как требование. —Я здесь, — прошептала та в ответ, прижимаясь лбом к её виску, не прерывая плавных, гипнотических движений. — Я вижу тебя. Всю. Волны наслаждения накатывали все глубже. Эмма чувствовала, как влажность между её ног становится обильнее, как её тело само просится о большем. Она теряла опору, границы, чувствуя, как растворяется в этом прикосновении, в этом взгляде, полном такой огненной концентрации, что от него перехватывало дух. Её собственные руки скользили по напряжённой спине Хелены, цеплялись за её плечи, впивались в волосы. — Пожалуйста, — выдавила Эмма, уже не в силах формулировать мысли. Хелена поняла. Её пальцы, скользкие от её соков, мягко, но настойчиво вошли в неё. Один, затем два, заполняя её идеально, до самой глубины. Эмма застонала, её бёдра сами пошли навстречу этому вторжению. Ритм, который задала Хелена, был неторопливым, глубоким, выворачивающим наизнанку. Каждый толчок её пальцев попадал точно в цель, трогая какую-то внутреннюю пружину, от которой по всему телу Эммы расходились волны электрического огня. Одновременно её большой палец продолжал свою виртуозную работу снаружи, нажимая на её клитор с такой выверенной силой и скоростью, что мир вокруг начал терять чёткость. Оргазм подкрался неожиданно и обрушился всей своей мощью. Он начался с глубокого спазма в животе, сжавшего пальцы Хелены внутри, и вырвался наружу огненным взрывом, который выгнул тело Эммы дугой. Она закричала, но крик был поглощён губами Хелены, которая поймала его в поцелуй. Конвульсии били по ней, долгие и сладкие, выжимая из неё всё, оставляя только пустоту, наполненную сладким онемением и гудящим эхом удовольствия. Долгие мгновения Эмма могла только лежать, слушая бешеный стук своего сердца. Она чувствовала, как Хелена медленно вынимает пальцы, как её ладонь нежно гладит её дрожащее бедро, а губы касаются века. Она открыла глаза, встретившись со взглядом, в котором смешались нежность, усталость и всё тот же огонь. И тогда она потянулась к Хелене уже без тени сомнения. Когда первая, сокрушительная волна отступила, оставив тело Эммы слабым и звучным, как натянутая струна, в комнате повисло звенящее молчание. Звучало лишь их прерывистое дыхание. Хелена медленно отстранилась, чтобы взглянуть на неё. Её глаза, темные и глубокие, изучали размытые черты Эммы, румянец, разлившийся по груди и щекам. Палец с шершавой подушечкой провел по влажной коже Эммы от нижней губы вниз, по подбородку, вдоль трепетной линии шеи, остановившись в ложбинке между ключицами, где бешено стучал пульс. Но Эмме было не до созерцания. Жар, растекшийся по её жилам, не утихал, а лишь преобразовывался в новое, нетерпеливое желание — желание не только получать, но и отдавать. Она хотела стереть эту тень с лица Хелены, хотела услышать, как сломается её контроль, почувствовать, как дрогнет её опытная, уверенная рука. Не говоря ни слова, Эмма перевернулась, заставляя Хелену оказаться под ней. Та ахнула от неожиданности, и в её глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся искрой азарта. Эмма, опираясь на локти по бокам от её головы, нависла над ней. Её распущенные волосы упали шелковистым занавесом. — Моя очередь, — прошептала Эмма, и её голос звучал хрипло и непривычно низко. Её поцелуи начали медленное, методичное путешествие. Она повторяла путь Хелены, но на своём собственном, неуверенно-настойчивом языке. Её губы коснулись лба, век, где бился мелкий нерв. Её язык обрисовал раковину уха, заставив женщину под собой глухо вздохнуть и вцепиться пальцами в простыни. Эмма спускалась ниже. Её губы скользнули по напряжённой линии челюсти, нашли яремную впадину и задержались там, чувствуя под собой бешеный ритм жизни. Она слышала, как участилось дыхание Хелены, как напряглись мышцы её живота, когда Эмма провела по ним ладонью, ощущая под пальцами старые, почти невидимые шрамы. — Эмма… — её имя сорвалось с губ Хелены как предупреждение и как мольба. Но Эмма не останавливалась. Её поцелуи и прикосновения языка стали более смелыми, более влажными. Она исследовала каждый сантиметр, каждую реакцию. Её грудь мягко прижималась к бедру Хелены, и это двойное касание — горячей кожей к коже — заставляло обеих содрогнуться. Руки Эммы скользили по бокам, ощущая мощь и одновременно удивительную женственность её тела. Пальцы наткнулись на старый, неровный шрам на ребре. Эмма без колебаний прикоснулась к нему губами, почувствовав, как под ней вздрогнуло всё тело Хелены. — Не надо, — резко выдохнула та, пытаясь отстраниться. — Это некрасиво. — Это часть тебя, — возразила Эмма, не отрывая губ. Она целовала шрам с такой же нежностью, как и все остальное. — И для меня это красиво. Что-то сломалось в сдержанности Хелены после этих слов. Её руки поднялись, вцепились в волосы Эммы уже не для того, чтобы направлять, а чтобы удерживать, прижимая её лицо к своей груди. Глубокий, сдавленный стон вырвался из её груди, когда губы и язык Эммы нашли один из её сосков. Она не просто принимала ласки, она отдавалась им с такой яростной уязвимостью, которую, Эмма была уверена, мало кто видел. Вдохновленная этой реакцией, Эмма продолжала свой путь вниз. Её ладони скользнули по узким бёдрам, почувствовали дрожь в мышцах. Она вдыхала её запах здесь, в самом интимном месте — густой, острый, опьяняющий аромат чистого желания, смешанный с её собственным. Впервые в жизни Эмма делала это, но её вело не знание, а чистое, неистовое чувство. Она прикоснулась губами к внутренней поверхности бедра, почувствовала, как мышцы Хелены напряглись до предела. — Детка… подожди… — Хелена пыталась что-то сказать, но слова потеряли смысл. Эмма не стала ждать. Она позволила инстинкту вести себя. Её язык нашел тёплую, влажную мягкость её половых губ. Первый же медленный, неуверенный, но полный решимости ласкающий движениe её клитора заставил Хелену резко выгнуться, подавившись криком. Её руки сжались в кулаки в волосах Эммы, не отпуская, не отталкивая, а лишь удерживая на месте, словно боясь, что та остановится. Эмма открыла для себя новый язык. Язык вкуса, звука, тактильных ощущений. Она слушала сломанное дыхание, прерывистые стоны, своё имя, которое Хелена повторяла как заклинание. Она чувствовала, как тело под ней отзывается на каждое движение, каждое изменение ритма. Её собственная потребность разгоралась с новой силой от этого — от власти, от возможности довести эту сильную, сложную женщину до полной потери контроля. Она ускорилась, найдя интуитивно тот маленький, скрытый узел её клитора. Ответ был оглушительным. Хелена задрожала, её бёдра приподнялись, прижимаясь к лицу Эммы. Её крик, когда он наконец вырвался, был низким, хриплым, полным такого неприкрытого, сырого наслаждения, что у Эммы самой перехватило дыхание от восторга. Она чувствовала, как тело Хелены бьётся в мощных, долгих судорогах оргазма, и продолжала свои ласки, мягко, настойчиво, пока последние отголоски не стихли, сменившись глубокой, полной дрожью. Когда Эмма, наконец, поднялась, её губы и подбородок были влажными. Она встретилась с взглядом Хелены. В тёмных глазах не осталось ни тени печали или сложности. Там было только опустошение, чистота и что-то очень похожее на благоговейный ужас. По щеке Хелены скатилась слеза. Не говоря ни слова, Хелена потянула её к себе, в объятия, которые были теперь нежными и защищающими. Их тела сплелись, кожа к коже, всё ещё влажные, горячие, дышащие в унисон. Лоб Хелены прижался к её плечу. — Боже, Эмма, — она выдохнула в её кожу, и её голос звучал разбито и непривычно юно. — Ты… ты что со мной делаешь? Эмма не ответила. Она просто притянула ее ближе, чувствуя, как ее собственное сердце колотится в такт сердцу Хелены. За дверью все еще существовал мир, со своими правилами, опасностями и условностями. Но здесь, в этой постели, пахнущей сексом, потом и правдой, не было ничего, кроме них двоих, огня, который они разожгли, и медленного, осознанного падения, на которое они теперь обреченно и радостно согласились. Падения, которое только начиналось. Они не говорили о любви. Это слово было бы кощунством здесь, в этой комнате, построенной на лжи всем и вся. Говорили другие слова — шёпотом, срывом голоса, на разных языках. Потом лежали в тишине, сплетённые, слушая, как бьются два сердца — частое, молодое и более медленное, уставшее. Свет от уличного фонаря за окном рисовал на потолке причудливые тени. — Завтра будет ещё хуже, — наконец сказала Хелена, её голос звучал приглушённо в темноте. — Знаю, — ответила Эмма, прижимаясь к ней ближе, вдыхая запах их смешанных тел. — Но сегодня… сегодня того стоит. Хелена не ответила. Она лишь крепче обняла её, и в этом объятии было всё: и благодарность, и отчаяние, и принятие неизбежного падения. Они не строили планов. Они просто существовали в этом хрупком, украденном у мира «сейчас», зная, что завтра им снова придётся надевать маски и играть врагов под ярким светом софитов, с новым, невыносимым знанием, спрятанным под кожей. Следующие дни выстроились в странный, изматывающий ритм. Днём — ледяной камень Малфой-мэнор, крики, боль, профессиональная дистанция, которую они держали с почти военной выдержкой. Эмма научилась разделять себя: её сознание проживало ужас Гермионы, а где-то в глубине, в самой что ни на есть физической памяти клеток, тлел жар от прикосновений, случившихся ночью. Иногда, в перерыве, их взгляды встречались через павильон — коротко, остро, как укол. И этого было достаточно, чтобы кровь снова прилила к щекам. Ночи же принадлежали только им. Они стали мастерами конспирации. Никогда не уходили вместе. Использовали разные входы в отель. Их встречи были лишены какой-либо романтики — это были голодные, отчаянные свидания, больше похожие на попытку доказать самим себе, что эта связь реальна, что она не мираж, рождённый адреналином съёмок. Однажды ночью, когда дождь стучал по окну трейлера Хелены, всё пошло не так. Обычно их молчаливое соглашение подразумевало избегание болезненных тем. Но в этот вечер Хелена была особенно замкнутой и резкой. Её прикосновения были почти механическими. — Что случилось? — наконец спросила Эмма, прикрываясь простынёй. Хелена, сидя на краю узкой койки спиной к ней, закурила. Дым заклубился в тесном пространстве. — Тим звонил, — коротко бросила она. — Дети спрашивали, когда я вернусь. Сказала, что съёмки затягиваются. — Она горько рассмеялась. — Величайшая роль моей жизни. Лгуньи и предательницы. Эмма почувствовала, как её желудок сжался в холодный комок. — Хелена… — Не надо, — резко оборвала её та. — Не надо слов утешения. Ты не можешь меня утешить. Ты — причина. И лекарство одновременно. Проклятый парадокс. Она обернулась. Её лицо в полумраке было искажено настоящей мукой. — Ты знаешь, что самое ужасное? Я не чувствую раскаяния, когда нахожусь здесь. С тобой. Раскаяние приходит после. Оно сидит во мне, как камень. Но когда я вижу тебя… этот камень тает. И я снова готова на всё. Какая же я отвратительная. Эмма поднялась и, не обращая внимания на простыню, опустившуюся на пол, подошла к ней. Взяла сигарету из её дрожащих пальцев и затушила. Затем, нежно, но решительно, взяла её лицо в свои ладони. — Я не прошу тебя выбирать, — сказала Эмма тихо, но чётко. Её собственный голос удивил её — в нём звучала не юношеская неуверенность, а какая-то новая, взрослая твердость. — И не прошу лгать. Я просто… есть. И то, что происходит между нами — это не только «грязный секрет». Для меня это… откровение. Ты для меня — откровение. Даже в этом беспорядке. Даже в этой боли. Хелена смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых блестели непролитые слёзы. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не представляешь, каково это — разрываться на части. Любить свою семью и… жаждать другого человека так, что это сводит с ума. — А ты думаешь, мне легко? — в голосе Эммы прорвалась накопленная горечь. — Я смотрю на тебя днём, на ту силу и уверенность, которые ты излучаешь, и восхищаюсь тобой. А потом прихожу сюда и вижу, как ты страдаешь из-за меня. Я чувствую себя вором. И соучастником. И я не знаю, что хуже. Они стояли так, обнажённые и уязвимые, не в физическом, а в самом что ни на есть духовном смысле. Дождь бил в окно, как будто пытался вломиться внутрь и смыть весь этот грех. Первой сдалась Хелена. Она обхватила Эмму за талию, прижалась лицом к её груди. Её плечи слегка вздрагивали. — Прости, — прошептала она. — Прости, что втянула тебя в это. Ты заслуживаешь лёгкой, светлой любви. Как в кино. А не… этого. Эмма опустила губы на её макушку. — Я ненавижу лёгкие и светлые вещи в кино, — сказала она. — Я всегда предпочитала сложных героев. Тех, у кого тёмные стороны. Тех, кто ломается, но продолжает идти. Хелена подняла на неё взгляд. И в этот раз в её глазах не было ни вызова, ни отчаяния. Была только усталая, беззащитная нежность. — Я так боюсь сломать тебя, — призналась она. Эмма в ответ просто поцеловала её. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё своё недавно обретённое мужество и всю свою, возможно, глупую, но непоколебимую верность этому чувству. На этот раз, когда они оказались в постели, не было спешки, не было отчаяния. Было медленное, почти меланхолическое исследование. Как будто, признав вслух всю глубину бездны под ногами, они обрели странное спокойствие. Они знали, что падают. И решили падать вместе, следя друг за другом в этом падении.